Сергей Вацлавович Малицкий 
Достояние павших

Приют окаянных – 2

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42649819SelfPub; 2019
Аннотация

Они не были близки, но, помогая друг другу, вырвались из пыточных застенков и унесли две великие ценности. Одна из них – ребенок. Ценой собственной жизни им удалось спасти его. Но он все еще в опасности. История мальчика, которому было больно.На обложке гравюра Улисса Альдрованди из книги «История чудовищ».

Пролог. Нож

Собственных детей весельчак Фомх заиметь не успел. Возился в кузнице жилистый мальчишка лет десяти, но чужая кровь являла себя с первого взгляда; никак не мог щуплый черныш с длинным носом и печальными глазами оказаться сыном рыжего и коренастого весельчака-кузнеца. Тем более что рано умершая и не оставившая Фомху детей жена тоже была рыжей и широкой в кости. Да и появился подопечный у кузнеца не сразу, а года через два после начала его вдовства. Вовсе еще мальцом спрыгнул видно с какого-то обоза, отбился от табора или еще как, но зашел в кузницу, стряхивая с ветхой одежонки снег, поклонился, буркнул что-то, подождал секунду-другую, взялся заледеневшими от мороза пальцами за веник, чтобы подмести земляной пол, за совок для углей, за мусорную корзину и только потом попросил кусок хлеба. Сгрыз его, запивая холодной водой из бадьи, и полез сметать паутину со стен, не обращая внимания на вылупившего глаза Фомха, да так и прирос, хотя вроде и разговора о приюте с ним никакого не было. Прикорнул тут же на связке болотного ивового прута, а уж на второй день Фомх сам его в дом отнес. Еще ведь и слезы глотал, когда ощутил, взяв на руки мальчишку, что и веса-то в нем никакого нет. А тому до собственной немощи словно и дела не было; как в первый день за веник ухватился, уже считай, что и не выпускал его, и другой работы не чурался, да так, что даже время для отдыха у кузнеца образовалось, а ведь по первости малыша и видно не было из-за наковальни. Так что чужой человек, конечно, неразумный малолеток к тому же, но все одно – добрый напарник. Во всяком случае, к Фомху он обращался не иначе как «господин кузнец», а в ответ слышал обычно или веселое: «Держи хвост торчком, заморыш!» – или нетерпеливое: «Где ты, Тис, раздери тебя демон?» Впрочем, выкрикивал все это Фомх для собственного увеселения, потому как и заморышем худой и гибкий мальчишка вскоре перестал быть, и искать его не приходилось – вот он, всегда под рукой и на виду, а если не на виду, то на слуху – третий год позвякивает малым молотом или скрипит коромыслом мехов в кузнице.
Нельзя сказать, что Фомх вовсе отказался от мечты обзавестись собственными детьми. Каждую вдовушку, коих немало встречалось на оживленном тракте, привечал с радушием, да то ли неуемная веселость жениха их отпугивала, то ли близость Лиственной топи, что звенела гнусом за пригорком, но семейная жизнь у Фомха не складывалась. После очередной неудачи кузнец задумчиво скреб в затылке, разводил руками, вздыхал, а потом хлопал в ладоши и принимался посмеиваться над самим собой, успевая при этом и всякую конягу подковать, и проезжающую телегу по спросу подправить, а то и соорудить необходимый крестьянский или ремесленный инструмент. А уж сколько гвоздей и скоб он перековал для строительных нужд – тому и счету не могло быть.
С другой стороны – седи ны в рыжих вихрах кузнеца пока что лишь пробивались, здоровьем его боги не обидели, крыша над головой имелась, да и работа кипела, потому как немудрящих заказчиков не убывало. Так что, как ни прикидывай, а особых причин смывать с конопатого лица радостную ухмылку пока не наблюдалось. К тому же и тревоги вроде бы никакой не ожидалось ни со стороны дороги на Эайд, ни со стороны разворота на Ашар и близкого городишки Слаута, ни со стороны столичного Фиона и уж тем более от непроходимой Лиственной топи, как бы ни пугали ею друг друга в окрестностях. А то, что холод вдруг пробрал до костей в весеннюю теплынь, так мало ли тому могло быть причин? Может, просквозило ненароком?
И все-таки, если бы Фомх держал кузницу в городе, а то и в столице, а не в крохотной, приросшей к придорожному заведению деревеньке, его семейные затруднения разрешились бы куда быстрее. В проезжей-то кузнице хоть все пальцы обстучи, и на локоть земли в городе не заработаешь. Тем более весной и на исходе распутицы, когда дальние обозы до кузницы еще не доползли, а ближние не успели поиздержаться. Какие уж тут планы на лучшую жизнь. Впрочем имелась у кузнеца по поводу лучшей жизни одна лелеемая задумка и как раз сегодня пришел черед ее применить.
Поклонившись сияющему в небе весеннему солнцу, а также зеленым холмам, покосившемуся плетню, десятку бродивших возле плетня кур и гнилой телеге, подпирающей стену дома, Фомх осенил пузо священным кругом, повел плечами, стряхнул непонятный озноб, подтянул бечеву на портах, расправил рубаху, накинул на плечо холщевую суму и, крякнув, огласил двор праздничным рыком:
– Где ты, Тис, раздери тебя демон?
– Здесь я, господин кузнец, – высунул мальчишка из кузницы перепачканный сажей нос.
– Опять уголь переводишь? Смолу зачем брал? Одно баловство на уме. Смотри у меня! – погрозил было приемышу Фомх, но тут же расплылся в улыбке и с некоторым сомнением добавил. – Ладно. Будет у меня к тебе… один разговор. Но позже… – Кузнец похлопал по суме. – Я пока отойду на часок, надо в трактир заглянуть. Если там заедет кто или нужда какая… Ну, ты знаешь, что делать.
Тис перевел взгляд с как будто виноватого лица Фомха на его суму, но видно собственные заботы интересовали юного подручного больше, чем поход кого бы то ни было в трактир, поэтому мальчишка кивнул и исчез, вымолвив привычное: «Да, господин кузнец» – уже из кузнечного сумрака.
– «Господин кузнец», – довольно пробормотал Фомх и зашагал в сторону трактира, не в силах избавиться от ощущения, что впервые в жизни он делает что-то если и не подлое, то уж точно не вполне приличное даже для обычного придорожного кузнеца.

Деревенька Лиственница изначально была хутором, а если и вовсе не грешить против былого – трактиром. Наверное, предок нынешнего трактирщика прикинул, что сорок лиг от Слаута в сторону Эайда и Эдхара и есть тот самый утомительный дневной переход, в конце которого всякий путник захочет остановиться в уютном заведении, пропустить один-другой кубок хорошего вина, набить живот приличной стряпней да уснуть в мягкой постели. Насчет любви к мягким постелям хозяин заведения обманулся, поэтому в итоге ему пришлось довольствоваться стряпней и торговлей напитками, что, впрочем, позволило не только сводить концы с концами, но и «присоседить» к трактиру добрый десяток старателей, которые и образовали за десятилетия ту самую деревеньку. И веселый кузнец Фомх считался в ней если не старожилом, то уж точно одним из самых уважаемых людей. А то, что однажды он приютил мальчишку-сироту, этого самого уважения к нему только добавляло. Жаль только, что ни достатка, ни удачи от уважения не скапливалось. Даже на немудрящую кобылку не удавалось собрать, и это в то время, когда некоторые седлают такую красоту, что глаз не оторвать!
То и дело замедляясь, но все-таки протопав по взбитому в пыль проселку пару сотен шагов, кузнец остановился напротив трактира, пригляделся у коновязи к трем ухоженным жеребцам, сбруе которых мог позавидовать если и не каждый представитель конского племени, то уж без сомнения всякий всадник, второй раз окинул взглядом окружающие холмы, дома, марево над близкой топью, задрал голову к небу и на миг почувствовал, что видит все это в последний раз. Захотелось развернуться, броситься в кузницу, подхватить под мышку Тиса и бежать, куда глаза глядят. «Наверное, так и придется сделать, – решил он после недолгой запинки. – Но чуть позже. Где-нибудь через полчаса. Если все сладится».
Трактирщика в обеденном зале, который занимал половину древнего бревенчатого пятистенка, не оказалось. Окна были открыты, в проемы влетала весенняя свежесть, на полу прела разбросанная трава, из глубины дома доносился сладкий запах жареного лука и раздавалось звяканье посуды. Лавки блаженно сохли после недавней мойки. Все шло, как было заведено годами, даже двое молодых приказчиков, вполголоса высмеивающих кого-то за ближним из пяти столов, – не казались в диковинку, в придорожных трактирах менялись только лица, разговоры звучали одни и те же. Впору было выдохнуть и даже выкликнуть трактирщика, чтобы наполнил прошлогодним вином кубок, если бы не важное дело. Но и о деле Фомх умудрился на миг забыть.
За дальним столом сидела женщина. Одна, без сопровождения, одетая по-мужски, не богато, но и не бедно. На поясе у нее, скользя ножнами по лавке, висел небольшой меч, свернутый плащ лежал рядом, светлые волосы были стянуты в тугой узел на затылке. Она сидела ко входу спиной и, судя по движениям рук и головы, ела. «Лет двадцать-двадцать пять, не больше», – с проснувшимся интересом оценил прямую спину и тонкую талию Фомх, но тут же осекся, потому как незнакомка повернулась и вроде бы приветственно махнула ему рукой. Хотел было подумать кузнец, что старше женщина собственной спины, но не успел, – другая мысль вдруг втемяшилась ему в голову – «Мать Тиса». Втемяшилась и не отпускала, ни пока он отвечал кивком на взмах руки, ни пока проходил к столу и садился напротив, отмечая, что хоть и были тонки черты лица незнакомки, но ничем она не напоминала мальчишку, и в первую очередь не совпадала с ним цветом глаз и волос.
«Небо на золоте», – с непонятной тоской подумал Фомх о масти незнакомки, которая уже отодвинула блюдо и вытерла губы белой тряпицей, поэтому спросил ее грубо, как бы храбрясь: – Ты – Ала ин? Так ты женщина, что ли?
– А лаин, – поправила она, рассматривая кузнеца так, как рассматривают вещь, которую не собирались покупать, но уж больно низкая цена выставлена, как тут не взять? – Для кого-то и женщина… Где он?
– Кто? – не понял вопроса Фомх, вглядываясь в собеседницу, которая одновременно казалась и странно юной, и уже зрелой.
– Товар, – сузила взгляд женщина.
– А деньги? – заставил себя произнести нужные слова Фомх.
– Деньги? – как будто удивилась женщина. – Ах, деньги… Вот.
Она сняла с пояса кошель, развязала его и наклонила над плохо очищенным от пищи блюдом. Золотым ручьем потекли в жир и обглоданные кости монеты, поднимаясь горкой немыслимого богатства.
«Как это? – Оцепенел Фомх. – Как все это золото вместилось в маленький кошель? Или она из рукава сыплет? И где трактирщик? Не увидел бы, а то сразу вспомнит о моих долгах. И почему приказчики даже головы не поворачивают в нашу сторону? Неужели не слышат звона? Неужели не видят?»
– Где он? – повторила вопрос женщина, возвращая кошель на пояс. – Думаешь, я не могла перекусить в Слауте? Или заехала в вашу вонючую Листвянку из любопытства? Или полагаешь, что мои приказчики просто так объезжают окрестности?
«Точно, один из этих приказчиков тогда и был. Толстый, видать, пожрать мастак, и шрам у него на роже приметный. Да и второго встретишь – уже не забудешь, один клык поверх нижней губы. Значит, эти двое с ней. И лошадей три. Все сходится. А я один. Вот ведь, засада какая! Надо было позвать кого-нибудь из деревни… Коновала или пекаря… Но тогда делиться бы пришлось».
– Не ты ли сказал на днях, что у тебя есть то, что мне нужно? Вот деньги. Тысяча золотых. Где товар?
– Здесь, – с трудом разомкнул губы Фомх. – Но товар не мой…
– Не твой? – подняла брови женщина. – Впрочем, конечно не твой. А чей?
– Одного парня, – с натугой прокашлялся Фомх, не сводя взгляда с горы золота. – Конечно, если это – то самое… Ну, в смысле, древний нож с черным каменным диском на гарде тот самый. Если то, тогда я… поговорю с ним. Думаю, он согласится его продать. Я уговорю его… За тысячу золотых. Я ему другой… я ему десять таких ножей смастерю! Я хороший кузнец! Таких поискать…
– Показывай, – процедила сквозь стиснутые зубы женщина.
– Конечно, – заторопился Фомх. – Сейчас-сейчас.
Он сдвинул дрожащими руками суму на живот и достал продолговатый сверток. Развязал узлы на шнуровке, сдернул промасленную льняную тряпку, развернул неровный лоскут свиной кожи, стал осторожно снимать кожу потоньше – ветхую, плохо выделанную, потрескавшуюся на сгибах, с запахом тлена.
– Так я и знала, – прошептала женщина. – Своей плотью прикрыл. Как раз перед смертью. Поэтому я не могла проглядеть.
– Где вспыхивал, там и нашелся, – раздался чей-то сухой голос. – Любопытство их обычно и губит.
Фомх вздрогнул, вспомнил о трех лошадях, оглянулся, но никого не увидел; и приказчики все так же в отдалении болтали о чем-то, и трактирщика все еще не было за стойкой; и откинул последний лоскут. Взгляду предстал на первый взгляд обычный, чуть кривоватый нож. Разве только сталь короткого, в ширину ладони, лезвия была странно темна, да и между ним и удобной костяной рукоятью, точно над усиками гарды в стальном пазу имелся диск из черного камня.
– Вот, – положил нож на стол Фомх. – Этот?
– Он! – выдохнула женщина.
– Он самый, – с удовлетворением произнес сухой голос, и нож вдруг поднялся со стола и стал медленно покачиваться и переворачиваться в воздухе. – Голодный…
– Что это? – в ужасе прохрипел Фомх, показывая на нож.
– Нож это, пока только нож… – успокаивающе прошептала женщина и перевела затуманенный непонятным блаженством взор на кузнеца. – Откуда он у тебя?
– Мальчишка, – помимо своей воли зачастил Фомх. – Приблудный. Лет девять ныне. Или чуть больше, или чуть меньше. Попросился в кузню года два назад. Мимо проходил… От голода падал. Зимой… Замерз бедолага. Родители погибли вроде, потом старик какой-то. Дед или кто – тоже погиб или умер. Мальчишка стал сиротой. Ну я и взял. Малыш же. Он еще говорил, что отец его кузнецом был. Да, может кое-что. Но все одно – малец еще. Меч себе выковать хотел. Говорил, что секрет знает. Какой там секрет? Ну, железо какое-то от утопших телег из топи тянул, чугунки перекаленные выискивал, больше года в кузне возился, а все одно – кроме ржавой полосы ничего не выковал. И то ведь, дитя. Но молотом ловко орудует. Хотя, что тот молот? Так, молоток. А нож при нем был, выходит. Я его один раз и развернул только. Не так давно. Тайком, мало ли, а то очень малец волновался, втолковывал мне, что нельзя отцовский нож разворачивать, о каких-то демонах твердил, но какие там демоны? Тысяча золотых, и никаких демонов. И забудем мы об этом ноже. Что он нам? Мы люди простые…
– Имя? – спросила женщина.
– Мое что ли? Или его? Тисом его зовут, – тряхнул головой, чтобы смахнуть со лба пот, Фомх, руки отчего-то не слушались кузнеца, – да его тут все знают. Шустрый малец. Отзывчивый. Только не смеется никогда. Да и в кости узковат.
– Не увидел его в кузнице, – раздался сухой голос. – Но это и хорошо. Если может закрываться, значит, все получилось. И он ведь сам по себе почти так же ценен как и нож, Алаин.
– Никто из нас не стоит и тысячной доли этого ножа, – выдохнула женщина.
– Из вас, – засмеялся голос. – Но Тис – это обманка. Другое у него имя.
– Да какое другое? – не понял Фомх. – Тис он. И кто это говорит?
– Закрой рот, – обожгла взглядом Фомха женщина и снова повернулась в пустоту. – А если убежал? Может, послать Гирека и Дурупа по свежему следу?
– Не спеши, – ответил голос. – Забудь о своих обидах. Хотя бы на время. Теперь главное – ничего не напортить. Хватит уже… портить. Теперь с ним нужно нежно. Какой бы меч он ни выковал, он уже воин. А может, и больше, чем воин. Он и так нам слишком дорого обошелся.
– Теперь я от него не отстану, – втянула воздух через стиснутые зубы Алаин. – Если бы я знала раньше… Ведь Глик увел Мэтт больше десяти лет назад. Интересно, догадывался ли, что она понесла? Уж не знаю, чем она его околдовала. Мы их искали шесть с половиной лет. Когда они погибли, ребенка с ними не было. Я вообще не была уверена, что он появлялся на свет. Файп был с нами! Он ничего не почувствовал!
– Только это тебя и извиняет. Взяла бы их живыми, и ребенок бы никуда не делся.
– Не удалось, – скривила губы женщина. – Мы и так потеряли многих в той схватке.
– Многих? – стал почти беззвучным голос. – А не всех ли? Лучших воинов!
– Я и сама была ранена, – побледнела женщина. – И никогда не забуду погибших, даже если мстить придется отпрыску Глика и Мэтт. Но Мэтт была едва ли ни лучшей в Ардане!
– Лучше тебя? – добавил ехидства в тон голос.
Замерла Алаин, скрючила пальцы, словно ловчая птица, вцепившаяся в рукавицу сокольничего, задохнулась от ненависти. Прошептала чуть слышно:
– А Глик был мне братом!
– Так и мне сродни. Ты забыла? Или у тебя только один брат?
– Я все помню, – она смахнула со лба выступивший холодной пот. – Все помню и родство поперек дела не ставлю. Глик предал круг и семью. Он был обречен на долгое заточение и пытки. И все равно бы не избежал казни. По-другому развязаться не могло. Даже если он был под дурманом.
– Глик и под дурманом? – удивился голос. – Лучший мастер круга, который никогда не ошибался ни на волос? Который выковал для меня то, что выковал? Не ищи оправданий, Алаин. В них залог будущего поражения. Лучше оставить вопрос без ответа, чем обманывать саму себя. Глик-Глик… Никогда не пойму, отчего ты возжелал покоя…
– Не было времени расспросить, – женщина закатилась сухим звенящим смешком. – Да и покоя ли он хотел? Как бы ни наоборот. Но не на то он поставил, не на то… Хотя, надо признать, если бы нож не блеснул, искала бы я его до сих пор.
– Ардана велика, но не беспредельна, – заметил голос. – На старика ты ведь тоже вышла благодаря ножу?
– Но ребенок и тогда ускользнул, – заметила женщина.
– Ускользнул? – голос стал вкрадчивым. – Не ты ли упрямилась, что нет никакого ребенка? Думала, что кто-то передал нож старику, и тот спрятал его. Или выронил, но никакое укрытие не вечно, та же плоть истлеет, и мы найдем священное достояние. Разве не так?
– Так, – скрипнула зубами женщина. – Но как я могла допустить существование отпрыска Глика и Мэтт? Два года прошло после их гибели. Старик закрылся в своей башне изнутри. Мы с трудом вышибли дверь. Да и ребенку не могло быть и восьми лет. И он не оставил следов? И даже выбрался из Бейнского леса? Кому из взрослых это под силу?
– Многим. И оказаться за две тысячи лиг в том числе. Но подумай, если он спасся в семилетнем возрасте, на что он будет способен взрослым?
– Теперь ему почти десять… – женщина закрыла глаза. – И здесь не Бейнский лес, а тихая Фиона. Но если он опять ушел…
– Нож у нас. Поэтому мальчишка никуда не денется. Куда бы он ни отправился. Впрочем, хватит об этом. Надеюсь, он и в самом деле сын Мэтт, а не приемыш какой-нибудь. Нам даже его тайное имя не понадобится. Ты знаешь, что надо делать.
– Знаю, – кивнула женщина, вытащила из ножен узкий клинок, коснулась лезвия основанием ладони и вытянула руку над полуистлевшей тонкой кожей. – Но я сомневаюсь…
– Не сомневайся, – проговорил голос, когда несколько капель крови пропитали кожаный лоскут. – Теперь вот так.
Нож снова взлетел над столом, перевернулся и резко пошел вниз, пробив смоченную кровью кожу и уйдя в стол на половину лезвия.
– Есть, – раздался тихий смех. – Вот ты и попался, малыш. Он самый. Не приемыш. Все идет так, как должно. Сосуд наполнится тем, что нам нужно. Надеюсь, что твой братишка, Алаин, снимал эту кожу не с собственной груди?
– Но ведь не он отец ребенка, – прошептала женщина.
– Твой брат его отец перед престолом, – продолжил смеяться голос. – Он принял его как своего сына. Он перенес муки за него, как за своего сына. Он отдал за него жизнь, как за своего сына. Он влюбился в его мать не просто как в женщину, хотя Мэтт была этого достойна, но и как в мать ребенка, которого он принял. И ответила ли она ему взаимностью – неважно. Это, пожалуй, никак не меньше кровного родства, и твоя кровь свидетельствует об этом. Но, главное не в этом. Сдирая с себя кожу, он бросил зарок сохранения на ребенка и этим связал себя с ним. Плохо он учил правила сопряжения и проникновения магических соответствий, кузница его влекла сильнее. С другой стороны, если бы он не унес нож, мы бы нашли их куда быстрее… Но принесло бы ли это пользу?
– Где мальчишка? – спросила женщина.
– Где-то не слишком далеко, – ответил голос. – Пока еще закрывается, но мы только что взяли его на крючок. Накормим нож свежей плотью и прикуем малыша к нему стальной цепью. Соблазним его сладостью и силой. Припугнем его невыносимой болью, искусство извлечения которой неведомо даже лучшим пыточным мастерам. И если этот Тис даже успел прикусить краешек мудрости, надолго его не хватит. Откроется. А не откроется, призовем… соглядатая. Того самого, Алаин, того самого. Он уж его не упустит…
– Ты думаешь, что пора? – замерла женщина.
– Нет еще, – прошептал голос, – но разве дерзкая вылазка помешает большой войне? Будущей большой войне…
– А если он сдохнет, – спросила женщина. – Если этот Тис сдохнет?
– Вполне возможно, – как будто задумался голос. – Такой исход вероятен и, пожалуй, наиболее вероятен. И мы к нему готовы, глупо было бы ставить все на мальчишку. Надеюсь, ты не сочтешь, что я развязываю тебе руки? Не забывай, Алаин, это не твоя игра. Точнее так, эта маленькая часть большой игры – не твоя игра. Поняла? Ты одна из мелких фишек на столе, а не за столом. Лучше отыщи в себе родственные чувства и пожалей племянничка.
– Так ты не хочешь, чтобы я выкорчевала этот росток? – с недоумением спросила женщина. – Глика тебе было не жаль, а этого мальчишку жаль? К чему эти игры? Не понимаю. Тебе нужно было только вернуть нож? Чего ты ждешь от меня?
– Мудрости, – прошептал голос. – Мудрости и спокойствия. Всего того, что ты проявляла до сего дня в полной мере. Нож у нас, еще одна великая ценность, которую ты не нашла ни в доме Мэтт, ни на Бейнской заветри, ни в башне того старика, и, думаю, не найдешь и здесь, еще окажется у нас, и твоя боль будет утолена. Однажды придет черед и мальчишке. Он уже на поводке. К тому же несколько лет у нас еще есть.
– Подождите! – наконец смог овладеть одеревеневшими губами и онемевшей глоткой Фомх. – О чем это вы говорите? Что вы задумали?
– А ведь он неплохо слышит меня, – заметил голос. – И смог преодолеть твой наговор.
– Да что там было наговора? – сдвинула брови женщина. – Щелчок пальцев? Кстати, еще один довод в пользу того, что всякий, кто находится рядом с фиром долго, – пропитывается его силой.
– Посмотрим еще, какой из этого малыша фир, – проговорил голос. – Займемся пока утолением жажды ножа. Все-таки, несколько лет без глотка крови… К тому же, соглядатай одним глотком не обойдется. Думаю, вся деревенька пойдет в дело.
– Да что тут… – попытался встать на ноги Фомх, но нож вдруг покинул стол, взлетел и клюнул кузнеца в горло. Шею Фомха защемило. Во рту стало сухо. Ноги обмякли. И уже теряя опору, и начиная заваливаться на спину, кузнец успел разглядеть, что блюдо на самом деле пусто, под вторым столом валяется труп трактирщика, и кровь его стоит на усыпанном травой полу лужей, и за этой лужей тянутся кровавые следы, и женщина еще старше, чем показалось сначала, а рядом с ней стоит полупрозрачная фигура старика с облепленным кожей черепом. И с ножа в руке призрака капает его – Фомха – кровь.
– Поспеши, – долетел откуда-то издалека голос. – Слишком много нашей магии, слишком, смотритель может почувствовать ее.
– Смотритель? – не поняла женщина. – Опять эта напасть? И к чему нам его бояться? Он же пустое место! Ты же вроде убил его!
– Может быть, и убил, – услышала она в ответ. – Расстояние было слишком велико, и во что-то сравнимое с ним я все-таки попал. Да и раньше я уже убивал его. Но он настырный А настырность опаснее и отваги, и умения, и пустоты… Да и время прошло…
– И что он мне? – спросила женщина.
– Ты все еще самодовольная девчонка, – усмехнулся череп. – Со смотрителем может справиться не всякий. А уж дважды… Он учится… И не забывай, меня рядом с тобой нет. А что касается мальчишки – делай, что должно, но не слишком усердствуй. Не все тебе ведомо, Алаин…

Тис дождался, когда Фомх уйдет со двора, в нетерпении отбросил в сторону кусок мешковины, замер, медленно взял в руки узкий и длинный клинок, отсвечивающий в полумраке кузни узорчатыми искрами по граням словно алмазное ожерелье на шее грязной нищенки, еще раз провел по клинку пуком болотного хвоща, полюбовался на блеск, шмыгнул носом и словно очнулся. Засуетился, надел на штырь крохотную чашку гарды, повернул ее, защелкивая, затем перехватил клинок тряпицей, опустил штырь меча в котелок с булькающим варом и, отступив, снял с верстака и с усилием насадил на положенное место длинную, чуть изогнутую рукоять.
– Я смог, – прошептал Тис, взметнул клинок над головой, сделал несколько резких движений, обращая меч в сияющее жало, замер, изогнувшись над земляным полом кузницы, медленно выпрямился и негромко засмеялся, словно порадовался окончанию долгого и тяжелого пути. Еще несколько секунд мальчишка всматривался в оружие, кажущееся чужеродным в бедной придорожной кузнице. Затем подхватил простенькие деревянные ножны, спрятал в них клинок, завернул драгоценность все в ту же мешковину, метнулся к выходу, сорвал с воротины подгнившую тростниковую циновку, закатал в нее меч и крепко перевязал сверток бечевой. В следующую секунду Тис нырнул под верстак, чтобы вытащить оттуда второй меч, похожий на невзрачного, но более широкого в кости старшего братишку первого. Вновь зашипел вар и еще одна рукоять отыскала должное место.
– Все, – проговорил Тис, рассматривая простенький, пусть и хорошо прокованный клинок из обычного железа. – Прости меня, Фомх, за обман. Но так будет луч…
Он осекся на середине слова, замер, прислушался, скривился, словно хотел зареветь, в самом деле выпустил слезы из глаз, одним движением вонзил меч в земляной пол, чиркнул руками по его граням, присел, скорчился, сжался в комок и уже кровоточащими ладонями, мазнув себя по скулам, обхватил собственные плечи. И почти сразу – через секунду или две – в солнечных лучах у входа заколыхался силуэт. Невысокий мужчина со страшным, словно мертвым лицом встал дымным столбом и начал медленно обшаривать кузницу взглядом. Скользнул по горну, мехам, верстаку, свернутой в рулон циновке, торчащему в земле мечу, но задержался не на скорчившемся в комок мальчишке, а на попыхивающем над пламенем котелке, после чего развернулся и то ли растаял, то ли удалился. Мальчишка просидел недвижимо еще пару минут, дождался, когда внезапный холод рассеется, и только потом вскочил, забрался на бочку, вытянул из-за стропила спрятанный туда мешок, спрыгнул, схватил циновку, выдернул из земли меч-поделку, выполз из кузницы через лаз за горном и пригибаясь, через кусты, побежал к топи. Еще через несколько минут он уже шагал по зеленому месиву, отталкиваясь жердиной от едва отмеченных вешками твердых мест, пока в укрытии на небольшом островке его не настигло жжение в левом предплечье, на котором появилось черное пятно и откуда начала расползаться скручивающая тело боль. И уже там, вжимаясь в зеленый мох, он дал волю слезам и, рыдая, принялся смазывать зловещую порчу собственной кровью и шептать то ли заклинания, то ли жалобы на судьбу…

Тис выбрался с островка через три дня, когда стала привычной ноющая боль в левой плече и во всем теле, долгие судороги ослабли до мелкой дрожи, перестал подниматься дым над деревней, утихли крики людей и ржанье лошадей. Когда у него кончилась в припасенной бутыли вода, а лицо опухло от гнуса. Прихрамывая, мальчишка поднялся на взгорок и увидел пепелище на месте кузницы, трактира и всех деревенских домов и большую могилу у дороги. В свежий земляной холм был забит кол с укрепленным на нем выкрашенным охрой тележным колесом. По тракту полз обоз. Возницы испуганно крутили и качали головами. У почерневшей, но уцелевшей телеги близ сгоревшего дома Фомха была привязана оседланная лошадь. У сожженной кузницы стоял человек. Обернувшись, он мгновение вглядывался в нежданного визитера, затем обнажил меч и пошел в сторону Тиса. Сил убегать у мальчишки уже не было. Он сбросил с плеч мешок, циновку, вынул из ножен сверкающий клинок и встал так, как учил его последний наставник.
Человек оказался молодым парнем лет двадцати. На боку у него болтались немудрящие жестяные ножны, и меч у него был простецким, да и одежда его была почти ветхой, следы починки на ней, во всяком случае, бросались в глаза. Разве только лицо его не было простым. И не потому, что словно следы татуировки бледными, едва заметными линиями расчерчивали его. Оно казалось мордой хищника, который не прыгает только потому, что видит – жертва и так в его власти.
– Стой, – предупредил его Тис. – Не подходи!
– Да ну? – удивился незнакомец, сделал неуловимое движение рукой, и меч Тиса подлетел вверх словно для того, чтобы умелый воин поймал его за рукоять.
– Ты смотри… – расширил глаза незнакомец осматривая пойманный меч, вдыхая запах не успевшего окаменеть вара. – Свежий и чистый… И зарубка-то на моем клинке, а не на этом. Почти настоящий айлский клинок, да еще и в Талэме. Давно не видел такой работы. Кто ковал?
– Я, – процедил сквозь зубы Тис, пытаясь отодвинуться от выставленного незнакомцем клинка, который покачивался возле его шеи.
– Ты? – удивился незнакомец. – Что, и молот сам поднимал? Чем ты еще можешь удивить меня, порождение тьмы?
– Я не порождение тьмы! – выкрикнул Тис и замер, чувствуя холод стали возле собственного горла.
– Ты не можешь знать, – негромко засмеялся незнакомец. – Ладони покажи!
– Зачем? – не понял мальчишка.
– Ладони покажи! – отчеканил незнакомец, втыкая меч Тиса в землю.
Тис вытянул руки перед собой и закрыл глаза, чувствуя, как сталь касается его кожи, а твердые пальцы незнакомца ощупывают его ладони.
– Странно, – пробормотал незнакомец через минуту.
– Все? – зажмурился Тис. – Только быстро. Пожалуйста.
– Успею еще, – убрал свой меч в ножны незнакомец.
– Что я сделал? – прошептал Тис, открывая глаза.
– Пока еще ничего, – оглянулся на дорогу незнакомец, затем развернулся и приложил к глазам ладонь, вглядываясь в топь.
– Что я могу сделать? – спросил Тис.
– Когда четвертая тень ляжет поверх трех, – чуть нараспев произнес незнакомец, – когда четвертый слуга поднимется из золы, на нашу погибель в гневе и ярости придет бог, если его не остановит мастер из мглы.
– Плохие стихи, – прошептал Тис. – И бессмыслица. Мастер из мглы. Мастер состоит из мглы? Или вышел из мглы?
– Ты разбираешься в стихах? – удивился незнакомец.
– Мама читала мне, – объяснил Тис. – Хорошие баллады и не очень хорошие. И сравнивала.
– Тебе повезло с мамой, – кивнул незнакомец. – И я не спрашиваю, где она. Мне все равно. Стишки и в самом деле дрянь. Только это не стишки, а пророчество. Пророчество не правят. Оно приходит, как приходит.
– Я не бог, – выдохнул Тис.
– Ты не бог, – согласился незнакомец. – Боги не прячутся на болотах. Но ты можешь оказаться слугой или тенью. Не знаю, кого из тебя готовят, но ты выковал на удивление хороший меч. И ты из мглы. Что бы это ни значило.
– Из мглы? – не понял Тис. – Готовят?
– Не ломай голову, – понизил голос незнакомец. – Это надо видеть. Ты мог бы сам разглядеть кого-то, но разглядывать себя почти невозможно. Нужен взгляд со стороны. Хотя ты молодец. Хорошо прятался. Я и то не смог тебя приметить, хотя набрасывать на себя пелену ты явно не рискнул. Умеешь ведь? Должен уметь. Глубину не спрячешь. Ты видел Олса?
– Олса? – не понял Тис.
– Лысый и худой, похожий на мертвеца был здесь? – спросил незнакомец. – Если был – в каком виде? Топтал землю или плыл дымным столбом?
– Дымным столбом, – хрипло ответил Тис.
– Тогда понятно, почему ты уцелел… – кивнул незнакомец, развернулся и пошел прочь. Но прошел он немного, остановился, постоял несколько секунд, словно обдумывал что-то, и зашагал обратно.
– Не в моих правилах, – сказал он, вернувшись, – но если Олс споткнулся о тебя один раз…
– Кто он? – спросил Тис.
– Не перебивай! – Вдруг оскалил зубы незнакомец, но тут же понизил голос. – То может споткнуться и еще раз. И никакие твои умения тебе не помогут.
– Я помечен, – испуганно прошептал Тис после короткой паузы. – У него нож власти с зароком на кровь моего отца. Нож Дайреда. Отец говорил, что этот зарок нельзя снять.
– Ты не помечен, а связан пуповиной, и не с тем лоном, которое тебя выносило, а с тем, которое продолжает вынашивать, – незнакомец встряхнул рукой и из-под рукава на его запястье соскользнул браслет, собранный из изогнутых зубов какой-то твари. – Держи, надень и не снимай никогда. Пока он на тебе, никто из колдунов Черного Круга и даже Олс не будут знать, где ты. Но боль твоя не утихнет. Она не в моей власти. Я не могу за тебя вырасти, набраться ума и избавиться от боли. Всего, чего ты хочешь, ты можешь добиться только сам. Главное помнить, что божье отрицается божьим, но зло не уничтожается злом, а лишь умножается им. Мне нечем помочь тебе, а до того, что тебе поможет, тебе никогда не добраться, и это и есть добро, поскольку ты бы добрался до собственной смерти, так как возможное избавление непосильно для смертного. Да и зачем тебе? Привыкнешь, начнешь получать удовольствие. Хотя в нем как раз и кроется твоя настоящая погибель. Но разорвать эту связь… как перестать дышать… Тупик.
Он развел руками.
– Я не хочу этим дышать, – прошептал Тис.
– Задохнешься, – тоже шепотом ответил незнакомец, выпрямился и произнес уже громко. – Ты отлично защищался. Кажется, тебя учил умелый воин. Не твоя вина, что противник оказался мастером фехтования. Повторяй эти движения каждый день и будет толк. Да, и насчет браслета. Даю на время, в следующий раз встретимся – заберу. И вот еще что – если хочешь выжить, ищи Гантанаса – он поможет.
– Гантанаса? – вздрогнув, переспросил мальчишка.
– Да, – кивнул незнакомец. – Если кому и можно доверять без сомнений, то ему. В первую очередь ему. Скажешь, что тебя послал Ним или Нимни. Это одно и то же. Мы встречались как-то.
– Кто он? – спросил Тис.
– Дурак, – скорчил гримасу незнакомец. – Наивный дурак… Как и все прочие, конечно. Но он может стать тебе другом. Он помогает таким, как ты…
– Каким? – не понял Тис.
– Тем, на кого охотятся те, кто сотворил это… – окинул взглядом пепелище незнакомец. – Тем, кто, как он думает, сможет противостоять этой мерзости. Хотя, суета все это…
– Где его найти? – спросил Тис.
– Иди на северо-запад, – ответил незнакомец и пошел к лошади. – Не ошибешься. На левом берегу Курсы, у Рэмхайнских гор найдешь его…
– Кто ты? – крикнул вслед незнакомцу Тис.
– Смотритель, – бросил незнакомец через плечо. – Присматриваю тут… За такими, как Олс…
– Возьми меня с собой! – закричал Тис.
– Не могу, – ответил смотритель.
– Почему?! – не понял Тис.
– Меня иногда убивают…

Часть первая. Дрохайт

Глава первая. Егерь

Со стороны гор наползли черные тучи, но не исторгли долгожданный снег, а понесли его дальше, на юг. Из оврагов и буреломов вместе с холодным туманом выбралась мгла и затопила лес, скрадывая единственную дорогу в этом краю. Вместе с мглой пришла тишина; все как будто замерло, даже ветер стих, но трое укутанных в плащи путников уверенно продолжали путь, словно видели в темноте или полагались на бодрость и чутье снокских лошадок. Однако, когда едва различимая тропа выбралась на лысый холм, одна из них недовольно всхрапнула и оступилась. Ее всадник тут же натянул уздцы, не слишком ловко спрыгнул на землю и наклонился к лошадиным ногам.
– Что там, Клокс? – окликнул его спутник, вытягивая из чехла длинное ружье, которое в пластах подступающего к взгорку тумана напоминало кривое весло.
– Не пойму что-то, – проворчал под капюшоном, судя по голосу, старик и, кряхтя, выпрямился. – Пакость какая-то. А ну-ка глянь, Дойтен. А ты смотри, за дорогой, Мадр, смотри.
– Смотрю, – чуть слышно обронил третий всадник, замерший мутным силуэтом в пяти шагах.
– Чуть к вечеру пошло, а уже не видно ни демона, – спрыгнул на землю обладатель ружья. – А я ведь рассчитывал, что мы засветло до заставы доберемся. В животе уже урчит. Что там?
– Вот, – протянул Дойтену находку Клокс. – Не попадалось такое? Едва лошадь не покалечил…
– Это же диргский шип! – удивился, ощупывая находку, Дойтен. – Нередкая забава в окрестностях Нечи, особенно к западу. Степные разбойники бросают их на дорогу, когда уходят от погони после приграничного грабежа. Хотя дирги-то свою пакость из проволоки гнут, а эта из полосы нарублена. Диковина, однако…
– Отсюда до твоей Нечи больше двух тысяч лиг, – заметил Клокс, пытаясь разглядеть в наползающем сумраке разверстую на четыре шипа колючку. – Откуда тут дирги? Не мели чушь. Мы хоть и в глуши, но в Сиуине пока. До Нечи всю Ардану надо пересечь…
– Подержи-ка, – сунул старику в руки ружье Дойтен и, опустившись на колени, начал шарить широкими ладонями по мерзлой земле. – Может, случайность? До Нечи, твоя правда, далековато, хотя непроходимых кордонов поперек Арданы нет. Да и дурная наука, где хочешь, приживется. Не переступай, раздери тебя надвое! Чушь, говоришь? Вот еще… И еще… Зазубренные! И за спиной, чтоб мне лопнуть! Не иначе как благоволят нам боги, давно должны были напороться. Или они здесь погуще пошли? Проклятье, кажется, я присадил еще одну такую же каблуком. Мадр, уводи лошадь на обочину! Неужели на каждом шагу? Не пожалели… Не, это не диргские… Надо взять с собой, присмотреться. Не отравленные?
– Нет, – сбросил капюшон Клокс, втянул ноздрями холодный воздух, взъерошил короткую бороденку, покрутил головой. – Я бы почуял. И наговора тоже нет. Не нравится мне все это. Не признак ли это большой беды?
– Разбойничьи шипы всегда признак большой беды, – сплюнул Дойтен, выпрямляясь. – А прикинь, если снег упадет? Тут уж смотри – не смотри, покалечишься.
– Не будет снега в ближайшие дни, – пробормотал Клокс. – Башку ломит, значит, обойдемся пока без снега. А вот мороз может случиться. Еще и гарью какой-то тянет. Не сходится что-то… Какая тут может быть погоня? Глухая сторона: ни сел, ни деревень, кроме одной у самого острога. До развилки еще с десяток лиг, до заставы и того больше, на Стебли как раз в эту пору никто лошадей не правит, до зимней охоты еще неделя, и то, если лед встанет. Добавь неделю на подготовку к торгу. Вот тогда и обозы пойдут, и одиночные подводы, но не теперь. Путников здесь сейчас быть не должно, к Дрохайту главный путь водный или по тэрской гати, с другой стороны. А если это связано с нашим делом? Кто-то охотничий городок от званых гостей огораживает?
– Или незванных не пропускает, – прошелестел, спрыгивая в мерзлую траву, Мадр. – Про себя думай, Клокс. Говори тихо. Засада.
– Да ну? – насторожился старик.
Дойтен подхватил ружье и звякнул пороховой меркой. А ведь прав был защитник, сверлил спину чужой взгляд. Да как бы еще и не один.
– Не сомневайся, – в голосе Мадра прорезалась сталь. – Птицы молчат. Или не посвистывали щелкуны лигу назад в ельнике? Это не воронье, они галдеть не будут. Можешь прибрать ружье, Дойтен. Все одно перезарядиться не успеешь. Их не меньше десятка.
– Одного пристрелю, остальные разбегутся, – процедил Дойтен, чувствуя выступивший на спине холодный пот. – Я картечью зарядил!
– Я бы не поручился насчет «разбегутся», – наклонился Мадр, высматривая что-то на склоне взгорка. – Тут и картечь не поможет. Однако, если бы захотели, уже давно стрелами нас утыкали. Конечно, если есть у них луки. Если не убивают сразу, выходит, вызнать что-то хотят. Или не на нас охоту держат…
– Люди? – перехватил уздцы Клокс.
– Не знаю, – выпрямился Мадр. – Но пакость по дороге человеческая рассыпана. Может, все же скажешь, что случилось в Дрохайте? Какая нужда была гнать в этот забытый богом край старателей Священного Двора? Или майстру забыть не можешь?
– Говорил же, – понизил голос Клокс. – Сам не знаю. На месте все выясним. Здешний сэгат уже ждет нас. Но секретность великая…
– Добраться бы еще до места… – оглянулся Мадр. – Мнится, что не только мы охочи до того секрета.
– О какой майстре речь? – приложил ружье к плечу Дойтен. – О ведьме что ли какой?
– Если бы, – хмыкнул Мадр. – Я поначалу подумал, что твоя подруга тоже граброкская майстра, все-таки намертво приворожила тебя, а потом посмотрел – нет, обычная баба, пусть и хорошая. А майстра это… – Мадр прерывисто вздохнул, – совсем другое дело. Ты ружье-то спрячь в чехол и понапрасну глаза не ломай, все равно не разглядишь ничего. Мы же не черные егеря. Я и сам не глазами их вижу. В зарослях они таятся. И похоже, что выжидают… Но если не на нас эта снасть, то время пока у нас имеется. Давай-ка прикинем… По дороге пути нет, на востоке засада. А вот с запада и в самом деле горелым тянет. Только не гарью, а дымом из печной трубы. И как бы ни сытным варевом с манящей приправой.
– Мне бы такое чутье, я б ни одного трактира не упустил, – вполголоса пообещал Дойтен.
– А так ты их упускаешь, что ли? – удивился Мадр и повернулся к Клоксу. – Ты ведь хорошо знаешь эти места, судья? Вроде и без меня здесь рассекал? Здесь же где-то егерская заимка должна быть? Только не тяни, говори быстро. Удача может ведь и иссякнуть.
– К западу отсюда лесное подворье, – нащупал эфес меча Клокс. – Рядом, можно сказать. Больше дымком неоткуда тянуть. Да и егеря я знаю. Заглядывал к нему как-то. Только мы уже лиги две как поворот на егерскую тропу миновали. Это ж лысый взгорок. В ясный день с него озерную гладь видно.
– Зачем нам сейчас озерная гладь? – не понял Дойтен. – И ты что, защитник, хочешь нас к егерю через бурелом вести?
– Продеремся, – кивнул Мадр. – Лес осенний колюч, но редок. Есть, правда, опасность, что эта мерзость как раз с поворота на заимку и рассыпана, чтобы всякого путника к егерю заманить, это нам повезло лишь на взгорке оступиться, но выбора не остается. Слышишь журчание? Мы четыре года назад на этом взгорке лошадей поили. Помнишь, Клокс? Родник в полусотне шагов к западу на склоне. Где родник, там и ручей. Вряд ли егерь стал бы рубить дом в стороне от воды.
– У ручья он и есть, – скрипнул зубами Клокс. – А если нет егеря на месте? Я уже лет шесть у него не столовался. Если ворота его закрыты? Их и тараном не вышибешь. От заимки до озера болотина непроходимая. Нет там другой тропы, все одно на дорогу возвращаться придется. Дальше-то что?
– Посмотрим насчет дальше, – прошептал Мадр. – Дымок-то точно от стряпни какой-то тянется. Тянется, да так и тянет к себе. Манит, можно сказать. Значит, и варщик на месте. Попробуем договориться. Нам бы под крышу на ночь. И до утра продержаться. В эту пору лес далеко на прогляд берется, днем будет проще. К тому же глазом жгут нас пока только с востока. С запада их нет. Пока нет.
– А если загоняют? – спросил Дойтен.
– И что с того? – скривился Мадр. – Ты же не волк, от тряпок или других охотничьих придумок шарахаться не станешь? В ловчую яму не полезешь? В капкан ногу не сунешь?
– Слишком хитро, – пробормотал Клокс. – Но спорить не стану. В ночную пору и дружина не устоит против лихих людей. Давай, Мадр. Твой нюх тоньше прочих. Веди. Здешний егерь никого не боится. И от нас страх отгонит. И дом у него прочный, считай, что крепость. Из тяжелого дерева, такой, чтобы запалить, маслом надо залить. И конюшня к нему пристроена. Знал бы ты, какие лошади у этого егеря!
– Заодно и посмотрим, – тут же двинулся в туман Мадр, негромко бросив через плечо. – Лес почти сразу за родником. И поначалу ореховые кусты. Берегите глаза и не отставайте, если пойдут за нами, да еще увидят заимку, могут напасть сразу.

Дойтен вел свою кобылу последним. Ружье он хоть и снарядил, но сунул его обратно в чехол. И меч тянуть из ножен не стал, толку от него в густом лесу, да еще и в темноте. Собственных рук не увидишь, не то что противника. Нет, в тесной стычке одна надежда – на хороший нож с крепкой рукоятью и прочным лезвием. С упругим шнуром, наброшенным на запястье, чтобы не потерять рубило ненароком, да с дужкой с зазубренным краем, чтобы по нужде и зубы зверю или противнику пересчитать. По длине считай кинжал, только кривой, а по ширине что небольшая лопата, в степи закопаться можно. Удобная железка, по диргскому образцу сиуинский кузнец ковал забаву для усмирителя Священного Двора, конечно, не меч, но тоже оружие, хотя и на порезку окорока или сытного каравая диковинный ножик тоже годился. Главное, не сплоховать, если пакость какая и вправду следом кинется. Вроде и не слышно за спиной ни треска, ни топота, а все одно чужой глаз спину прожигает, так и хочется обернуться да что-то высмотреть в кромешной тьме. И вот ведь как – ноги уже мокрые, сапоги в грязи, лицо побито ветвями, а в голове все одно – теплое тело подруги из Граброка. Напомнил Мадр, чтоб ему… Есть так не хочется, как снова мягкую плоть ощутить. На неделю уговорил усмиритель заехать в городишко Клокса, обещал молоком опоить, да сметаной закормить старика, а пробыли там всего пару дней. Прилетел голубь к сэгату, и не домой отправилась троица, а в окраинный Дрохайт. Что за нужда такая, выбираться из-под бока красавицы-молочницы, да тащиться в дикую сторону в предзимний месяц? И почему Клокс помрачнел, словно еще раз о смерти собственных родителей узнал, если сам толком не ведает, о чем тревога? Гиблое место этот Дрохайт? Или чует судья что-то? И что за история с какой-то майстрой? Напустят туману, а ты разбирайся. А ведь не тот уже возраст, чтобы байками насытиться… Все они чуют что-то… Клокс вечно угадывает, куда та или иная беда раскручиваться станет, магию на вдох определяет, а Мадр – людей насквозь взглядом сверлит. Или вот как теперь, в лесной тьме выглядывает и счет ведет. По запаху гарь от печного дымка делит. А какое умение у тебя, Дойтен, кроме склонности к дородным селянкам? Ничего-ничего, молочница, будет и на нашей улице праздник. Сколько займет эта морока? Неделю? Две? Месяц? По-разному случалось. Другое дело, что никогда не угадаешь. Побыстрее бы разделаться и в храм, выпрашивать отпуск. Может, опять через Граброк удастся поехать? Будущая хозяйка ждет. И ведь дождется, пусть не его самого, так подарочка какого или гостинца. Нечасто так бывает, чтобы обычная вроде баба частью самого себя казалась да так, что ни вздохнуть без нее толком, ни выдохнуть. Эх, Дойтен, Дойтен… Ты выживи сначала, недоумок, потом жениться начнешь. Сорок семь лет уж, а все еще всякая дурь в голову лезет.

Они вырвались из чащи через час с небольшим, потрепав и одежду, и лошадей, и с облегчением разглядели на закутанной туманом опушке мутный фонарь в руке коренастого если не великана, то рослого незнакомца перед распахнутыми воротами, да крохотные светящиеся оконца в сложенном из тяжелых стволов рэмхайнского кедра доме.
– Сюда! – замахал фонарем и зарокотал баском незнакомец. – Добро пожаловать в егерское зимовье! Как же вас угораздило, добрые люди? Я уж думал, стадо кабанов по ручью идет, ветвями трещит, хотел было так и принять их всех в конюшню, закоптить с чесноком, а вы вроде бы гости из Сиуина? Да еще, судя по перевязям и бляхам, – в важных чинах?
– Толку от тех чинов, – сплюнул Клокс, заводя вслед за Мадром отчего-то забеспокоившуюся лошадь в просторную, пусть и тонущую в полумраке конюшню. – А куда ж делся Акойл? Прежний егерь где? И почему в твоей конюшне, великан, собственной лошади нет? Дойтен! Успокой свою кобылу! Посмотри, может все-таки поймала шип копытом? Мы храмовые старатели, а ты кто? А? Что скажешь, приятель?
– Ну уж точно то, что не приятель я тебе, – хмыкнул великан и запахнул тяжелые ворота так легко, словно они были калиткой в заборе, да водрузил на кованные крючья тяжелый засов. – Вот выпьем да перекусим, может, и стану приятелем. А пока я простой егерь по имени Краба, сменивший вашего Акойла. Не молод он уже был, так что… не обессудь. А лошади у меня нет, потому что не родилась еще лошадь, чтобы выдержать мою тушу. Видишь, беспокоятся? Любой спину переломить могу. Ну вы что, стоять будете, или в дом пойдете? Не знаю, кто за вами гнался, но этих стен даже медведь не свернет. Я уж знаю, что говорю. Пошли в дом.
– Мадр, – окликнул защитника Клокс. – Задай лошадям корм, оглядись тут. Я вижу, и сено, и овес в ларе имеются? И вода в кадушке? И не волнуйся, без тебя потчеваться не станем.
– Не задерживай слишком, – хохотнул Краба. – А то у меня брюхо, что твое ведро. Чуть упустишь, и потчеваться нечем будет.
– Я поспешу, – пообещал Мадр, втягивая в узкие ноздри ползущий в конюшню из двери пряный аромат и почему-то озираясь с тревогой.

В просторном и жарко натопленном доме было светло от полудюжины масляных ламп и большой беленой печи в углу, в топке которой мерцали угли. Дом полнился сладковатым ароматом явно сытного варева, отчего желудок Дойтена тут же сжался от голода. Жилище егеря состояло из одной большой и высокой горницы, и расставленные по ее стенам широкие и тяжелые скамьи казались от этой величины убогими лавками. Краба сбросил с плеч латаный тулуп и показался Дойтену еще выше ростом и шире в плечах, чем в воротах конюшни. На его округлом добродушном лице сияла улыбка, подобная тем, что происходят от силы и ни от чего больше. Оно и понятно, этакому здоровяку легко быть добрым, мало кто захочет причислить себя к его обидчикам.
– А что, усач, без ружья никак? – подмигнул великан Дойтену, который присел рядом с Клоксом на широкую лавку. – Зачем его в горницу потащил? Со страху или по службе? Хорошо хоть вместе с чехлом, а то я уж сам готов был испугаться. Не на постоялом дворе, не обманут. Тем более тех, на ком бляхи Священного Двора. А я ведь первый раз вижу храмовых старателей. Ты, похоже, палач? Чего к старику жмешься? Боишься меня?
– Усмиритель он, – буркнул Клокс, запуская левую руку в ворот и ожесточенно почесывая грудь. – И уж поверь мне, ничего он не боится. Испытанный воин. Я судья. Мадр – защитник. А ружье должно быть под присмотром. Чего волноваться-то? Сам же и говоришь, что оно в чехле. Ждал нас, что ли? Уж больно большой котел в печи преет!
– Под свое брюхо варево замешивал, – хмыкнул Краба, проведя здоровенной ладонью по явно тесной ему рубахе, – но от дележки не обеднею, на два дня похлебку готовил. А вот хлеба маловато, собирался завтра на заставу за хлебом. Сам-то я не мастак опару ставить.
– Что ж, спасибо за гостеприимство, хозяин, – привстал, чтобы поклониться, Клокс. – Хлеба у нас в достатке, поделимся, а ты уж поделись новостями. Что в Дрохайте нового? Там-то бургомистр прежний? Как его женушка поживает? Что в округе творится? На дороге спокойно?
– А кто ж ее знает, – пожал огромными плечами Краба, усаживаясь напротив. – В Дрохайте я теперь только весной появлюсь, а дороги я не стерегу. Вестей никаких из города не долетало. Да и что мне он, тем более бургомистр со своей женушкой? За мной лес, да и тот… чуть позже в дозор пойдет. Когда мороз озеро прихватит, да болотину льдом выставит. В Дрохайте, думаю, как и в каждый год, полно и охотников, и рыбаков. Добытчиков всяких. Как охота начнется, вот тогда и настанет… головная боль, а сейчас пустота. Нечего сейчас в лесу делать. Ни на этом берегу озера, ни на том. Тоска. Так что любой гость в радость. Вас-то что через дебри погнало?
– Да кто его знает? – бросил быстрый взгляд на Дойтена, который слега осоловел в тепле и никак не мог понять причину беспокойства судьи, Клокс. – Привиделось что-то, вот мы и повернули… к Акойлу. Лук не маловат тебе, Краба?
– Лук-то? – обернулся великан к висящему на стене оружию. – Так он не мой. Не видишь, что ли? Стрелки коротки, и в локоть не упрутся. Он от прежнего егеря. От этого… от Акойла. Забыл, наверное, вот и висит. Хотя, зачем ему. Поди, и не натянет уже. Старик уж был… Хотя и не сгибался от худобы. Ну, это не беда никакая, полный человек все лучше худого, а лук пусть висит. Мне такой маломерка без надобности. Мне бы ружье, как у твоего усмирителя.
– А зачем тебе оно? – ухмыльнулся Клокс, протянул правую руку и перехватил у Дойтена его ношу. – Хотя, как тут не хотеть? Это ружье знатное. Было время, и я его таскал, недолго, правда. Однако, теперь вот черед Дойтена. Только какой от него толк на охоте, если его и за минуту не зарядишь?
– Если на большого зверя идешь, можно ведь и заранее зарядить? – ухмыльнулся Краба.
– Это если на большого зверя идешь, – как будто с трудом ответил Клокс, запустил руку в чехол и неловко подбросил ружье коленом словно примеривался к чему-то. – Да только откуда в этих краях большой зверь? До Бейнского леса не близко, да и за широкой рекой он. Горный зверь на равнину не особый ходок. Бывает, забредает всякая пакость в Рэмхайнскую пустошь, ну так она за озером? А здесь – благословенный Сиуин.
– Сиуин, может, и благословенный, а охотников окраину эту заселять что-то не видать, – снова расплылся в улыбке Краба. – Не жалуют крестьяне эти места, а особенно – Рэмхайнскую пустошь. Слишком много, говорят, там погани разной. Да и озеро это не слишком любят. То ли близкий Бейнский лес их тревожит, то ли горы. Может, проклятая крепость хотелку занозит?
– Ты о Стеблях, что ли? – сдвинул брови Клокс. – Чего их пугаться? До них от твоей заимки двести лиг. Да и что там? Развалины – они развалины и есть, пусть даже и магией прикрыты. Слышал, старатели теперь их расчищают, чтобы под сиуинскую корону подвести, но нам-то что о них думать? Это не наша забота.
– Забота не забота, а нужда, видно, великая, если король не скупится на ненужную крепость в глухом углу золото тратить, – прищурился в ответ Краба.
– Я в королевские дела не лезу и тебе не советую, – как будто с усилием расправил плечи Клокс. – Да и не слышал ни о каком золоте. Приют в той крепости будет. Для убогих и окаянных, и ничего больше. И чем дальше они от стольного града, тем лучше. Нечего почтенным горожанам глаза мозолить. А добрых людей, что готовы положить жизнь ради сирот и порченых, в королевстве достаточно. Так что нет никакой угрозы твоему егерскому делу от Стеблей. Да и нам чего пугаться? Предзимняя дорогая – дело муторное. Никакого смысла нет такое ружье бестолку заряжать. А если порох отсыреет? Или заряд выпадет?
– Это ты правильно говоришь, откинулся назад, прислонился к бревенчатой стене Краба. – Никакого смысла нет такое ружье бестолку заряжать.
– Вот я и не заряжал, – покорно согласился Клокс, и Дойтен дернулся, чтобы сказать, что не Клокс ныне хозяин ружья, что он сам, Дойтен, за него в ответе, да уже и зарядил его картечью, как вдруг почувствовал, что и слова сказать не может и словно приклеен к стене и лавке. Прирос корнями и покрылся корой. И сладкий запах из горячего котла обволакивает его и вынуждает закрыть глаза, в то время как за толстой стеной слышны шаги. Много шагов. Неужто погоня окружила дом? Как же Клокс держится? Что это такое, мать его? Усталость навалилась или колдовство какое? И почему не слышно Мадра? Не так что-то вокруг, не так…
– А ты крепок, старик, – кивнул сам себе Краба и вдруг стер с лица улыбку, стал похож на хмурого мясника, которому пришла пора человечину разделывать. – Я, конечно, не силен в колдовстве, но придурков вроде вас обездвижить всегда был способен. Не ожидал, что ты барахтаться будешь. Думал миром сладить. Даже ваш приятель на конюшне и тот притих. А тебе все неймется.
– С егерем тоже миром сладил? – прохрипел, не вынимая руки из-за пазухи Клокс.
– Как догадался? – сплел пальцы, захрустел суставами великан.
– Легко, – с трудом произнес Клокс. – Егеря-то не Акойлом звали. Акойлом моего соседа кличут, с которым мы в трактир иногда вместе забредаем. А егеря звали Глайном. Ты из каких сам-то будешь?
– Тебе что за интерес? – прищурился Краба. – Какая разница, какой ложкой тебя черпать станут? Или опять хитришь? Но за науку спасибо. Хотя, похоже, и этот домик в расход пойдет. Ты уж не обессудь, старичок. Сейчас я засов с двери скину, чтобы кто-то важный вошел в дом, да спросил тебя, куда вы путь держали и зачем. В Дрохайт ли или в Стебли эти проклятые… Трепыхаться не советую, зачем лишние мучения? Лучше все сладить по-доброму. А уж потом… придется вам разделить судьбу этого самого Глайна.
– А если мы и сами ничего не знаем? – услышал Дойтен, как словно с трудом выдавил непослушные слова через глотку Клокс.
– Тем хуже для вас, – поднялся со скамьи Краба и вдруг словно что-то почуял, потому что странно сгорбился, расставил руки и шагнул в сторону старика, который снова подбросил перед собой коленом ружье, но на этот раз выстрелил прямо через чехол.
Грохот заложил уши Дойтену, ни разу не приходилось ему стрелять под крышей. Заряд, который сшиб бы с ног любого здоровяка, лишь разворотил грудь великану, но не остановил его, и, бугрясь плечами, тот сумел сделать еще шаг, когда короткая стрела, чвакнув сырой плотью, пронзила его голову от уха до уха. Забившаяся в агонии туша с грохотом повалилась ниц, едва не придавив Клоксу и Дойтену ноги.
– Вот ведь пакость, – прохрипел, опустив лук в конюшенной двери, Мадр. – Давно так не прихватывало. Я-то сразу понял, что дело нечисто, земля в конюшне кровью пропитана, да и дурманом несло из варева, но тут, похоже, был еще и наговор со стороны.
– Развей эту погань, – простонал Клокс. – Так ведь и задохнуться можно! Ты ж таки за стенкой был, а я туточки!
– Сейчас, – кивнул Мадр, отбросил лук, обошел дергающуюся в агонии тушу, шагнул к печи и сдернул на пол котел. Блеснув жирной пленкой, заклубилось паром, расползлось серым вязом варево по полу, но Дойтен смог выдохнуть только тогда, когда Мадр нашел холщевый мешок с солью и щедро засыпал и опустевший котел, и жирную лужу. Выдохнул и тут же вывернулся в приступе тошноты. Среди гущи лежали вываренные человеческие кости.
– Значит, «сытное варево с манящей приправой»? – крякнул судья.
Клокс с трудом поднялся на ноги, содрал с пояса фляжку, залил в горло огненного пойла и только затем подошел к костям. Наклонившись, выудил из поганого месива исходящий паром егерский перстень и пробормотал, подбрасывая горячее украшение на ладони:
– Не оставляй у престола божия сына его Глайна, святой Нэйф. Прикрой священным кругом его посмертный путь…
– Мы что, этим должны были потчеваться? – прохрипел, отдышавшись, Дойтен. – Как вы устояли?
– А ты что думал, тебе нательное колесо святого Нэйфа на грудь для красоты дадено? – спросил Клокс. – Вот!
Только теперь он вытянул из-за пазухи левую руку и разжал окровавленную ладонь, разрезанную гранями амулета.
– Точно так, – кивнул Мадр, показывая такую же ладонь. – Однако, едва не пересилило нас колдовство. Был похожий случай в Гаре…
– Забудь! – оборвал Мадра Клокс и, как показалось Дойтену, только теперь побледнел от ужаса. – Если бы здесь был похожий случай, уже не было бы никого! Или ты тогда ладонь свою не кровянил? Эта забава против легкого колдовства!
– О чем вы? – с трудом поднялся на ноги Дойтен.
– Не о чем, – буркнул Мадр, подходя к туше. – Та история еще до тебя была. Двенадцать лет уже минуло. Медведь?
– Похоже, – кивнул Клокс, разглядывая треснувшую на спине рубаху, из-под которой торчала медвежья шерсть, и пальцы на руках, которые начали обращаться в когти. – А ведь разорвал бы нас на куски! Если бы не твое ружье, Дойтен, да не сноровка Мадра. Только начал перекидываться…
Дойтен тоже подошел к убитому. Вгляделся в изуродованные пальцы, посмотрел на странно изогнутые ноги и набухшие сапоги. Оценил вздувшиеся узлами плечи. Присел и посмотрел на лицо. Оно оставалось человеческим. Разве только от скул рыжеватым налетом вылезла щетина. Наверное, мягкая наощупь. Трогать мертвую щеку чудовища не хотелось…
Мадр устало опустился на ту самую скамью, на которой сидел недавно Краба, окинул взглядом стены горницы. Дойтен проследил за его взглядом и словно только что разглядел и засушенные травы, и упряжь, и шкуры на забитых в стены костылях, и корзины в углу, в которые явно была свалена чья-то одежда. Между тем за стенами все так же слышались шаги и раздавался невыносимый звук, как будто кто-то вел по стенам дома, а то и по стеклу стальными когтями. Окна были задернуты холщевыми занавесями.
– Окна маленькие, – произнес в тишине Мадр. – Переплеты литые, бронзовые. Похоже, этот Глайн не скупился на безопасность.
– Зверя боялся, – буркнул Клокс, сдернул со стены одну из шкур, накрыл ею разлитое варево, присел возле туши. – Не такого, а медведя шатуна. А может, и такого. А погиб, выходит, от человека. Зверь добычу в котел не ладит.
Дойтен подошел к корзинам, выдернул одну рубаху, поднял ее, поднес к лицу, ощутил запах дикого зверя, вернулся к скамье, покачал головой, разглядывая испорченный чехол, вытянул из него ружье и принялся забивать новый заряд.
– Думаешь, отбиться? – усмехнулся Мадр. – Хотя, наверное, правильно. Твой заряд нас и выручил. Он, да старик наш. Об него кто хочешь зубы обломает. Что думаешь разглядеть, Клокс?
– Понять хочу, – прищурился Клокс. – Что за имни перед нами?
– То есть, олфи это или класти? – задумался Мадр. – Дикий зверь или разумный враг в зверином обличье? Теперь ты этого уже не узнаешь. Да и какая разница?
– Большая, – покачал головой Клокс и прислушался к испуганному храпу лошадей за приоткрытой дверью конюшни. – Если он класти, то есть в облике медведя мог соображать как человек, то мы избавились от страшного врага, который мог быть главарем той шайки за стеной, – Клокс неодобрительно посмотрел на корзины. – А если он олфи – безмозглая зверюга, значит, есть кто-то, кто может управляться с ним. И тогда все куда хуже.
– Второе, – как будто с трудом растянул бледные губы в улыбке Мадр. – Магия. Я, конечно, не так ее чувствую, как ты, но уж определить, что не Краба ее накидывал, могу. Так что – олфи. Обычный имни и, значит, очень опасный зверь, от которого мы чудом избавились. И еще одно несомненно – все это связано с нашим делом. Не знаю, что произошло в Дрохайте, но что бы там ни случилось, оно еще не завершилось.
– Скорее всего, – согласился Клокс, и в этот миг Дойтен закончил возиться с ружьем и пристукнул прикладом о пол, заставив старика вздрогнуть.
– Ты мне сердце разорвешь! – прошипел Клокс. – Хватит стучать!
– Это не я, – мотнул головой Дойтен.
Стучали в дверь. Клокс медленно подошел к дубовой воротине, которая вела не в конюшню, а на улицу.
– Кто там?
– Клокс, это ты? – раздалось из-за двери приглушенно.
– Я, – побледнел судья. – А кто ты?
– Ты меня не знаешь, – послышалось в ответ. – Но у нас есть общие знакомые. Что с Крабой?
– Какие общие знакомые? – спросил Клокс.
– Давние, – как будто рассмеялся незнакомец. – Не будем ворошить прошлое. Ради твоей же пользы, Клокс. Почему ты отправился в Дрохайт этой дорогой?
– Время дорого, – ответил Клокс.
– Жизнь, значит, не дороже? – поинтересовался незнакомец и закатился в булькающем смешке. – Не бережешь ты себя, судья. А ведь едва не погиб. По собственной дури. Что с Крабой?
– Он убит, – ответил Клокс. – Что вам нужно? Что ему было нужно?
– Того, что нам нужно, у тебя нет, – ответил голос. – И если бы Краба это уяснил получше, он бы сейчас был жив. Сказал же ему, закройся и никого не принимай без меня. Подойду сразу, и пяти минут не пройдет. Нет, все сам хотел сладить… Жаль его, хороший был воин.
– Мне себя жальче, – не согласился Клокс. – Чего у нас нет?
– Того, что есть в Дрохайте, – ответил голос. – Ты же прибыл сюда по особому делу? Ну так и занимайся… своим особым делом. А я буду за тобой приглядывать.
– Зачем? – спросил Клокс.
– У меня свой интерес, – снова рассмеялся незнакомец. – Тебе о нем знать не нужно. Конечно, если тебе собственная жизнь все-таки дорога. Хотя старость, судья, – как старый конь. Овес жрет, а от седла прогибается.
– Кто ты? – заорал судья, ударив сапогом в тяжелую дверь.
– Тогхай, – раздалось где-то и здесь, и не здесь, и как будто в головах сразу и у Клокса, Мадра и Дойтена, и из-под опрокинутого котла, и из оскверненного дымохода, и из-за двери, закрытой на засов.
– Кто? – не понял Клокс.
– Узнаешь, – раздалось чуть слышно, и за стенами все стихло.
– Ушел? – спросил Дойтен.
– Боюсь, что мы узнаем это только утром, – снова растянул губы в бледной улыбке Мадр. – Или хочешь выглянуть и посмотреть? Если кому до ветру надо, пожалуйте в конюшню. Я, к примеру, дальше не ходок.
– Что это значит? – спросил Клокс, отойдя от двери.
– До утра мы доживем точно, – зажмурился Мадр. – И меня это вполне устраивает. А пока нам придется довольствоваться компанией двух трупов. И знаешь, Клокс, удивительно, но я совершенно не хочу есть! А ты, Дойтен?
– Нет уж, – сглотнул Дойтен.
– При чем тут жратва? – сплюнул Клокс. – Что думаете?
– Не только мы посланы сюда, – пробормотал Дойтен. – Я не знаю, что случилось в Дрохайте, но, похоже, что это интересует не только Священный Двор.
– С чего ты взял? – открыл глаза Мадр.
– Тогхай – не имя, – объяснил Дойтен. – За Черной грядой – дирги там или еще кто – так называют посыльного.
– Посыльного? – удивился Клокс.
– Особого порученца, – прошептал Дойтен. – Переговорщика, устроителя, примирителя или тайного убийцу. Избранного. Того кто торит путь. Пробивает и метит дорогу. И ветер тоже так называют. Ветер с запада. А еще духа, демона, которого выкликивает в танце шаман. Того, что за людьми присматривает. Его так и зовут иногда – соглядатаем.
– А ведь это была его магия, – проговорил, снова закрыв глаза, Мадр. – И он мог выкурить нас отсюда, как бортник пчел из дупла.
– Но не сделал этого, – кивнул Клокс и вновь посмотрел на тушу. – И гибель огромного зверя, которого он назвал хорошим воином, менее важна для него, чем то, что стряслось в Дрохайте. Интересно, о каких общих знакомых он упоминал? Значит, говоришь, за Черной грядой? Шипы-то ведь тоже оттуда родом?
– Угу, – буркнул Дойтен. – С другой стороны, до Нечи больше двух тысяч лиг. И шипы не диргские. Хотя там и без диргов полно погани, не к ночи будь она помянута.
– Что же все-таки стряслось в Дрохайте? – вдруг засмеялся Мадр.
Зубы его явно стучали друг о друга.
– Не помню, – удивился Дойтен. – Голоса этого Тогхая не помню. Только что слышал и забыл! Как мы его узнаем?
– И я не помню, – замер Клокс.
– А не было голоса, – снова клацнул зубами Мадр. – Стук был, а голоса не было. Он в голове звучал. У каждого. Страшное дело.

Глава вторая. Нюхач

О Чидском озере в Ардане слышал каждый. Черная, с зеленым отливом икра поставлялась с Чидского озера, белая бескостная рыба, ее источник, отсюда же, бесценная прозрачная рыбица добывалась только подледным ловом и только здесь, еще более дорогой опять же белый мех рэмхайнской куницы приходил с заснеженных берегов того же водоема. И вроде не так далек был этот край от стольного Тэра, от обжитых городков, ничем не огороженных сел и распаханных полей, но охотников прогуляться без особой нужды в здешние места находилось немного. Уж больно дурная слава ходила об окрестностях озера. О вздорных нравах здешних обитателей, которые не брезговали разбоем. О непролазной топи по его южному берегу, служащей обиталищем злого гнуса. Об опасных дебрях, заполняющих рэмхайнскую пустошь с севера. О самих рэмхайнских скалах еще севернее, где вечно происходило что-то непонятное и пугающее. Да чего там говорить, тот же страшный Бейнский лес начинался не так далеко. Конечно, сначала надо было бы миновать широкую Курсу и разгульный, пропитанный угольной пылью городок Амхайн, чтобы углубиться в опасную чащу, но что такое две-три сотни лиг в нынешние времена? С другой стороны, откуда же все-таки бралась бы в Ардане икра, рыба и белая пушнина, если бы не охотники и рыбаки? Ну или хотя бы не самые удалые из них?
Дойтену уже случалось бывать у Чидского озера. В Дрохайт – городок отчаянных чидских добытчиков, что пользовался едва ли не более дурной славой, чем весь здешний край, – его, правда, не заносило, но выбираться на берег из дебрей приходилось. Последний раз так и искупаться пришлось. Подлый амхайнский колдун уходил от троицы Священного Двора Рэмхайнской пустошью, путал следы и вздумал отсидеться под крутым берегом в холодной чидской воде. Хитрец дышал через выскобленную овечью кишку, прилепленную к еловому плывуну, но не учел, что каждый его вдох разносится окрест хрипом и хлюпаньем. Можно было, конечно, заткнуть устье кишки или воды туда плеснуть, Дойтен так тогда и сделал, да запуталась дыхательная снасть в корягах, а вместе с ней и бедолага. Вот и пришлось нырять, распутывать, вытаскивать на берег, а потом еще и приводить полуутопшего в себя, и все для того, чтобы доставить поганца в стольный Тэр и сдать властям на поругание плетьми и всяческое умаление зловредной плоти. Впрочем, до выплаты внушительных сумм, уворованных мастером дурманов и наваждений у наивных, хотя и хитроумных по собственному разумению амхайнцев, вряд ли могло дойти. Все успел спустить подлец в придорожных трактирах. Зато именно в том году Дойтен получил от предстоятеля Священного Двора благодарствование и два месяца отдыха, в которые и поехал в сторону родной Нечи, да не доехал, столкнулся в придорожном Граброке с молодой горожанкой и утонул на эти два месяца в ее прозрачных глазах.
Но с тех пор ему снилось море. Не светло-серое в зимнюю или зеленое в летнюю пору море возле утесов родной Нечи, а похожее на черное бескрайнее зеркало. Клокс в ответ на его сетование ответил как-то, что нужно было присматриваться, когда он в воду сигал, таким как раз и было тогда Чидское озеро – черным и гладким, но Дойтен только недоуменно помотал головой – в его сне Рэмханские горы вставали далеко у горизонта, точно за черным зеркалом, бледными силуэтами, перемежаясь с облаками, упирались в небо за его гладью, а как это могло быть, если он вместе с Клоксом и Мадром как раз и был на северном берегу, и горы вставали не за гладью, а за спиной и Дойтена, и всей троицы? Клокс только пожал плечами и буркнул, что гиблое это дело – толкование снов. Как захочешь, так и переложить можно, кто его знает, что то или иное сновидение значит, если сегодня снится одно, а завтра совсем другое? Может, суждено Дойтену оказаться и на южном берегу, а может и вовсе он чужой сон видит? А если хочет избавиться от морока, то уж пусть в следующее благодарствование не смолит лыжи в сторону Нечи, а добирается до Дрохайта, смотрит на черную гладь с южного берега и радуется, что сбылось его сонное знамение и никакого вреда оно ему не принесло.
Тогда Дойтен только посмеялся. Еще чего не хватало, тащиться на южный берег мрачного озера в забытый богами край, когда настоящее море – целый Цветочный залив в Тимпале под боком, не говоря уже о глазах его новой подруги-молочницы, которые показались Дойтену глубже любого моря, пусть и не так просто было до них добраться. Но вот ведь какая напасть – и нескольких лет не минуло, и вот он на южном берегу того самого озера.
Черного зеркала не было. Горы еще как будто угадывались в мглистой дали, а поверхность озера рябило мелкой холодной волной от стылого ветра. Ранним утром, когда троица выбралась из оскверненного двумя смертями дома егеря и наконец вдохнула не отравленного поганым варевом воздуха, а вольного арданского ветра, лица всех троих обжег накативший холод. Тяжелые снеговые облака к утру утонули в сером небе, и предзимний лес сковал бесснежный мороз, да такой, что пожухлая листва трещала под копытами лошадей словно подсохшая дранка с крыши рухнувшей крестьянской избы. Мадр тут же обошел дом со всех сторон, нашел свежие кости растерзанных лошадей егеря и много других следов. Редкие отпечатки тэрских сапог перемежались звериными следами, но и последние уходили обратно к покинутой путниками дороге.
– Волки? – спросил защитника Клокс, рассматривая стену дома, на которой белели свежие борозды, похожие на отметины огромных стальных крючьев, но Мадр, переведя взгляд с явно волчих следов на страшные выскобы, только пожал плечами и странно поежился, вглядываясь в по-осеннему голый лес. По всему выходило, что если в ночной стае таких, как Краба, хватало, то к словам их главаря, назвавшегося Тогхаем, следовало отнестись со всей серьезностью. И это понимали все трое.
Топь, в которую впадал тоже заледеневший с утра узкий ручей, встала от мороза, и судья махнул рукой в сторону зимних вешек, отмеченных серыми лентами, мол, через нее и нужно двигать. Может и развезет к полудню, но прихватило за ночь крепко, не только морозный пар вырывался изо рта при каждом выдохе, но и лед на лужах не проламывался от лошадиных копыт, хотя животных придется вести под уздцы, конечно. Дойтен было помедлил, вглядываясь в заросли заледенелой осоки, мрачный чужой взгляд чудился ему неотступно, но от дома пахло смертью и хотелось покинуть его как можно быстрее, и вскоре он уже спешил за Клоксом и Мадром. Но стоило им пройти по топи лиг пять, как за их спинами поднялся столб дыма. Лесные старатели явно спешили сжечь все следы о происшедшем, не дожидаясь, пока храмовые старатели отдалятся. Еще через час впереди показалась вспененная холодным ветром поверхность озера, хотя по его закраинам уже намерзала наледь.
– С божьей помощью вырвались, – осенил живот священным кругом Клокс, показывая на узкую дорогу, что вилась вдоль топкого берега. – Отсюда до Дрохайта пара десятков лиг, к полудню доберемся.
– Да уж, дорожка еще та, – с сомнением покачал головой Мадр, разглядывая тонущие в прибрежной болотине черные бревна гнилой гати. – Хотя, по морозцу и верхом выдержит. Однако, не знаю, как у нас сладится в Дрохайте, но потом лучше сделать крюк и возвращаться через Тэр.
– Рано говорить о возвращении, – проскрипел Клокс. – Рано. Вот демон… Ты посмотри, что творится!
Дойтен обернулся. Упирающийся в небо серый столб за спиной, который поначалу можно было счесть дымом от большого костра, налился чернотой, изогнулся от ветра и даже издали как будто сверкал искрами. Горел явно сам дом. Займется лес или не займется? Вряд ли, редок он в этом месте, а там, кто его знает. Но как они сумели? Значит, все-таки горючими были древние кедры? А ну как их действительно пролили маслом? Почему же их не зажгли, когда троица Священного Двора была внутри? Или масло тоже хранилось под крышей? А не магия ли это? А что если и в самом деле неведомым убийцам нужно это разбирательство в Дрохайте?
– Кто они? – спросил усмиритель то ли Мадра, то ли Клокса, то ли самого себя, потому что ответ, казалось, клубился где-то внутри него самого, но ответа не услышал и понял, что прошептал собственный вопрос чуть слышно, однако повторять его не стал и вслед за спутниками начал спускаться к воде.

Они и в самом деле добрались до Дрохайта только к полудню, но увидели город уже через час. Дорога обогнула болотистый мыс, и Дойтен, который, понемногу избавляясь от ужаса, уже посмеивался, что хваленый чидский гнус вымерзает от стыни, иначе что тогда потрескивает в болотистом ельнике, вдруг придержал лошадь. У противоположного берега большого залива посреди рябой водной глади черными ступенями, вырастая из собственного дрожащего отражения, поднимался город. Он словно выползал из той самой черноты, что наполняла сны Дойтена. Из черных лодок и прибрежных камней. Из щетины кольев, торчащих из воды, на которых как будто колыхались на ветру обрывки сетей. Из бездонных глубин, потому как не могло на мелкоте выситься похожее на ступенчатую скалу сооружение. Продавило бы оно илистое дно и скрылось из глаз, если только его не строили, как строят из базальтовой пыли огромные гнезда смертельно опасные горные осы, и то, что уходило на дно, туда и уходило, пока не остались только башни и крыши самых высоких зданий, смыкающихся друг с другом неприступными стенами.
– Какой же это город? – оторопел Дойтен. – Это больше похоже на замок какого-нибудь безумного барона из средних земель… Если бы он имел войско в пять тысяч мечников.
– Мечников – не мечников, но тысяч пять горожан в Дрохайте наберется, – кивнул Мадр. – Вот только барона никакого нет. Хотя, какие это горожане? Народ в основном пришлый…
– Барона точно нет! – обернулся Клокс. – Да и не нужен он здесь. Эх, была бы лодка, чтобы лошадей завести в нее, уже через четверть часа стучались бы в городские ворота. А по берегу еще пехать и пехать. Зато какой вид! Только не думай, что это башни друг выше друга бугрятся. Сам остров как каменный бугор, а дома лишь взбираются по его склонам. Мы-то с Мадром уже бывали здесь. Сразу скажу, не по нраву этот город моим костям. Ни одного домишки из дерева. Всюду камень, чтобы не полыхнуло что-нибудь при такой тесноте, и хорошо, если бы какой-нибудь известняк, так ведь нет… С деревом в Дрохайте строго. Только для растопки, да и то… Тут углем топят. Везут его издалека, каменный уголек из-под самого Амхайна водным путем, древесный – жгут за топью. Ямы как раз у заставы, до которой мы не добрались. Там целая деревенька в полусотню душ. Ну и острожек небольшой. Знал бы ты, какое там пиво умельцы варят…
– Даже если все сладится, надо и в самом деле другой дорогой возвращаться, – напомнил о недавней тревоге Мадр. – Да и в Дрохайте пиво не хуже.
– Сладилось бы еще, – отозвался Дойтен, оглядываясь на дым и чувствуя, как ужас снова начинает стягивать кожу на макушке. – Однако, немало камня на город пошло. А где же строители брали материал? Тут же топь кругом?
– А кто их знает, – тоже с беспокойством обернулся Клокс. – Думаю, что-то в виде скал на самом острове торчало, что-то из воды выволокли у берега. А что-то и везли на лодках издалека. Или ты на северном берегу не был? Говорят еще, что внутренности этого каменного холма, на котором стоит город, высверлены насквозь тайными или нетайными ходами. Подземельев полно. Отсюда и камень. Впрочем, теперь-то он зачем нужен? Все уже выстроено, и не притулишься с новым строительством. Если только вверх дома поднимать.
– Да куда же вверх? – не понял Дойтен. – Все ж таки не муравейник, а город.
– А чем тебе муравейник не город? – буркнул через плечо Мадр. – Захочешь жить, и муравейник сгодится.
– Да кто ж тут хочет жить? – разозлился Дойтен. – А гнус? А дорога? Вся жизнь на острове. Улочки узкие, наверное, и не разойдешься, если что. Не понимаю.
– Многие хотят, – обернулся защитник. – Улочки не такие уж и узкие. Дома выстроены на совесть, века простояли и еще века простоят. Гнус ветерок сдувает, королевскую стражу – дурная слава здешних мест. Хотя… Дрохайт, конечно, опасное место, но кому как. Для лихих людей – это укрытие. Для всякой голытьбы – мечта о воле и надежда озолотиться в нелегком промысле. Для смелых купцов и торговцев – немалый барыш. Для гонимых – передышка. Для тайных злодеев – гнездо. И для всех скопом – место отдыха. Охотники так и говорят – лежка. Дела-то в других местах обделываются. А там где лежка, гнездо, там покой и благодать. Правда, я слышал, и здесь важные люди потолковать горазды, кое-кто лишь из-за этих разговоров сюда добирается. С другой стороны, и скорняки здесь, и коптильщики, и прочая ремеслуха. И ни мытарей тебе, ни королевской стражи, ни воровской гильдии… Да, всякое непотребство случается, но это так… Как мусор, который везде. Но не в том дело. Важное свойство есть у этого города. Колдовства в нем нет.
– Колдунов в него не пускают, что ли? – нахмурился Дойтен. – Слышал я что-то, да уж не помню что…
– Да уж нет, – покачал головой Клокс. – Пускают. Никто и не вздрогнет. Да что толку? Никакая магия в нем силы не имеет.
– Это как же? – не понял Дойтен. – А если у колдуна ярлык на колдовство имеется? Или он такой силы, что щелчком пальца может людей мертвить?
– В Дрохайте он может хоть общелкаться, – усмехнулся Мадр. – Да и не встречал я еще таких колдунов. Почти не встречал… А ярлык… Подтереться им можно. Хотя, травы и снадобья действуют как везде. Но тут магия не при чем.
– А как же эта самая… – Дойтен подергал себя за ус. – Майстра, что ли?
– Так я же и говорю, – покосился на Клокса Мадр. – Майстра – это не ведьма. Просто особенная баба.
– Особенная? – не понял Дойтен.
– Как твоя подруга, на которой ты с головы съехал, – с какой-то тоской прошептал Клокс. – Только твоя горожанка особенная для тебя одного, а майстра для любого. Но не в том смысле, что под любого ложится, нет. Тем более здешняя, которая жена бургомистра. Нет, она с ума любого сводит. Не магией, а одним взглядом. Кстати, здешняя-то сюда как раз и приехала когда-то, чтобы клеймо ведьмы стряхнуть. Мол, нет колдовства в Дрохайте, и я не колдунья.
– Бывает же такое, – покачал головой Дойтен. – То есть, любой колдун здесь пустое место?
– Ну, пустое – не пустое, а ремесло менять придется, – пожал плечами Мадр.
– Отчего же об этом слухов не ходит? – удивился Дойтен. – И кто же так устроил?
– А никто наверняка знать не может, – крякнул Клокс. – А слухи прочие страхи о здешних местах перебивают. И устроитель этого самого колдовского слепого пятна, кстати, тоже неизвестен. Или возьми, к примеру, те же Стебли, которые этот Краба проклятой крепостью обзывал. Там ведь тоже напасть своя имеется. Наоборот, есть магия, которая действует сама по себе, никого ненужного в крепость не пропускает. Да и из нужных все нутро выволакивает. И устроителя у той магии тоже никакого нет. Или сгинул, если был. А что если Дрохайт и Стебли ушко и острие от одной иголки? Не так уж они и далеки друг от друга. Так что… у Священного Двора к Дрохайту особый интерес. Вот, поэтому мы и спешим. Вдруг какая магия поперек этой силы встала? В городе, кстати, народцу избыток должен быть. Уж точно не меньше, чем в твоем Граброке. Зимняя путина – это и рыбалка, и охота сразу.
– Однако, далековат этот Дрохайт от хоженых дорог, – заметил Дойтен.
– А что дорога? – пожал плечами Мадр. – Есть способы и попроще, чтобы сюда явиться. Река, например. Хотя, все кому надо было, должны были уже прибыть. А как обозы потянутся, и нехоженые тропы под тракты сойдут. Берег, кстати, ближе к острову, чем кажется. Можно добраться, не замочив ног. Плывун имеется. Он с близкого места брошен, не видно пока, но там до гати всего чуть за сотню шагов. Мысок болотистый выдается. Так там и столб мытарский торчит. Граница Сиуина и Тэра.
– Так чей остров-то? – начал что-то понимать Дойтен.
– А ничей, – развел руками Клокс. – Северный берег озера весь сиуинский, конечно, хотя ни одного стражника ты там не встретишь. Этот пополам делится с Тэром. А сама гладь – считай, что общая. И остров тоже. Тут даже стража местная. Рыбаки и охотники отваливают десятину, на том и довольны. Маленькое королевство! Вот только короля никакого нет, а есть совет глав цехов и выборный старшина, который уж что надо кому надо сам отправляет, чтобы иметь благосклонность и Тэра, и Сиуина. Бургомистр, как его здесь кличут. Выборный, но полновластный. Но и сэгат от Священного Двора – на месте.
– Он-то здесь зачем? – удивился Дойтен.
– Многовато разбойного люда в городе, – засмеялся Мадр. – Есть, что замаливать. Кстати, в городке все храмы имеются. Не только от Святого Двора. И Храм Присутствия, и Храм Тасуила, и даже Храм Ожидания Воли Всевышнего.
– Ты еще скажи, храм черной троицы, – сплюнул Клокс. – Только разрешенные, да и что там… храмы. Часовенки в основном, да и те почти все под замками, не заманишь сюда священников. К тому же тесно в Дрохайте, слишком тесно!
– А как же тогда с лошадьми? – нахмурился Дойтен. – А трактир-то там хотя бы есть?
– Для наших лошадей место найдется, – кивнул Мадр, – хотя, лошадей в городе немного. Но под обозы место имеется.
– И трактир есть, – кивнул Клокс и похлопал себя по животу. – И я скажу тебе, что это всем трактирам трактир, потому как что может быть важнее трактира для этакого обиталища? Трактирщик – второй человек на острове после бургомистра!
– Уже лет восемь, как первый, – поправил судью Мадр. – Или и первый, и второй сразу. Потому как последние годы он бургомистр и есть. Старина Байрел держит островок железной хваткой!
– Ага, – поморщился Клокс. – Хваткой, как же. Хитростью и мудростью! Тут такая публика, что железная хватка не поможет. Между пальцев выскользнет. Так что… по-разному выходит. Хотя, и с согласия совета. И к Священному Двору он тоже со всем уважением. Кстати, и дела своего не оставляет. Говорят, что порой как в былые времена к плите встает! Вот тогда в его трактире вовсе не протолкнуться.
– Один, что ли, трактир в Дрохайте? – не понял Дойтен.
– Полно, – проглотил слюну Мадр. – Больших, правда, не отыщешь, зато мелких забегаловок, стряпух – без счета. Никак тут одним трактиром не обойдешься…
– Плывун, значит? – поморщился Дойтен, на ходу затягивая ремень на пустом животе. – А почему не мост? Что там – чуть за сто шагов…
– Какой тут тебе мост? – поперхнулся Клокс. – Вот ведь… Сваи забивать бесполезно, глубина большая. Тут и в топь сваи не забьешь, уходят на всю длину. Граничный столб и тот падает то и дело. Так что или плывун, или лодка. Он же вроде такой же гати, но в воде. Сгнивает, конечно, ну, его сверху и перестилают. Так себе дорожка, я тебе скажу. Но по морозцу…
– По морозцу очень даже, – кивнул Мадр.
– А отчего тут так? – спросил Дойтен. – Ну, в том смысле, что никто руку на этот островок не наложит?
– А чтобы была отдушина для всякой погани, – понизил голос Клокс. – Понимать надо! Когда отдушины нет, оно же еще хуже бывает. Или силы такой нет, чтобы эту занозу к рукам прибрать. А может, он и принадлежит кому-то, кого мы не знаем. Но ты не думай, за этим Дрохайтом и Тэр, и Сиуинн присматривают.
– Чьими же глазами? – прищурился Дойтен.
– А вот как раз нашими и присматривают… – хмыкнул Клокс и снова оборотился к дымному столбу. – А может, и еще чьими-то… Ты главное запомни. Дома на этом островке стояли, когда еще ни Тэра, ни Сиуина не было. И одним демонам известно, кто их строил, и что за корни их на этой кочке удерживают. Древнее этого городка разве только Эдхарский мост, развалины Бейна да крепость за этим озером. Да и то… Не забыл, о чем предупреждал нас Ата?
Дойтен недоуменно наморщил лоб. Даже Клоксу, чего уж говорить о простом усмирителе, редко приходилось внимать изречениям верховного предстоятеля Священного Двора. К тому же был тот относительно молод, да и говорил путано и непонятно.
– Эх… – сплюнул Клокс.
– Надевая древний доспех, – подал голос Мадр, – помни, что броня его может оказать крепка там, где защита тебе не нужна. А там, где нужна, – заостренные шипы, повернутые внутрь. Вот такая умная мысль. Или чушь полная. Где он, этот древний доспех? И какого демона его на себя пялить?

Плывун и в самом деле оказался неважной переправой. Даже скованные морозцем стянутые между собой цепями плоты ощутимо вздрагивали и уходили вглубь под тяжестью всадника, поэтому спутники не только спешились, но и держались на расстоянии друг от друга, так что уже на приступке берега перед высокими и черными, но все-таки деревянными воротами Клокс разговаривал со стражей один. Разговор отчего-то затянулся, да так, что Дойтен даже начал нащупывать ружье в порченом чехле, рассматривая странное выжженное пятно на одном из плотов, словно костер на нем разводили, но ворота, наконец, дрогнули. Клокс повернулся и махнул рукой спутникам, мол, заходите, пока служивые люди не передумали. Кто-то из стражи побежал вверх по напоминающей сумеречную горную расщелину улице, остальные смотрели на гостей города если не со страхом, то с тревогой. Дойтен пожал плечами, уж больно одетые кто во что горазд вояки походили на дорожных грабителей, подхватил уздцы, еще раз оглянулся на прихваченное морозом болотное редколесье за спиной и поспешил вслед за Мадром на твердый берег.
– Беда в городе стряслась и бедою погоняет, – зло буркнул нагнавшим его спутникам Клокс уже за воротами и, попыхивая морозным парком, добавил. – Стражник к болтуну Дилбу побежал. Так тут младшего брата бургомистра кличут. Известит его о случившемся с егерем. С последним из четырех в здешних краях. Еще три заимки сгорели на прошлой неделе. Так что наша – последняя. Но что там случилось с теми егерями, никто не знает.
– Не думаю, что кто-то из них уцелел, – помрачнел Дойтен и втянул морозный воздух. Город пах нечистотами, жареным мясом, соленой рыбой, квашеной капустой и как будто тленом. Если бы не пустой живот, впору было бы вывернуться прямо под ноги.
– Даже четыре заимки – все не город, – пожал плечами Мадр. – Я так понял, что самого бургомистра на месте нет?
– Уехал на сиуинскую заставу, – сплюнул Клокс. – Уже дня три как. Разминулись мы с ним, получается. Вернуться должен сегодня. Надеюсь, что вернется. Могли ведь и попутчиками стать, если бы помедлили в топи. Хотя… Хорошо, если к заимке на дым не пойдет, а то заждемся мы его тут. Так ведь пойдет же! Ну ладно… С ним полсотни лучших стражников, старший от рыбаков, оба сына, так что не удивляйтесь, что вместо них вроде как отребье на ворота встало. Это охотники. Не лучшие, конечно. Лучшим нет нужды в охранники рядиться. Но при надобности Байрел может и тысячу воинов выставить. Вроде тех, что на воротах сейчас.
– Гвардия еще та, – скорчил гримасу Мадр.
– Какая есть, – отрезал Клокс. – Главное, что за свой город биться готовы.
– Зачем ему на заставу? – удивился Дойтен. – Да еще в такой мороз? Ты же сам говорил, что у него пиво не хуже. Или и до него слухи об этих шипах дошли? Мы долго еще будем толкаться тут? Может, пора в тепло? Да и лошадок стоило бы пожалеть!
– Пожалеем еще, – прошептал Клокс, и Дойтен вдруг с удивлением понял, что судья по-прежнему охвачен ужасом, к тому же едва ли не таким же, как и в зимовье егеря. – Нету больше заставы. Над нею дым стоял на днях такой же, как и над егерским домом сегодня. Ходят слухи, что все заставщики мертвы.
– Как мертвы? – оторопел Дойтен. – С чего бы это? Там же острог. Да и деревенька угольщиков этих. Вы же вроде сами о том толковали? Все ж не одинокий дом. По-воински и от стаи медведей можно отбиться!
– Не было медведей, – посмотрел в глаза Дойтену Клокс. – Охрана говорит, что один стражник уцелел. Вскочил на лошадь и примчался сюда, как только ноги кобыле не переломал на этой гати. Еще до пожара. Он и рассказал. Глотки перерезали всему острогу. Всей страже, ясно?
– Кто? – спросил Мадр.
– Неизвестно кто, – буркнул Клокс. – А чем – известно. Небольшим ножом. Чуть больше ладони.
– Ты это подожди, – вовсе забыл о морозе Дойтен. – Как так? Чем известно, а кто неведомо? Кто нож в руках держал? И что, стражники сиуинские так и смотрели, когда их резали одного за другим?
– А ты разве не смотрел прошлым вечером, как этот Краба разорвать нас на части собирался? – взвился Клокс. – Так бы и хлопал глазами, если бы я чехол твоего ружья не испортил! Или забыл, что такое морок сотворенный?
– Так это… – обескуражено потер подбородок Дойтен и тут же нащупал на груди храмовый оберег. – Смысл же должен какой-то быть? Не из-за пива же? Какого демона?
– Если бы я знал, – хрустнул кулаками Клокс. – Но, судя по всему, история эта и бургомистра зацепила. Еще бы, ссориться с Сиуином ему никакой охоты нет. Но у нас пока другая забота. Подождем еще минуту. Весь остров полторы лиги на лигу, сейчас вернется посыльный. Забудьте пока про пиво и тепло. Все будет, но сначала – дело.
– Я так понимаю, что сейчас мы узнаем, зачем нас сюда вызвали? – прошептал Мадр, озираясь, словно за темными, почти черными, сложенными из тяжелых камней стенами могли притаиться неведомые соглядатаи.
– Надеюсь, – кивнул Клокс. – Во всяком случае, ждут нас тут словно божьих вестников, а в чем дело – не говорят. Жуткий секрет вроде бы. Своими глазами все увидите, мол. А вот паренек тот, что с заставы прибежал, говорят, до сих пор трясется. И вправду вещает, что нож сам его друзей поубивал. Застыли они словно столбы. И он летал между ними и каждому глотку вскрывал от уха до уха. А ему самому в какой-то момент словно пинка кто-то отвесил!
– Так нас из-за этого ножа сюда послали? – нахмурился Дойтен.
– Знали бы, так послали бы из-за ножа, – ответил Клокс, – но послали по какому-то другому поводу…
– Его отпустили, – догадался Мадр. – Того паренька. Специально отпустили, чтобы тот ужас, которым он пропитался, накрыл город.
– Тут и без него ужаса полно, – повернулся на звук шагов Клокс. – Кажется, гуляет смертушка по этим улицам. Вопрос в одном – в какие одежды она рядится?

Из-за поворота вместе с запыхавшимся стражником появился высокий человек средних лет в богатом, но неухоженном одеянии, в потасканной лисьей шапке с распущенными клапанами и с заросшим светлой щетиной одутловатым лицом. Приглядевшись и явно узнав Клокса, он просиял улыбкой и тут же начал кланяться и размахивать руками:
– Ну хоть умного человека прислали, а не какого-нибудь храмового истукана. Сколько же лет мы не виделись уже? Три года? Четыре? Пять? Доброго здоровья, господин судья, вам и вашим спутникам. Братишки моего, похоже, раньше вечера не будет, но было велено, чтобы прежде отдыха вы бы ознакомились с существом дела. Лошадей оставляйте страже, будут пристроены на конюшню и обихожены, не сомневайтесь. И поклажа ваша доставится куда надо без потерь. Иначе разговор короткий, чего уж там. Тут у нас строго, хотя народец еще тот. А сами за мной. Да, если кто еще не знает, меня Дилбом кличут. Я вроде как брат своего брата тут. Да, случается и такая работка. Не самая плохая, смею заметить, хотя, бывало и похуже. Дело это, надо сказать, жутко тайное, хотя весь город знает о нем в подробностях. Ну так ведь знать и понимать, не одно и то же? Да не тушуйтесь вы, за мной давайте, за мной. Что, и ружье в руках потащите? Вот ведь незадача… Хотя, кто его знает, будь я при пушке, ну вроде тех, что на тэрских стенах стоят, и я бы покатил ее за собой…

Он и в самом деле оказался неутомимым болтуном, этот Дилб. Хотя за все то время, что Дойтен тащился за ним по поднимающейся к вершине невидимого холма улице, никакого секрета не выдал, пусть даже слова и вылетали из него вместе с дыханием так, что казалось, будто он выговаривает их не только на выдохе, но и на вдохе.
– Однако, у вас там в Святом Дворе у кого-то язык длиннее, чем положено. Вот смотрите, позвали по происшествию только вас. Наш сэгат Райди при мне голубя отправлял. И вроде по-первости и тайну удерживали так, что не придерешься, однако, не далее как пять дней назад прибыли дознаватели из Тэра. Понятно, что они ближе, но откуда прознали про нашу беду? Да и не просто дознаватели, а троица из самого Храма Присутствия! И ведь, что самое удивительное, главой там у них баба. Да, она самая, при всех причиндалах. Жаль, что на лицо не так уж молода, хотя, это как посмотреть – кому баба в летах чудится, кому молодица, не разглядишь точно. Сам не приглядывался, не до того было. Хотя по стати все же молодица. Вы ж должны понимать, у нас тут с девками не очень так. Бабы порой в темных углах мерещатся. Хозяйки, конечно, имеются, но вот чтобы для плотского естества – сильная нехватка. Публика-то все больше мужицкая. Так что всякая баба что тебе глоток воды в сухом месте. Однако к этой никто и близко не подходит. Ужас охватывает. Я иногда думаю, что как бы ни больший, чем от самой причины всего.
– Так в чем же причина?! – не выдержал наконец Клокс, когда большая часть города осталась за спиной провожатого. – Отчего все попрятались? Ни одного рыла на улицах! Мимо трактира прошли, даже пьяных не увидели! Ты расскажешь или нет?
– А вот сейчас все сами и увидите, – поклонился судье у дверей приземистого храма Дибл и грохнул деревянной колотушкой, что висела тут же. – Чего зря языком-то трепать? Я же не болтун какой. Был бы болтун, давно бы все выболтал, а я с пониманием. Лишнего слова не скажу без нужды. Какую бы тут на меня напраслину не возводили. Райди! Где ты там, храмовый потрох? Служивые по твою душу прибыли! Из самого Храма Священного Двора – Храма Нэйфа!
Из дверей показался пожилой сэгат с глазами навыкате на морщинистом сухом лице, растянул губы в непослушной улыбке и последовательно потряс руки сначала Клоксу, отчеканивая дребезжащим голосом его чин и имя, затем Мадру, повторяя почти то же самое, наконец, Дойтену, сделав паузу, чтобы тот успел представиться, и самому Дилбу, который выдернул руки и принялся втолковывать сэгату, что они уже виделись сегодня не менее трех раз, и еще могут столкнуться, хотя и не хочется того Диблу, но городок маленький, хочешь – не хочешь, все одно лбами упрешься.
– Хватит болтать, – неожиданно проскрипел Райди, запахнул потертое котто и махнул головой, приглашая следовать за ним. – Спешить, конечно, некуда, но откладывать еще никудее. Да, ты… – он строго посмотрел на Дойтена, пожевал сухими губами и кивнул на ружье, – дуру эту с плеча сними. Или своды мне разворотишь, или стрелялку свою погнешь.
– От дури зависит, – кивнул Дилб. – Но своды вряд ли. Крепкие у нас тут своды.
Дойтен послушно снял с плеча ружье, хотя и удивился мгновенному обращению сэгата из седой развалины в твердого храмового чиновника и вновь, как было заведено, оказался последним среди вошедших под низкие, но крепкие своды.

В этом городе и в самом деле все было сделано из камня. Даже там, где нельзя было обойтись без дерева, оно было оковано и укреплено железом. Внутри храма, насколько усмиритель мог разобрать в тусклом свете масляных ламп, тоже все было из камня или из железа, скамьи так и вовсе сверкали отполированными гранитными гранями, хотя все же большая часть утвари, судя по черно-зеленому налету, оказалась вырезанной из известняка. Однако Райди времени на разглядывание молельного зала и алтаря не дал, прошел между двух колонн к следующей двери, подхватил один из висевших на стене светильников и зашагал по узкому коридору куда-то вниз, уводя ошарашенных гостей по скользким ступеням не только от простора в невыносимую тесноту, но и от недолгого тепла вновь к стылому холоду. Где-то впереди загремели ключи, заскрежетал замок, и Дойтен вслед за спутниками если не по виду, так по эху от стука каблуков почувствовал пространство вокруг себя. Райди впереди поднял лампу над головой, Дилб угловатой тенью метнулся в сторону, прискакал еще с двумя лампами, зажег их, и Дойтен понял, что находится посередине обширного помещения, всем содержанием которого, если не считать распиханный по углам хлам вроде треснувших кувшинов, служит деревянный ящик, покрытый изморозью, словно он был наполнен льдом.
– Известно дело, – бормотал Клокс, пока Райди развешивал на крючьях над ящиком лампы. – Лед в нашем деле это никогда не пряная ветчина. Или почти никогда не пряная ветчина. Это обычно какой-нибудь мерзкий труп. Добро еще, если один. Ни разу еще не было, чтобы храмовых старателей вызвали по поводу обнаружения запаса пряной ветчины, а уж стоит появиться какому-нибудь ужасному трупу, так сразу. Нате вам! Ну, что там?
– А ну-ка, – дождался окончания тирады судьи Райди и махнул рукой Дилбу. – Отворачивай.
Они взяли за края мешковину, накрывающую ящик, и отвернули ее к ногам, как оказалось, прикрытого ею тела. Клокс ощутимо скрипнул зубами, Мадр судорожно выдохнул, а сам Дойтен забыл, что он должен был сделать – вдыхать или выдыхать, поэтому какое-то время просто разевал рот.
Лежащий на льду труп был одет в обычную походную тэрскую одежду – шерстяные порты и рубаху, плащ и поддевку, причем под всем этим на удивление чистым и богатым одеянием имелось и заляпанное кровью нижнее белье и даже немалое мужское достоинство, поскольку одежда была разрезана от горловины до паха и развернута на стороны, являя запекшуюся рану ниже сердца мертвеца. Но ужасным было не это. Крепкая мужская шея над ключицами завивалась светлым волосом, который чуть выше обращался плотной серой шерстью, покрывающей уже не лицо, а морду хищного зверя – волка или кого еще похуже.
– Мертвые угодники… – только и смог вымолвить Клокс. – Это что еще за пакость? Нет, ну понятно, что имни нам не в диковинку. Разное приходилось и видеть, и слышать о разном, но это что такое?
– Нюхач, – вздрогнул от сухого женского голоса Дойтен, оглянулся, но разглядеть незнакомку не смог, поскольку лицо ее скрывал полумрак. – Обыкновенный нюхач, который хоть и великая редкость, но не чудо. Поди и ярлык у него есть. Или был, скорее. Не думай, судья, это не урод какой, не песьеглавец из древних сказок, хотя его ты как раз и видишь, а умелый имни, что сумел перекинуться лишь одной своей частью, а именно – головой. Хотя, что это я? Конечно, не просто умелый имни, а особая порода. Обратившись головой в зверя, он не стал зверем, а оставался добропорядочным подданным. Но выполнял при этом важную работу. Шел по чьему-то следу. И, кажется, удачно. Хотя и не в полной мере. Нюхач, одним словом.
– Нюхач, – хрипло повторил Клокс. – Слышал я о таком, но как-то не доводилось сталкиваться… И кто же послал этого нюхача? И что он… вынюхивал?
– Кто послал – не так уж и важно, – ответила незнакомка. – Или важно, но не теперь. А вот что или кого он вынюхивал… очень. И, судя по тому, что никто, за исключением бургомистра и полусотни его стражников, город не покидал в последние две с лишним недели, этот неизвестный все еще в Дрохайте. Ведь именно он убил нюхача. Он и никто иной. Надо бы отыскать мерзавца, потому как сам нюхач зла не нес. Пока его убийца не прикончил еще кого-нибудь. Но мы еще поговорим с тобой об этом, Клокс. Как будешь готов, загляни в Храм Присутствия. Я там остановилась.
– Вот, – кашлянул Дибл, сдвигая распахнутую на мертвеце одежду, и Дойтен разглядел лежащий на льду странный меч с простецкой гардой и как будто неумело выкованным клинком. – Это было в ране. Но там еще много вопросов осталось, много. Похоже, не этим мечом его убили.
– Подождите, – словно ожил Клокс, – почему же не этим? Впрочем, ладно, об этом не здесь, и не сейчас. Почему же не важно, кто его послал? Как раз очень важно! Да и это… с кем имею честь?
– Ушла, – неожиданно коротко брякнул Дибл.
Незнакомки и в самом деле уже не было в подземелье.
– Кто она? – спросил Клокс.
– Старшая тройки от Храма Присутствия, – вновь задребезжал неуверенным голоском Райди, оглянувшись на странно примолкшего Дилба. – Вроде и баба, но бабой не назовешь. А лаин ее имя. Вам Дилб разве не наболтал еще про нее? Должен был наболтать, за ним не задержится.
– Что с тобой, Мадр? – повернулся к побледневшему защитнику Клокс. – Бабы испугался?
– Нет, – прокашлялся Мадр и смахнул пот со лба. – Почудилось что-то. Да успокойся ты. Показалось, наверное.

Глава третья. Майстра

– Вот здесь это и произошло, – произнес Дилб где-то через полчаса и посмотрел на Клокса так, словно старик должен был немедленно назвать ему и имя убийцы, и поведать обо всех обстоятельствах еще не столь давнего события.
Дойтен с тоской сглотнул. В животе было пусто, пережитое прошлой ночью еще не выветрилось из головы, да и не могло рассеяться вовсе, а передышки, кажется, все еще не предвиделось. К тому же в узком тупике между трактиром и постоялым двором, куда Дилб привел спутников после осмотра трупа в подвале храма, стоял отвратительный запах порченной еды. Явно не от того, что посетителей заведения кормили отбросами, а от того, что не чистили лоснящиеся протухшим жиром чаны. Хорошо хоть ни мух, ни прочей поганой живности у грязных емкостей глаз не замечал, морозом прибило и тех, и других. Разве только пара ободранных кошек презрительно смотрела на нежданных гостей трактирных задворок с каменного парапета. Выход из темного тупика на такую же темную улочку был почти перегорожен смоленными ящиками из-под рыбы да выгородкой для угля. Окон на черных стенах сходу приметить не удалось, только две двери нарушали каменное однообразие. Одна вела на кухню, другая в обеденный зал. Мадр открыл их одну за другой, заглянул внутрь и даже опустился на колени, немало, вероятно, позабавив случайных свидетелей его дотошности. Дойтен скинул с плеча ружье и задрал голову. Серое небо казалось полосой грязного стекла.
Клокс помахал для согрева руками, потрепал по огненно-рыжей голове жмурящуюся худую девчонку-малолетку – трактирную служку, которую вызвал во двор Дилб, покосился на крутолобого здоровяка, только что заменившего пустые емкости на грязной тележке на полные, заглянул в один из баков, обернулся:
– И что же именно здесь произошло? Есть свидетели?
– Ну, какие тут свидетели? – поежился Дилб. – Были бы свидетели, с них бы и начали. Хотя, конечно, какой-то свидетель был. Не сам же этот… нюхач себя заколол. Ну, понятное дело, тот свидетель – он же и убийца. Хотя, кто знает, может он и не один был. А так-то плохое это место для зевак. Воняет. Или не чуешь? Ну, раз пять-шесть в день выходит трактирная прислуга, выливает в баки помои. Раз в день появляется скотник, привозит пустые емкости, забирает полные. И не чистит их потом, подлец! У нас свинарник близ островного мыса. Скотник и заметил труп. Расскажешь, Умар?
– Чего же не рассказать, – прогудел здоровяк, почесывая грязной пятерней затылок под вязанным колпаком. – Расскажу. А что рассказать-то?
– То самое! – топнул ногой Дилб. – Не зли меня, Умар! Почему чаны не чистишь? То, что рассказывал! Про труп!
– Сколько уже можно? – обиделся здоровяк. – Я ж тебе говорил, какой толк их чистить, если в них каждый день снова гадят? И про труп тоже. Хозяину рассказывал, тебе рассказывал, жене хозяина рассказывал, наизнанку меня своими глазищами вывернула, сэгату рассказывал, бабе этой страшной из Тэра – тоже рассказывал. Еще кому-то рассказывал… Лица вот не упомню… Какого демона?
– Того демона, что здесь зарезали, – прошипел Дилб. – Или мне опять на тебя брату пожаловаться? Он тебе сразу мозги вправит!
– Ну вот, сразу жаловаться, – приуныл скотник. – Мало ли кого тут зарезали? Вон, днями на северном берегу тоже труп нашли. И что? Мне и про него рассказывать? Так я там не видел ничего. Хозяин вправит, конечно. Или он, или пес этот, Фуар. Тоже мне, главный рыбак. Был с малолетства карманником, карманником и остался, только что ножом махать научился. А я главный скотник, я же не ору… Всего меня уже перекосовынули с этим трупом. Нечего мне рассказывать. Привез баки перед полуднем. Уж сколько дней прошло. Дай вспомнить… Вот так же. Пустые баки снял, полные поставил. Запарился. Только тогда и заметил. Я сперва подумал, что мусор какой-то. Вот тут он валялся. Между дверями. Лица я его не рассмотрел, он ничком лежал, но клинок – видел. Из спины лезвие торчало. Кровь опять же. Парило. Я еще думал, что ж за запах такой. Свежатина. Когда свинью режешь, примерно…
– Умар! – поморщился Дилб. – Короче!
– Кто бы говорил, – ухмыльнулся скотник и подмигнул приложившей ко лбу ладонь девчонке. – Так, глядишь, и болтуном обзовут. Так я о чем? Запах крови все лучше, чем вонь от объедков, хотя по зиме-то не так страшно. Прихватывает, правда, приходится уже сечкой в свинарнике все это дело выбивать. Так вот, смотрю, лежит труп. Из спины – клинок торчит. Кровь уже чуть загустела, так что, может, час он лежал, может, два, кто же скажет? Заорал я. Тут и слуги выскочили, и хозяин пришел. Кутерьма поднялась. А потом уж за сэгатом послали.
– Что было в руках у трупа? – спросил Клокс. – Оружие было? Может, это его меч и был?
– Вряд ли, – ответил Дилб. – Этого незнакомца приметили в трактире. Он дня четыре здесь пробыл. Снял комнату, бродил по городу, сидел в углу зала. И всегда в капюшоне, надвинутом на лицо. Я сам его заметил. Думал, что морда у него болезнью какой побита или шрамами изукрашена, а у него и в самом деле… морда. Меча у него не было. Кинжал был. Он и сейчас у него на поясе. Надо было показать тебе… Под полой он. Не вынимал он его из ножен. Шнуром он прихвачен у эфеса.
– Мешок у него был в одной руке, – буркнул скотник и снова подмигнул девчонке. – Прочный, из хорошей мешковины. Я его сразу присмотрел. Ткань редкая, но крепкая. Дно в два слоя, шов изнутри обметан суконной восковой ниткой, по канту – витой шнур. Мечта, а не мешок. Как раз поросят носить. Или еще кого в тот же размер. И не задохнутся, и не сбегут. А в другой руке то ли пакля какая, то ли веревка. Может, и еще что. Не разглядел. Как народ набежал, я и пошел. Чего мне тут делать? Дождался, как тут все подскребут, и отправился восвояси. Только мешка я не брал. Как кутерьма началась, к этому убитому и не подпускали уже никого. Даже пощупать не успел. Но мешок хороший. Я б не отказался.
– Больше ничего не хочешь сказать? – спросил Клокс.
– Хочу, – оживился скотник. – Пакля мне нужна. Холодно в свинарнике! Щели надо забить, а то простужу скотину. А с кого спрос будет? С меня! Дилб, ты бы распорядился! Или мне опять к брату твоему идти?
– Иди уже! – махнул рукой Дилб. – Распоряжусь я, дай только разобраться со всей этой пакостью. Не задерживай. Но если нужда придет, и еще раз будь готов ответить на все вопросы.
– Да уж понял, не дурак, хотя некоторые и не верят… – буркнул скотник, снова нашел взглядом девчонку, ухмыльнулся и, подхватив оглобли тележки, поднатужился и поволок ее по узкому проходу.
– Что еще за труп на северном побережье? – спросил Клокс, провожая взглядом убогую подводу.
– Да ерунда, – отмахнулся Дилб. – По пьяному делу, наверное. Пока путина не началась, схватываются иногда добытчики. От безделья. Порезали какого-то рыбачка, это при чем тут? Да еще и неизвестно, было ли вообще хоть что-то. Трупа-то нет, одни разговоры. Свидетель – и тот пропал.
– Я проверю, – подал голос Мадр.
– Чаны проверяли? – вспомнил Клокс важное.
– Еще бы, – сплюнул Дилб. – Брат тут же приказал вывалить все из них на камень. Служки все руками ощупали, ничего там не было. Лопатами потом сгребали. Вот, она тоже ковырялась.
Дойтен посмотрел на девчонку. Щеки ее побелели, отчего веснушки казались серыми, на рыжих ресницах белел налет инея, тугие косички словно одеревенели, но она как будто не чувствовала холода, не пропуская ни единого слова, хотя и жмурилась, словно зимнее небо слепило ее. Хотя вряд ли кургузый кожушок давал ей достаточно тепла. «Да, дитятко, – с непонятной жалостью подумал Дойтен. – Красотой тебя боги не пожаловали. Ну, хоть не уродка, и то ладно. А я бы вот и от такой дочки не отказался»,
– Ничего не было, – хрипловатым простуженным голосом вымолвила она, почесав тонкий и длинный нос.
– Как зовут? – спросил Клокс.
– Дора, – ответила она.
– Послушай, Дора, – потер через котто замерзшие плечи Клокс. – Давно ты тут служишь?
– Два месяца, – девчонка вовсе закрыла глаза, словно пыталась вспомнить точное число. – Два месяца и десять дней.
– Откуда он мог прийти сюда? – спросил Клокс.
– Из кухни не мог, – замотала головой девчонка. – Там три повара, все на виду. Да еще и посудомои. И пройти через кухню нельзя незаметно. Дверь напротив стойки, на свету. Мог или со двора, или из зала. Но из зала никто не видел, как он выходил, темно в том коридоре. Там же и нужник. Мало ли кто туда шастает? Никто не видел, вон, Дилб всех опрашивал. Мы больше у стойки. Хотя в нужник-то все ходят. Я только в хозяйский. Мне хозяин вообще запретил в темные углы заходить. Тут народ… всякий попадается. Да и едоков было с утра много. Не до того. А для того, чтобы оправляться, вроде рановато еще. Хотя, кто знает. И помои еще не выносили с утра.
– Был он с утра в зале? – спросил Мадр.
– Был, – закивала Дора. – Только не заказывал ничего. Сидел в дальнем углу. Четвертый день уж как. Как раз со стороны коридора. То ли дремал под капюшоном, то ли еще что. Лампы у него на столе не было. Я подходила к нему, спрашивала, он только головой помотал. Хотя Казур говорил, что за день до того, как он стал трупом, заказывал у него жаркое. Но только одно мясо. Без вина и с кровью.
– Казур? – повернулся к Дилбу Клокс.
– Тоже служка, – поднял воротник куртки Дилб. – В зале на разносе пять человек работают. Ребятишки. Они шустрые. Да и сироты все. Вот Дора и четыре мальчишки. Всем лет по десять-одиннадцать. Только никто ничего не знает.
– И что же он? – не понял Клокс. – Прорычал ему заказ? Или пролаял?
– Сказал, – ответила Дора. – Я слышала голос. Обычный. Только как будто сквозь зубы.
– Сквозь клыки, – буркнул Дилб.
– Что, и никого с мечом не видели? – нахмурился Мадр.
– С оружием, кроме кинжалов, вход в зал запрещен, – пояснил Дилб. – Можно оставить на входе, можно поспорить с охраной. но все одно не войдешь, так что проще не нарываться. Это сейчас Байрел основную стражу снял, но два охранника и теперь у главного входа. Брат не любит тех, кто с гонором. Не было никого с мечом.
– А через эту дверь не могли войти? – спросил Мадр.
– Нет, – замотал головой Дилб. – Она изнутри запирается. Выйти – могли. Войти – нет. Вон, ее Дора открыла. Ты что, думаешь, я просто так Дору позвал? Она тут самая шустрая. Она ведь нашла тайник.
– Тайник? – не понял Клокс.
– Покажи, Дора, – попросил Дилб.
Девчонка просияла довольной улыбкой, шагнула к черной стене и ухватилась, как показалось Дойтену, за угол одного из темных камней, что составляли ее. Мгновение, и осколок остался у нее в руке, а в стене открылась дыра.
– Да тут можно не один меч спрятать, – хмыкнул Мадр, засовывая руку в отверстие.
– Даже копье, – довольно заключила Дора. – Ниша позволяет. Даже твое ружье, – она посмотрела на Дойтена. – Но приклад застрянет.
– Откуда ты знаешь, что это называется прикладом? – удивился Дойтен.
– От отца, – шмыгнула носом Дора. – Он был… охотником.
– От отца, – пробормотал Клокс, почесывая бороду. – Ладно. Иди дочка. А то скоро не зубами, а губами стучать будешь от холода. Если что, снова переговорим с тобой, заодно и с этим… Казуром. И с другими служками. Иди.
– Дверь только не запирай! – окликнул девчонку Дилб. – Мы сейчас закончим, и тоже потчеваться пойдем.
Дойтен проводил взглядом щуплую фигуру, дождался хлопка двери, почесал через котто живот:
– Долго еще топтаться здесь? Судья! И в самом деле, давай уже заканчивать. Нам бы тоже не помешало… в тепло и к еде. Да и в нужник заглянуть. Все ж таки на холоде, сам понимаешь.
– Сейчас, – отмахнулся Клокс, подошел к тайнику, сделал вид, что хватается за рукоять меча, развернулся и ткнул им в пустоту.
– Точно так, – кивнул Мадр. – Но удар нюхач получил ниже. Мечник был коротышка. Или упал на колено.
Клокс посмотрел на Дилба.
– А ты что скажешь?
– Да чего тут говорить? – ответил Дилб. – Скорее всего этот… нюхач кого-то выслеживал. Мерзавца, как говорит эта Алаин. Хотя, может и не мерзавца. Заприметил нужного человечка и пошел за ним. С мешком, ведь. А человек тот и сам не промах. Шмыгнул в эту дверь, достал из тайника меч, развернулся и проткнул преследователя. Вот и все. И поверь мне, правильно сделал. Видано ли этакую пакость на собственном следу терпеть? Честно говоря, я и сам был бы не прочь проткнуть такое. И что же, я буду мерзавец после этого? А чего, ждать, когда он тебе в загривок вцепится? Ты видел его зубы? Ты чего хочешь-то? Найти этого удальца, что ли? Райди сказал, что ваше дело казус этот учесть, опросить всех и на том закончить дело. Или как?
– Там видно будет, хотя опросить всех придется по-любому, – задумался Клокс и повернулся к Мадру. – Что еще?
– Спросить хочу, – осторожно вставил вновь в темное отверстие кусок камня Мадр. – Кто-то из постоянных обитателей Дрохайта покидал город в последние дни? Из тех, кто живет здесь давно или служит?
– Народу в городе полно, – сказал Дилб, – но никто не уходил в последние месяц-два. Только прибывали. Затаились – это да, а так-то… Сейчас лед встанет на озере, самая путина начнется. Все здесь. И по рыбе, и по пушнине, все. Хотя… все лодки не сочтешь…
– Неужто не счел? – удивился Клокс. – Не узнаю твоего брата.
– Да счел, конечно, – скривился Дилб. – Байрел с этого начал. На месте пока все. Были во всяком случае. Только скоро не нужны будут лодки. Впрочем, какая разница?
– Значит и убийца здесь, – кивнул Мадр. – Иначе как бы он нашел этот тайник? На него тоже время нужно. Не думаю, что это кто-то местный, но, может быть, пришлый, что осесть здесь пытается? Или пережидает что-то. К примеру, погоню и розыск. А девчонка права. Тайник свежий. И выдолблен не так давно. Только выдолблен с той стороны. Что там?
– Кладовая, – ответил Дилб. – Но она ниже, в подвале. Как раз здесь – лестница. Под лестницей кто хочет может ковыряться. Охраны там нет. А когда рыбаки пьяные песни горланят, и долбить можно. Не будешь знать, и не найдешь никогда. Я обыскивал. Ни следов, ничего. Хотя, странное есть. Как раз под лестницей паутины нет. Словно выметено.
– Надо будет посмотреть, – заметил Клокс. – Запоминай, Мадр.
– Обязательно, – кивнул Мадр. – Что было в руках у трупа? Только точно.
– Ну, Умар же сказал, – поднял воротник Дилб. – Мешок, веревка, пакля. Да, и пузырек сонного зелья в кулаке. Еле разжали кулак-то. Только пузырек ненадписанный.
– Кто определил снадобье? – спросил Клокс.
– Лэн, – начал переступать с ноги на ногу Дилб. – Член совета от ремесленных. Он же четвертый сэгат. Это мы его так называем. У него часовня. Хотя, какая часовня. Молельный сарай. На вонючем островке. Храм Ожидания Воли Всевышнего. Тьфу. Какой он старшина и сэгат? Пьяница! Хотя, тут к нему с уважением. Появится скоро, я уж послал покричать ему, наверное, уже весла к лодке ладит. Ты же захочешь с ним говорить?
– На каком островке? – не понял Дойтен. – А мы где?
– Потом, – мотнул головой Клокс. – Комнату этого нюхача обыскивали?
– Обыскивали, – кивнул Дилб. – Нет там ничего. Он даже постель не разбирал, так и спал на рогоже. Если вообще спал. Заперта она пока. А мешок, веревку, да и снадобье – все там и оставили.
– И это надо будет посмотреть, – кивнул Клокс. – Пометь себе, Мадр, и это. Перекусишь, и за дело.
– Что ты все на Мадра вешаешь? – нахмурился Дойтен.
– Я что ли буду твое ружье таскать? – удивился Клокс. – Не сомневайся, тебе тоже дело найдется. О чем мы еще не спросили?
– С чего вы взяли, что нюхач был убит не этим мечом, если он торчал у него из спины? – вспомнил Дойтен.
– А это не мы взяли, – начал дышать на замерзшие руки Дилб. – Это Лэн и сказал. Он меч из раны и вытаскивал, кстати. Он же когда-то дружинным лекарем был, многое знает. Да и меч до сих пор может в руке удержать. Будете его по поводу зелья мучить, заодно и о мече спросите. Только пить ему особо не давайте, а то толку от тех расспросов… Брата моего он во всяком случае убедил. Все, что ли? Может, теперь и перекусить время? Я уж распорядился накрыть стол. Ног уже не чувствую. Да и курточка у меня не под этот мороз.
– Все сходится, – пробормотал Клокс. – Пакля, чтобы заткнуть рот. Веревка, чтобы связать. Снадобье, чтобы усыпить. Мешок – чтобы упаковать…
– Какого размера мешок? – спросил Мадр.
– Не очень большой, – наморщил лоб Дилб. – Взрослого человека не засунешь, как ни складывай. Подростка если только. Такого как Казур или как Дора. Да и остальных. Только подросток такого здоровяка, как этот нюхач, никогда не проткнет. Тем более девчонка. Я уж не говорю про его морду. Эта баба… Алаин, когда его осматривала, пригладила ее. Пригладила, да обтерла. Побледнела вся, как будто мужа своего к погребению готовила. У него ж клыки были оскалены, когда его нашли. И все в крови. Он язык себе клыками порвал! Видано ли такое? Так вы идете к столу или нет?
– Пригладила, выходит? – шагнул к двери Клокс. – Но не поцеловала? Слезу не пролила? А? Хозяйство-то у него было живым на зависть. Ладно… Нас-то не заставят мечи оставлять на входе?
– Как можно? – замахал руками Дилб. – Вы ж по королевскому делу!
– Мы по поручению Священного Двора, – поправил Дилба Клокс. – И сделай одолжение, не можешь молчать – болтай. Только не выбалтывай ничего, что так или иначе узнаешь о нашем дознании.
– Никогда! Могила! – пообещал Дилб.

Более всего обеденный зал главного трактира Дрохайта напоминал утробу огромного зверя, которого выпотрошили и закоптили не только снаружи, но и изнутри. Черные квадратные колонны, подпирая такие же черные стены, гранеными ребрами поднимались чуть ли не на сорок локтей вверх и уже там соединялись такими же черными стропилами на центральной балке простой двускатной, но по своей величине невообразимо тяжелой крыши. Где-то там же наверху имелись окна, но то ли стекла в них были мутны от той же копоти, то ли самих окон не хватало, только света в трактире тоже был явный недостаток, и отсветы сразу четырех каминов и нескольких светильников на длинной дубовой стойке лишь сгущали тьму по углам. Дойтен сразу убедился, что уследить за окраинами огромного помещения почти невозможно, тем более, что народу в трактире оказалось немало, вот только народ этот как будто был преисполнен тревоги, потому как ни пьяных криков, ни песен не доносилось вовсе, а вместо этого раздавалось нудное гудение, как гудит ветер в слишком высоком дымоходе – захлебываясь, но не воя. «А ведь гудит этот ветер так сотни лет, не меньше», – подумал Дойтен, озираясь. Странной была древность этого зала и всего города. Она оборачивалась не ветхостью и стариной, а как будто вечностью. Убийство какого-то нюхача на ее фоне казалось малозначимым происшествием.
Еда оказалась простой, но сытной, как раз такой, какую и любил Дойтен. Мясо на ребрах не было ни пережарено, ни пересушено, а выдержано ровно настолько, чтобы не сваливаться с кости, а влажно сниматься, услаждая вкус. Тэрские лепешки были мягкими, сливовый соус кислым, а вино терпким, но тоже неплохим, скорее всего молодым ашарским. Упиться им было бы во всяком случае непросто. И подсластить его тоже было чем. Медовые пирожки так и таяли во рту. Дора, которая как раз и подавала их к столу, во всяком случае не могла сдержать слюну, глядя на их румяные бока, но когда Дойтен пододвинул ей пару, со вздохом замотала головой, хотя запах цветочного меда издавала, казалось, вся – с головы до ног. Пригляд, похоже, за слугами был в трактире строгим. Во всяком случае таких же, как Дора, металось по залу еще четыре человека, но кто из них был Казур, Дойтен гадать не стал. Одно было плохо. Все эти едоки в зале, и в самом деле похожие на бывалых охотников и рыбаков, явно знали, кому накрыли стол почти у самой стойки, и нет-нет, да оборачивались в ее сторону. В другое время Дойтен отвечал бы на каждый взгляд язвительной улыбкой, но сейчас, согреваясь, он лишь блаженно радовался тому, как тяжелы становятся его веки.
– Почему губы у нюхача были порваны? – спросил вдруг Клокс, когда, насытившись, Мадр вместе с Дилбом удалился, чтобы посмотреть выделенную храмовым старателям комнату, а заодно комнату нюхача и, может быть, злополучную лестницу, под прикрытием которой был выдолблен тайник на месте убийства.
– Не знаю, – зевнул Дойтен. – Приступ бешенства? Не похоже. Помнишь, как охранника главного храма придавило деревом во время урагана? Спину ему перебило? Мы еще с Мадром относили его в мертвецкую, когда он преставился. У него тоже губы были изгрызены. Может, и язык, я не проверял. Спросил у лекаря, в чем дело. Тот сказал, что умирал охранник тяжело. Присадило так, что он даже пальцем не мог шевельнуть, крикнуть от боли был неспособен, только и мог, что глазами хлопать, да собственные губы грызть. Не хотел бы я так сдохнуть…
– Лекаря тут нет… – пробормотал Клокс. – Или есть, но, насколько я понял, никто его не звал. К мертвому лекаря не зовут обычно. Вот же погань, как бы не завязнуть здесь. Может и в самом деле? Описать это чудовище, да двигать к дому? Нет, нельзя так… Надо найти убийцу…
– Чего они ждут от нас? – потер глаза Дойтен. – Уже все головы открутили в нашу сторону. Ты посмотри, вон у того лупоглазого, у которого клык из-под губы торчит, сейчас глаза лопнут, как он их таращит! Как сели за стол, так он не отвел их ни разу! Чего им надо? Чего они хотят?
– Покоя, – пробормотал Клокс, потягивая вино из медного кубка. – Думают, что развлечений, но на самом деле покоя. Как крестьянин, который, сидючи в телеге, проклинает ухабы и ждет не дождется, когда лошадь дотащит его повозку до мягкой и привычной грязи.
– И застрянет там, – ухмыльнулся Дойтен.
– Для того мы и здесь, – вздохнул Клокс. – Чтобы не застрял.
– Зачем нам его убийца? – спросил Дойтен. – Ясно же, что, не убей он этого нюхача, сам бы жертвой стал. И еще неизвестно, живым бы его положили в тот мешок или мертвым? Зачем он нам?
– Не знаю, – задумался Клокс. – Пока для ясности, а там как пойдет. Я ведь читал в храмовых уложениях о подобных тварях. Копался в древних свитках. Ты даже представить себя не можешь, какие сказки там иногда попадаются. Особенно если рукописи помечены храмовой меткой – сомнительно, не подтверждено, нет свидетельств. Об этом чудовище там было сказано, что подобная тварь должна быть создана не собственной волей.
– То есть? – нахмурился Дойтен.
– Сей образ есть искажение природы имни или издевательство над замыслом творца, если таковым считать человека, – сплел короткие пальцы Клокс. – Да, так и написано в уложении. И добавлено, что частичное обращение доступно лишь высшим имни, именуемым фирами, пусть даже далеко не все из них способны к обращению, либо тем, кого натаскивает могущественный колдун, лелеющий особо опасные замыслы.
– Значит, колдун? – нахмурился Дойтен.
– Нет, что б мне лопнуть, – понизил голос Клокс. – Никакой колдун ничего не мог наколдовать в Дрохайте. Уж поверь мне, я был здесь дважды и разбирался в подробностях. И наколдованный образ этот нюхач не мог занести в город, расползся бы он в воротах. Объяснить его облик можно лишь одним – он естественен для него. Ворота он, во всяком случае, так и проходил в капюшоне. Значит, эта Алаин лжет. Или сама не знает, что говорит…
– Дерьмо все это, – снова плеснул себе вина Дойтен. – Какая разница? Вернемся в Тимпал, напишешь пару страниц пергамента, проставишь нужные отметки и отправишь их в хранилище. Чтобы какой-нибудь чудак через лет тридцать дивился уже нашим приключениям.
– Да уж это само собой, – пробормотал Клокс. – Если живы отсюда выберемся. Не хмурься, это я думаю вслух. Не обращай внимания. Нет, не был этот нюхач фиром.
– А кто он такой, этот фир? – спросил Дойтен.
– О фирах я знаю еще меньше, чем о нюхачах, – признался Клокс. – Никто их не встречал, так что можно счесть все легенды о них выдумками. Но если в них есть хоть толика правды, запомни – будь этот нюхач фиром, его жертва не только не успела бы выхватить меч, но и даже заманить преследователя в грязный двор. Уже сидела бы в мешке… Фир против имни как… черный егерь против неумелого охотника. Нет… Этот нюхач только нюхач. С мешком. Кстати! Как бы он его потащил? Скажи, что это значит?
– У него должны быть помощники? – предположил Дойтен.
– Точно, – кивнул Клокс. – Собака может любой след взять, даже кое-какую дичь на клык, но без охотника вряд ли она полезна.
– Тогхай? – спросил Дойтен, вспомнив страшный голос.
– О нем я тоже думаю, – качнулся Клокс. – Не сходится что-то. Помнишь, он посетовал, что предупреждал Крабу, чтобы тот не совершил ошибки? Мол, подойдет через пять минут, кто бы ни забрел к заимке? Откуда бы он пришел за пять минут? Мы от дороги час сквозь бурелом пробирались. Непонятно…
– Может, он был не с теми, что засаду ладили? – предположил Дойтен. – Или шел другой дорогой?
– Не знаю, – задумался Клокс. – Загадка. Скажи еще, что ему дороги вовсе не нужны. Во всяком случае, или он не все и сам знает, или кто-то вроде нас троих. Или присматривает за этим делом со стороны, что ли. Он же не в городе. Если, конечно, он не в сговоре с нюхачом. Не ловит того же везунчика. А вот если он ему дороги перекрывает, тогда все срастается…
– Да ничего не срастается, – обозлился Дойтен. – Мешок один, значит – цель одна. Хотя на одну цель и дюжину мешков приготовить можно, если цель важная да верткая. Но мешок маленький. Выходит, нюхач шел по следу подростка или карлика. Так какого же демона перерезать весь острог? Убивать егерей?
– Не знаю, – стиснул ладонями виски Клокс. – Правда, когда-то давно мой бывший наставник Эгрич говорил, что если замечаешь, что след преступника уходит за куст, не торопись распутывать его преступные замыслы. Возможно, он просто захотел облегчиться.
– Ничего себе, облегчиться, – с трудом удержался, чтобы не плюнуть на пол, Дойтен. – Перебить люд во всей округе?
– А хоть бы и так, – поморщился Клокс. – Здесь магии нет, а сойди на гать – вот она уже и есть. Откуда ты знаешь, может, это не бойня, а обряд какой? Сейчас другое важно, как все это увязать? Шипы, острог, егеря, этого нюхача? В чем ценность того, чей след он держал? Или он что-то нес и речь идет о каком-то предмете? Зачем тогда мешок? Я не знаю, чего от нас хотел этот Тогхай на самом деле, но поверь мне – и он, и этот поганый Краба, и даже диргские шипы на дороге – все это не случайно.
– А Алаин? – напомнил Дойтен. – Не припомню, чтобы Храм Присутствия присылал куда-нибудь своих старателей. Их у них вроде бы вовсе нет.
– Может и нет, – задумался Клокс. – А может не было, а теперь появились. Времена меняются. Ты тут посиди еще, дождись Сничты, жены Байрела. Дибл сказал, что она хочет поговорить с тобой.
– Майстра? – усмехнулся Дойтен.
– Зови ее лучше Сничтой, – с тоской пробормотал Клокс. – Потом иди спать, она скажет, где наша комната. Завтра свежим надо быть. Ружье без присмотра не оставляй. Впрочем, сам знаешь. Мадр придет сам, да и обо мне не беспокойся. Дверь запирай на ключ. Сничта обещала вручить ключи всем. Пока Байрел не вернется, делать больше нам пока нечего. Ну, кроме разговора с Алаин, к которой я пойду в последнюю очередь, с Лэном и того, что сейчас Мадр вынюхивает. Но это еще если пьянчужка этот – Лэн, вообще появится. Появится, знаешь, о чем его спросить. Не появится, завтра с ним столкуемся. Посиди тут. А я пойду прогуляюсь по залу, послушаю, о чем люди говорят. Может быть, дойду до Райди. Надо бы с ним тоже перекинуться парой слов с глазу на глаз. Узнать, кто и чем здесь дышит. Давно я здесь не был. Кстати, Лэн – коротышка.
– Мешок! – вспомнил Дойтен. – Коротышка мог бы влезть в мешок! А Лэн?
– Легко, – усмехнулся Клокс. – Особенно когда во хмелю. Но кому он нужен? Лэн здесь уже лет тридцать. А ведь он точно мог пырнуть нюхача. Пьяница, но отчаянный старик. Впрочем, в Дрохайте по-другому и нельзя. Кстати, в уме и опыте ему и в самом деле не откажешь. Храм у него, правда, так себе. Муть какая-то. Но если Байрел Лэну поверил, я тоже ему готов поверить. Только не смотри на Дилба, его старший брат – другой человек. Совсем другой. Хотя и Дилб – далеко не дурак. К тому же он верен собственному брату. И не ворует. Думаешь, просто так в ветхом котто по городу бродит? Да еще и к женщинам не так чтобы… Знаешь, когда у твоего брата жена майстра, это очень важно…
Клокс пробормотал еще что-то, но, кажется, бормотал уже для себя, потому как Дойтен не расслышал ни слова. Судья подозвал Дору, сунул ей монету, пробурчал что-то совсем уж неслышное и двинулся вдоль стойки, покачиваясь с ноги на ногу и пытаясь выглядеть в полумраке трактира неведомых Дойтену знакомцев.
– Не удивляйся и не оборачивайся, – услышал через минуту уже почти сквозь сон Дойтен приглушенный женский голос за спиной и застыл, косясь на все так же таращившего на него глаза незнакомца с клыком. – Я Сничта. Пугали уже мною тебя твои спутники? Не бойся. Сейчас обойду стол, сяду напротив – на место Клокса, и ты наполнишь мне кубок.
Дойтен взял в руки бутыль и окинул взглядом стол в поисках подходящей емкости. Откуда не возьмись подлетела Дора, поставила чистый кубок, смахнула тряпкой в ладонь крошки, прихватила пустое блюдо Клокса и исчезла, оставив все тот же медовый запах.
– Не девчонка а… золото, – опустилась на место судьи, судя по силуэту, чуть полноватая женщина, закутанная в темный плащ с капюшоном. – Давай, двигай сюда кубок. Хорошим вином в нашем трактире угощают храмовых старателей, и самой не в обиду будет пригубить.
Дойтен подвинул кубок и наклонился, пытаясь разглядеть лицо хозяйки. В полумраке на фоне белого, почти идеального овала блеснули черные глаза недавней красавицы.
– Осторожней, воин, – добавила смешок в голос женщина. – Не утони, глядючи. Что? Думаешь, чего это жена хозяина заведения таится в собственном доме? В какие игры играет? Переговорить мне с тобой надо. Голос твой услышать. Да и тебе не помешает ко мне прислушаться.
– Почему со мной? – хрипло спросил Дойтен. – Старший у нас – судья Клокс. Дознание ведет обычно защитник Мадр. А я так… Заткнуть, где дует. Подвязать, где рвется. Подай-принеси.
– Я их уже видела, – ответила женщина. – Дважды. Они заслуживают доверия. Но они напуганы. Давно напуганы, но напуганы навсегда. Были напуганы в прошлом, и страх их никуда не делся. Уж не знаю, что в их жизни приключилось однажды, но ты – не такой.
– Не пойму я что-то тебя, – выпрямился Дойтен, потому что черный взгляд постепенно словно прожег дыры в его глазах. – Не боится ничего только дурак.
– Поймешь со временем, – ответила женщина. – Тем более, что на первый взгляд ты не похож на дурака. Ну или не очень похож. Да и лечится дурость-то. Не досадуй, таиться от твоих напарников я тебя не прошу. Хотя, об их страхе разговор с ними не заводи. Страх от разговоров растет, как капуста от полива. Помощь мне твоя нужна. Только такая, о которой ни муж мой ни узнает, ни Клокс с Мадром. Сразу скажу, беспокоиться тебе нечего, предавать никого не придется, чужую постель греть тоже. Всего лишь сделать доброе дело надо.
– А добрые дела тоже тайком делаются? – спросил Дойтен, не в силах разобраться, то ли хмель ему ударил в ноги и голову, то ли голос незнакомки вытаскивает из него душу и наматывает ее на тонкие, но крепкие пальцы, и стал вспоминать лицо, силуэт, запах молочницы из Граброка, чтобы не утонуть в запретном.
– Бывает, что и тайком, – кивнула женщина. – Когда дело требует. Человека одного спасти надо будет. Опасность над ним нависла, да такая, что раздавить может. Не бойся, надрываться не придется. Обнять, да к себе прижать – и довольно. Из виду не упускать. Беспокоиться не о чем, ни прирастет – ни прилипнет. Да и поперек естества ничего делать не придется. Ни сраму, ни бесчестья. Только не жди подробностей пока. Просьбе моей еще время должно подойти. Кто знает, может, и не понадобится твоя помощь. А чтобы тебя это не сильно тянуло, я предупредить тебя хочу. Остеречь. И тебе польза, и мне спокойнее выйдет.
– О чем же? – спросил Дойтен, досадливо поморщившись. Лупоглазый незнакомец с клыком все так же не сводил с него взгляда.
– Странные дела творятся в нашем городке, странные, – сверкнула глазами женщина. – Он ведь уютный и милый, хотя и подземелья под каждым домом, какие водой залиты, а какие и уходят в черную глубину так далеко, что никто их не проходил до конца. Но не в них дело, мы ведь тут много лет горя не знали. Не заплыли жиром, но и ребра друг у друга не пересчитывали. А теперь словно почуяли что-то. Ужас ползет по улицам Дрохайта. И раздается что-то… словно поступь огромного зверя.
– Но вы же у себя дома… – заметил Дойтен. – На острове. Да и стены у вас, что твоя крепость.
– Это так, – согласилась Сничта. – Но это ведь как в лесу. Глубока нора у барсука, не всякий зверь ее сможет отвоевать. Но если медведь провалится в эту нору, в тот же миг не он у барсука в гостях будет, а барсук у него. Понимаешь?
– Пытаюсь, – кивнул Дойтен.
– Вот и ладно, разговор наш недолгим выходит, я еще подойду к тебе, хотя, может быть, не сегодня, – словно сама себе кивнула Сничта. – Через пять минут, как раз наша медовая девчонка придет с подносом собирать блюда с вашего стола, вставай и иди вдоль стойки к лестнице на второй этаж. Но не поднимайся. У ее начала дверь. Не стучи. Толкай и входи. Попадешь в коридор. За ним два воина, они там для того, чтобы за тобой никто не сунулся. Пройдешь по коридору пару десятков шагов до следующей двери. За ней тебя будет ждать Лэн. Там с ним и переговоришь, а потом или я, или Дора, или тот же Лэн проводят тебя в вашу комнату. Другим коридором. И Лэна им же выведут. Или вынесут, если напьется. А теперь… – Она как будто задумалась. – Скажи, откуда в тебе стойкость? По виду-то ни одну юбку не пропустишь. Тебя-то ведь Дойтеном кличут?
Дойтен кивнул, плеснул в рот вина, на мгновение закрыв глаза, не находя в себе никакой стойкости, и тут же понял, что не только глаза или голос женщины вызывали в нем дрожь. Еще сильнее заставляло его замирать что-то другое. То ли едва уловимый запах непреодолимой похоти, то ли гудение натянувшейся между ним и нею струны. И снова оставленная недавно подруга встала у него перед глазами. Голос вот только ее словно выветрился из ушей. Хотя, она-то как раз больше молчала. Или всхлипывала от счастья или от окончания беспросветного горя, разве теперь поймешь?
– Крепкий ты воин, как я посмотрю, – улыбнулась Сничта. – Держишься. Похоже, есть соломинка, на которой можно повиснуть. А вот муж мой – Байрел, однажды не устоял. Не перед кем-то. Передо мной. И не жалеет об этом. Двое сыновей у нас, да хранят их боги. Муж мой уже прибыл, кстати. Облился водой, плеснул вина в глотку, сменил платье. Так что сейчас будет говорить с Клоксом. Не тяни шею, Казур уже отозвал старика. Ничего хорошего Байрел судье не скажет, но кое-чем поделится. Плохие новости он привез в город, так что вся надежда на вас. Даже если вся помощь в вашем свидетельстве будет. Но об этом тоже потом. Сейчас я уйду, а пока запомни. Тот лупоглазый, что клыком сверкает и гримасу у тебя на лице лепит, что-то вроде вашего Мадра. Только от Храма Присутствия. Он с этой Алаин. Ее в зале нет. Она опаснее змеи в темной комнате, но и он не подарок, как мне кажется. Его зовут Дуруп. Еще в их компании есть толстяк. Увидишь шрам на правой скуле у чернявого пухлого молодца, которому хочется с разворота нос в лицо вбить, не сомневайся – он самый это и есть. И он, кажется мне, опаснее Дурупа. Его зовут Гирек. Но оба они самой Алаин и в подметки не годятся. Знаешь, чем они заняты в Дрохайте? Обходят город дом за домом, ищут подростков мужского пола, просят показать левую руку. Кому и монету бросают. Но обычно не приходится, этой Алаин… трудно отказать.
– Выходит, – прошептал Дойтен, – что этот нюхач их?
– Не знаю, – покачала головой Сничта. – Еще одного страшного человека хотела показать тебе, но не вижу его. Впрочем, он в трактире и не появляется. Он как бы ни опаснее Алаин и даже всей ее троицы, и, вроде бы не с ними, так как сторонится их, но как будто такой же. Его зовут Дейк. В Дрохайте он уже месяца два, знакомы с ним многие, но никто к нему приглядеться так и не смог, и где остановился – до сих пор неизвестно. Больше о нем ничего не скажу, сам все увидишь и все поймешь.
– Как я его узнаю? – спросил Дойтен.
– Никак, – ответила женщина, поднимаясь. – Он сам к тебе подойдет. Думаю, уже завтра. Знакомиться. Берегись его. Кажется, он ведет какую-то игру. Очень опасную.
– А может я тоже опасный? – ухмыльнулся Дойтен.
– Не думаю, – вздохнула женщина и добавила. – Дурак, все таки, но с этим у вас у всех беда. Даже у этого Дейка. Еще вот что имей в виду… – она как будто задумалась, говорить Дойтену или нет. – Магии в Дрохайте нет, но для того, чтобы лишить человека разума, многого не надо. Можно и без магии обойтись. Кому-то и слова хватит.
«А кому-то и твоего силуэта», – подумал Дойтен.
– Будь осторожнее, – понизила она голос. – И с Алаин, и с ее спутниками, и с этим Дейком, и, кстати, с Фуаром. С ним всегда настороже стоило быть, а в последние недели что-то у него не то в глазах появилось… Муть какая-то. Впрочем, может быть, мне это кажется. Он всегда был неравнодушен ко мне, но скрывал это, а теперь словно от оси оторвался…
– Разве к тебе можно быть равнодушным? – усмехнулся Дойтен. – И кто такой этот Фуар?
– Член совета, глава рыбацкой общины, – сказала Сничта. – Большой и сильный человек с темным прошлым. Но не такой сильный, как мой муж. Поэтому он опасен… в безумии, – она замерла на мгновение и пошла прочь, бросив через плечо. – Я не прощаюсь, Дойтен.
«Вот ведь…» – с восхищением подумал Дойтен, провожая взглядом собеседницу и внезапно подмигнул лупоглазому, заставив того злобно оскалиться. У стола появилась Дора.
– Я должна собрать пустые блюда, – кашлянула она. – Хозяйка велела.
– Собирай, – кивнул, вставая, Дойтен и подумал, что сейчас куда лучше было бы упасть в мягкую постель, чем вести разговоры с неизвестным ему сэгатом непонятного храма. – Но вот эту бутыль я возьму с собой. Я что-нибудь тебе должен?
– Старателей Священного Двора заведение обслуживает за свой счет, – поклонилась ему Дора. – И монету, что оставил судья, я тоже положила в общую чашку. Ружье не забудьте, господин усмиритель.
– Никогда, – пообещал Дойтен и ухватился за цевье, довольно повторив про себя: «Господин усмиритель!»

Глава четвертая. Байрел

В какой-то момент Клокс совсем уже было махнул на себя рукой. По молодости время от времени столовался у тимпалских вдовушек, но отчего-то едва ли не каждая из них рано или поздно начинала намекать на поход к алтарю, а в ответ на его недоумение – мол, что тебе без алтаря-то не живется, или давала Клоксу отворот, или начинала тянуть с него монету, а там и заводила кого-нибудь посговорчивее. Одна, другая, третья. Постепенно они становились все старше, а когда однажды Клокс понял, что обычные человеческие радости он может получить только за деньги, ему стукнуло пятьдесят. Тут бы и остепениться, выпросить хотя бы с полгода отдохновения от службы, отыскать кого-нибудь подобрее, да помилее, чтобы и на сердце легла, и гладить ее хотелось бы, да привести ее в небольшой домик, который Клокс успел справить на окраине Тимпала, и зажить как две губы на одном лице, но случилась беда в Гаре, которая вывернула наизнанку и самого Клокса, и Мадра, и лишила славную троицу их надежного предводителя – Эгрича. Года на три забыл после Гара о своих планах Клокс, тем более, что сделался судьей вместо Эгрича, и стало ему не до собственной женитьбы. Да и не успел он присмотреть никого, и не сладил бы с собственным выбором, если бы и успел. Просто посмотрел однажды в зеркало, что стояло в алтарной в нижнем храме, и увидел в нем не крепкого снокского мужичка в судейской мантии, а седобородого деда, пусть и молодящегося изо всех сил. Увидел и понял, что и та, которую он вдруг выберет, тоже увидит в нем деда. И не захотел этого.
С тех пор прошло еще девять лет. И всего двенадцать, как Клокс стал судьей. Многое случилось за это время, но именно те два дела, что пришлось Клоксу вместе с Мадром, но без Дойтена, которого храмовая служба забросила чуть ли не на год все в тот же Нечи, разбирать в Дрохайте, снова наполнили его жизнь смыслом. Не сами по себе, хотя эти два дела как раз не были завершены так, как следовало завершать всякое дело храмового дознания. Просто так совпало. Жена бургомистра – Сничта – оживила Клокса. Хотя поначалу ему показалось, что добила его окончательно. Он видел ее дважды. Сначала весной, когда она вышла к храмовым старателям знакомиться вместе с мужем – Байрелом и двумя сыновьями, один из которых тогда еще держался за ее юбку. Затем осенью, когда попросила Клокса уделить ей полчаса времени для личного разговора. По весне Клокс еще потешался вместе с Мадром шуточкам и слухам про майстру, хотя отметил красоту и ладность жены бургомистра, да и странное жжение в левой стороне груди почувствовал. Он бы, наверное, смеялся бы и осенью, если бы Сничта так же сидела за спиной Байрела, опустив глаза в пол и прикрыв лицо углом тэйского платка, потому что не почувствовал бы так остро занозу, пронзившую его. Но осенью она посмотрела ему прямо в глаза. Она села напротив, окатила его взглядом, разом смывшим с него лет сорок, и заговорила с ним так, как будто знала его все эти сорок лет:
– Прости меня, судья, что решила переговорить с тобой, но этот разговор слишком важен для меня. Может быть, и для всего этого города. Я прошу прощения, потому что знаю, что ты чувствуешь, но ничем не могу тебе помочь. Вот, говорю сейчас с тобой, а мой муж сгорает от ревности, хотя и знает, что я была ему верна и буду верна, пока этот город стоит под солнцем или живы и я, и он, и наши дети, сколько бы безумцев ни хотели разорвать наш союз.
Тогда оцепеневший с первого же ее взгляда Клокс с трудом выдохнул и стал смотреть в пол, потому что смотреть на Сничту и внимать ее голосу одновременно было выше его сил.
– Таких как я называют майстра, – продолжала Сничта. – Так что шуточки обо мне в городе ходят не зря. Но сведения о злых наветах до меня не долетали, а прочие фантазии меня не трогают. И тем не менее я действительно майстра. Глуповато звучит. Все равно как назвать саму себя красавицей. Но это все не про красоту, судья. Или не только про нее. Во всяком случае, так было в моем родном городе, а я пришла в Дрохайт с севера, из Абисса, я из тэйи. Так повелось уж тысячи лет, и у нас, и в других краях одна из тысячи девчонок рождается с внешностью майстры, одна из тысячи рожденных с такой внешностью, обретает ее существо. Хотя, некоторые считают, и я склонна им верить, что зерна этого дара рассыпаются поровну и могут отметить даже уродку, отчего ее уродство странным образом обретает притягательность и глубину. Колдовства в этом нет, сила майстры подобна теплу, которое приходит от солнца, даже когда оно прикрыто облаками, только тепло майстры согревает нутро человека. Порой даже порченное нутро. И тянет к майстре не потому, что с ней хорошо, а потому что плохо без нее. Поэтому я мало с кем общаюсь. Хорошо хоть, что в Дрохайте никто не обвинит меня в колдовстве. Но я пришла поговорить с тобой не для того, чтобы предупредить о боли, которая поселится в тебе после знакомства со мной. Я пришла поговорить с тобой, потому что эта боль горошина в корзине той боли, которую ты носишь в себе и без меня.
– Мне многое пришлось пережить, – с трудом произнес тогда Клокс.
– Ты не пережил, – чуть сузила взгляд Сничта и кивнула сама себе, как будто разглядела что-то. – Но не сдался. Я это вижу. И не сдашься даже перед лицом смерти. Хотя глупостей можешь наделать. И твой приятель – Мадр – не сдастся. Но он – сломается. Запомни мои слова.
– Предаст? – прохрипел Клокс.
– Только самого себя, – прошептала Сничта. – Поэтому и сломается, что не сможет жить с этим. Или еще как-то. Это я вижу смутно.
– Как ты можешь видеть? – спросил Клокс. – Ведь у магии в Дрохайте нет силы.
– Это не магия, – покачала головой Сничта. – Разве еще мальцом ты никогда не рассматривал на солнце собственную ладонь? Никогда не прижимал ее к стеклу масляной лампы? Не видел проникающего через мякоть света? Разве это магия? Так и я. Если я способна согреть твое нутро, почему я не могу приглядеться к нему? Разве магия тонкий слух или зоркий взгляд? Доброе сердце или душевное тепло?
– И ты только из-за этого решила лишить меня покоя? – спросил Клокс.
– Нет, – она позволила себе улыбнуться. – Я должна тебе сказать, что беда, которая живет в тебе, и которую ты пережил несколько лет назад вместе с Мадром, повторится. И повторится не раз. Но не в Дрохайте. Где – не знаю. И не знаю, сможешь ли ты пережить ее снова. Мадр – вряд ли. Но то, что происходит в нашем городе, – является частью прошлой беды и частью беды будущей. Оно подобно нитям, соединяющим их. Понимаешь меня? Постарайся понять, потому что я и сама не очень понимаю то, что так явственно ощущаю. И если понимаешь, не забывай об этом.
– Ты все-таки ведьма, – с трудом растянул губы в улыбке Клокс.
– Не более, чем все женщины, – улыбнулась она в ответ и поднялась, давая знак, что разговор окончен.
– Зачем ты так со мной? – застонал тогда Клокс, который в то самое мгновение понял, что если даже и увидит еще раз Сничту, никогда не будет так близко от нее. – Зачем ты дала мне возможность ощутить тебя? Зачем мне эта боль?
– Это не боль, – ответила она, прежде чем оставить судью. – Это счастье. Ты поймешь.

Клокс понял. Он это понял уже той же осенью, вернувшись в Тимпал, но заехав через несколько лет уже вместе с Дойтеном в Граброк и получив там известие о беде в Дрохайте, понял еще раз. Понял, что все эти годы жил с ощущением счастья, которое однажды обратило на него взор. Святые угодники, как мало ему, оказывается, надо было, чтобы встретить старость? Или же эта боль никакое не счастье? Отчего же она так сладка?
Узнав, что Сничта хочет переговорить с Дойтеном, он даже и не думал ревновать усмирителя к ней. Как не думал ревновать к ней и Байрела. И ее детей. И главу общины рыбаков Фуара, который по слухам тоже сходил с ума от Сничты и слыл бешеным из-за этого или еще по какой причине. И весь этот город. Дрохайт был отдельно, она была отдельно. Правда, сам Клокс был бы готов отдать жизнь за звук ее голоса или взгляд, но слишком ясно осознавал, что цена его жизни в сравнении с ее взглядом и голосом подобна горсти мелкой монеты, которая оскорбительна и неуместна. Поэтому он встал из-за стола, чтобы не встречаться с нею еще раз, да и с Райди в самом деле стоило переговорить, хотя и голова уже гудела, и в глазах поднималась какая-то муть, и колени дрожали и отзывались ноющей болью при каждом шаге.
«Старость, – подумал Клокс, наткнувшись на взгляд одутловатого зеваки, из-под губы которого торчал клык, и тут же добавил про себя. – Но лучше такая старость, чем вот такая молодость. Майстра, мать ее…»
– Господин судья, – прямо перед Клоксом образовался взмыленный остроносый чернявый мальчишка. – Я Казур. Здешний слуга. Господин хозяин с отрядом прибыли. Ждут вас у себя. Как и раньше. В его комнате. Я отведу вас. Райди уже там.
– Не нужно меня отводить, – пробурчал Клокс, чувствуя, что недавний его хмель как будто развеялся или обратился в усталость. – Я помню, где покои твоего хозяина. Ты лучше скажи меня, парень, что это за… человек был? Я про того, что в капюшоне. Которого убили. Ты же, вроде, подавал ему что-то?
– Жаркое, – внезапно побледнел мальчишка, словно пережитый ужас нахлынул на него снова. – Но он рассчитался. Монета в монету. Только я не видел его… лица. Он в капюшоне был. И говорил вроде как человек. Да ему все подавали. Он три дня у нас пробыл. Или четыре. Все к нему подходили.
– Тогда чего ж ты трясешься? – прищурился Клокс. – Или видел его потом? Или он тебя за руку укусил?
– Не видел, – прошептал, поежившись, Казур. – Из наших только Дора видела. Но она отчаянная. У нее отец был охотником. И за руку меня этот… нюхач не кусал…
– А что же тогда? – сдвинул брови Клокс.
– Он нюхал! – вытаращив глаза, прошептал Казур. – Каждого! Вот так!
Мальчишка наклонился к рукаву Клокса и несколько раз с шумом втянул в себя воздух.
– И еще от него пахло псиной.

Когда Клокс, как когда-то, вновь вошел под черные своды личных покоев Байрела, он сразу подумал, что их хозяин нисколько не изменился за последние годы, как не изменились тяжелые ковры на каменных стенах и сундуки с неведомым скарбом, стоящие вдоль стен. Байрел был все тот же. Разве что немного обрюзг, но это касалось только его лица. Рубаха почти трещала на могучих плечах, седина в волосах даже при свете масляных ламп блестела гордым серебром, взгляд был таким же твердым, как и кулаки бургомистра, которые лежали на отполированном мраморном столе и отражались в его глади словно две увесистых головы. Кто бы мог подумать, что они были ловки как и в обращении с тяжелой дубиной, так и с тонкими ножами для разделки мяса или овощей? Хотя, кто сказал, что таланты Байрела исчерпывались умением сражаться и вкусно готовить? Ведь когда Сничта стала его женой, он не был владельцем трактира, а подвизался в его кухне третьим поваром. А его младший брат Дилб носился по залу с подносом, как теперь носится тот же Казур. Сейчас, как и в прошлые приезды Клокса в Дрохайт, бургомистр и хозяин трактира Байрел сидел за своим столом вместе с подросшими сыновьями и постоянным спутником и советником Фуаром, чтобы там ни говорили в городе о страсти последнего к Сничте или его бешеном нраве. Скорее всего по случаю приезда храмовых старателей кроме них за этим же столом сидел и как будто окаменевший Райди.
– А вот и господин судья, легок на помине, раздери его демон, – поднялся со своего места столь же широкоплечий, как и бургомистр, только светловолосый с залысинами Фуар, привычным движением погладил затейливую резную рукоять ножа на поясе и, с язвительной усмешкой подмигнув Клоксу странным черным глазом, проследовал мимо него прочь из покоев.
– Все, как я сказал, – повернулся к сыновьям – старшему, как будто похожему на него самого – Тусусу, и младшему, чем-то напоминающему мать – Типуру, Байрел, но сам встал со своего места только тогда, когда они удалились.
– Ну, здравствуй, старый знакомый, – слегка прихлопнул он по плечу Клокса, чтобы и почтение отметить, и не зашибить ненароком важного храмовника, который был ниже его самого почти на полторы головы. – Садись. Сейчас Дора принесет нам выпивки. И не хмурься, я знаю, что ты уже перекусил, настаивать не буду. Но разговор без хорошего вина, как тележная ось без смазки. Скрипеть будет.
– Я уже давно скриплю, – кивнул Райди Клокс, усаживаясь напротив Байрела. – Тут уж смазывай, не смазывай, все одно. Но и скрипеть можно с толком. Что это с твоим другом? Показалось мне, что Фуар как будто не в себе.
– Есть такое дело, – помрачнел Байрел. – После того, что мы увидели недавно, мы, правда, все не в себе, но с Фуаром это уже месяца два. Хотя, признаюсь, мне никогда не приходило в голову назвать его другом. И все же с ним что-то творится. Кто-то говорит, что он напивается каждый вечер, кто-то, что дышит всякой дрянью, я разбираться не собираюсь. Знаешь, даже сталь устает со временем. Ее бы убрать в ножны, но не всегда есть на примете подходящие.
– Нет ножен, так можно и в тряпицу клинок завернуть, – крякнул Клокс. – Ладно. Что мне до Фуара? Что хочешь рассказать мне ты, бургомистр?
– Напомни мне, судья, зачем ты приезжал сюда в прошлые годы? – попросил Байрел.
– Так это у нас вечер воспоминаний намечается? – удивился Клокс. – Или сам забывать стал? Четыре года всего прошло.
– Нет пока, но ты ведь всегда славился умением сжать любую суть в несколько слов? – усмехнулся Байрел.
– Что ж, – нахмурился Клокс. – Давай попробую. Два дела у меня было в Дрохайте. В один и тот же год. По весне и по осени. Приезжал я, считай, только с Мадром, хотя повелением Аты вон Райди был отдан нам в помощь.
– Я помню, – кашлянул Райди.
– Ну так и дела-то были пустяковые, – погладил мраморную столешницу Клокс. – Необычные, да. Оттого и храмовых старателей прислали сюда. Но ничего же не случилось особенного? По весне в Дрохайт явились несколько имни. Одного привели в наморднике и на поводке, как пса, еще пара пришла в человеческом облике, вот они и пытались перекинуться ночью у трактира. Проверяли, влияет ли умаление колдовства на оборотней. И, как потом говорил один из имни, проверяли, является ли сама их способность магией.
– Однозначного ответа на эти вопросы так и не получили, – проскрипел Райди. – Никому не удалось перекинуться у трактира. И тому, что пришел в город псом – тоже. Если ты помнишь, тогда мы решили, что магией является сам миг перекидывания, а пребывание имни в любом состоянии – уже не магия, а значит оно естественно и не противно природе Талэма.
– Ты сейчас хочешь это дело к нюхачу привязать? – спросил Клокс.
– Что ты, – замахал руками Райди. – И в голову не приходило. Просто вспоминаю наши разговоры.
– Да, было что-то такое, – согласился Клокс. – Но разговоры остались разговорами. Трудно судить о влиянии Дрохайта на то, что мы и без Дрохайта не можем толком определить. Да и как тут получишь однозначный ответ, если потом один имни был убит, а двое оказались в подвале у Райди в кандалах?
– Где и дожидались прибытия храмовых старателей, – заметил Райди. – Получили три дня допросов, а затем конвой до Тэра, где их отпустили. Однако кое-что мы узнали.
– Угу, – мрачно кивнул Байрел. – То, что и раньше знали. Что в Дрохайте магии нет, а в двух сотнях шагов – на Черном камне или, как у нас говорят, на Вонючем островке – магия уже есть. И на плывуне так же. И закончилось бы это дело смертоубийством десятка скорняков, потому что имни оказался диким, если бы там не стоял сарай Лэна, который и прибил перекинувшегося обычной мешалкой для кож. А второго имни, что стал там же человеком, а так же его подельника, что передумал перекидываться, притащил обратно в Дрохайт.
– В наморднике, на поводке и без портов, – добавил Райди. – Того, что перекинулся из пса. Другого Лэн просто связал.
– И что же не так? – прищурился Клокс. – Что тебе еще было нужно?
– Мы так и не узнали, кто послал их сюда, – постучал кулаком по столешнице Байрел. – Или ты поверил, что их привело сюда собственно любопытство? То же самое было и с колдуном, который явился в Дрохайт под видом рыбака в середине осени. И если бы Фуар не хватился своей кошки, нам бы и до сих пор было бы неведомо, что на крыше моего трактира этот рыбак нарисовал черный круг и расчерчивает его кошачьей кровью!
– Если бы еще Ийле не подсказала, где искать место ворожбы, – скорчил гримасу Райди.
– Ийле? – не понял Клокс. – Та ведьма, с которой мне не удалось увидеться в прошлый раз? Разве Фуар не сам нашел место колдовства?
– Тимпал слишком далеко, – развел руками Байрел. – Пока вы к нам добираетесь, всякие мелочи забываются. С чего бы это Фуар полез бы на крышу? Еще и вымазался там и в крови, и в саже одновременно!
– Все верно, – кивнул Клокс. – Самое сильное колдовство всегда связано со смертью и кровью. А вот сажа вовсе необязательна… Но если не смахивать ее с кровли столетиями, то трудно не вымазаться. Кстати, твой Дрохайт остался неуязвим. Его не пробила и эта ворожба. За кошку, насколько я знаю, колдун этот заплатил Фуару отступного, которого тот и за лошадь не выручил бы, а…
– А в Тэре, куда мы его отправили, колдуна тоже отпустили, – заметил Байрел. – И мы тоже не узнали, кто его послал.
– Он же сказал, что просто решил проверить странность этого места, – заметил Клокс. – И ярлык на колдовство у него тоже был. Я ничего не путаю?
– И ты ему поверил? – удивился Байрел. – Может быть, ты думаешь, что в этом ярлыке и его подлинное имя было указано? А сажа? Сажа, Клокс! Сажа! Ее смывают дожди, она сползает зимой вместе с пластами снега. Поднимись на любую дрохайтскую крышу, нет там никакой сажи. Неслучайно она оказалась на моем трактире. Я тут переговорил летом с одним… мудрым человеком. Описал то, что произошло четыре года назад. Он сказал, что, скорее всего, это все забавы колдунов Черного Круга. Сказал, что прощупывали нас. На излом. И еще будут прощупывать. Слышал о таком?
– Слышал, – ответил после долгой паузы Клокс. – Но тебе-то чего боятся? Об этом Черном Круге годами ничего не долетает. Да, слухи приписывают его колдунам разное. Кто-то говорит, что сильнее их никого нет в Ардане, кто-то, что они наследники самого Олса, известного некогда под именем Мэйлас и умаленного Святым Нэйфом одна тысяча двести семьдесят семь лет назад, кто-то – что они мастера черной магии, которые не испрашивают у королей ярлыки на право мелкого колдовства. Но где они, эти колдуны? Где их колдовство? Это страшные сказки, Байрел. Но даже если в них и есть крупицы истины, есть следы черной магии, твой город ей в любом случае не подвластен.
– Окрестности мои ей подвластны, – проворчал Байрел.
– И что же случилось в твоих окрестностях? – спросил Клокс. – Какие новости?
– Новости? – переспросил, нахмурившись, Байрел, сунул руку под стол и сыпанул на мраморную столешницу горсть шипов. – Вот мои новости! На десять лиг дорога этой пакостью усыпана! Мы целый день ее в мороженую траву заметали! У тебя они другие? У тебя, какие новости, Клокс? Что случилось с Глайном? На месте его дома я нашел горячее пепелище. И ваши следы в сторону Дрохайта.
– А что, других следов там не было? – спросил Клокс.
– Нет, – скрипнул зубами Байрел. – Возле дома – нет. Так же как и у выжженного дотла острога и поселка угольщиков. Все заметено. Еловыми ветвями.
– Выжженного дотла? И деревня тоже? Святые угодники… – осекся Клокс. – Но разговор ведь был только про…
Клокс провел ладонью себя по горлу.
– Про нож? – переспросил Байрел. – Было такое дело. Но ножом дело не закончилось. Все сожжено, судья. Я же ведь не только по дурным вестям, на дым туда отправился. И думаю, что палили дома и острог неспроста. Но тоже замели за собой следы. Зачем? Что изменили бы их следы у пожарища?
– Ты бы мог узнать, сколько их, – задумался Клокс. – Узнать, откуда они. Узнать, кто они. В отдалении следы проявлялись?
– Ну, я не черный егерь, чтобы так следы читать, – хрустнул кулаками Байрел, – но допустим. Были еще следы волчьей стаи. Но странной. Как будто с волками шли медведи… Впрочем, я не уверен. А что насчет Глайна?
– Вопросов больше, чем ответов, – пожал плечами Клокс. – С дороги нас спугнули эти же шипы. Через лес вдоль ручья мы продрались к Глайну, чувствуя за собой слежку. Вместо Глайна напоролись на огромного здоровяка выше тебя на голову. Он представился новым егерем Крабой, хотел нас зачаровать, да вот, как видишь, мы устояли. Имни он оказался. Причем, кажется, именно медведем. Не успел перекинуться. Пристрелили мы его. Тогда и Глайна нашли. В котле он был. Выварен до костей. Вот, – Клокс бросил на стол к шипам егерский перстень.
– Вот как выходит? – помрачнел Байрел. – А я ведь рассчитывал на Глайна. Это все?
– Вроде бы, – задумался Клокс. – Шаги вокруг дома слышали. Разговор у нас был через дверь с главарем той шайки, которая после нашего ухода дом сожгла. Тогхаем он представился. И знаешь, что интересно, а ведь ему тоже нужно было узнать подробности того, что произошло в Дрохайте. Так что, возможно, этот нюхач из их шайки. Из стаи, как ты говоришь.
– И чем же, позволь мне узнать, этому нюхачу мог содействовать сожженный острог и деревня? – прошептал, наклонившись к столу, едва не ударив кулаком по разбросанным на мраморе шипам Байрел. – Больше ста человек убиты! У всех, кого мы нашли на пепелищах, перерезаны глотки! У тех, кто не сгорел полностью! А там ведь не только стражники Сиуина обитали! Там были и обычные трудяги. Их жены. Дети, мать твою!
– Давно уже умерла моя мать, – прошептал Клокс, сдвинув брови. – Так что не поминай ее лучше, Байрел. То есть, глотки не только стражникам… Подожди, я что-то должен вспомнить… Вы же отправили известие о нападении на острог в Тимпал? Или в Сиуин? В Тэр? У вас же большая голубятня!
– Голубей больше нет, – подал бесстрастный голос Райди. – Голубятня разорена. Голуби все подавлены. Никто ничего не видел. И произошло это сегодня рано утром. Но ты не дергайся, судья. Твой Мадр уже и этим занимается. Въедливый он, каких мало.
– Был бы еще толк… – пробурчал Байрел.
– Был бы еще толк, – кивнул Клокс, пытаясь понять, почему окатило его холодом, когда он услышал о сожженном остроге и деревне… – Подожди, было же что-то похожее…
– Я послал троих всадников по сиуинской дороге, – процедил сквозь зубы Байрел. – Разрешил им загнать лошадей. До ближайшего острога, как ты знаешь полторы сотни лиг. Там малая дружина должна быть. Послал троих всадников и по тэрскому тракту. В устье Чида – граничный тэрский дозор. Думаю, что помощь придет. Не то, чтобы я боялся кого-то, хотя такого не грех и испугаться, но в такой беде мне нужно ясно дать понять и Сиунину, и Тэру – Дрохайт против этой крови!
Скрипнула дверь, застучали башмаки Доры, и рыжая, пыхтя от старания и распространяя медовый аромат, водрузила на стол поднос, с которого тут же стала снимать бутыли с вином, блюда с пластами соленой стеклянной рыбы, усыпанными пряностями хлебцами и плошки со сливовым соусом. Весь стол заставила! Как только не надорвалась девчонка?
– Не бережешь ты деток, – усмехнулся Клокс.
– Ты что-то пытался вспомнить, – напомнил Клоксу Байрел. – Что похожее? Нож, что ли, где-то летал и глотки вскрывал?
– Не совсем, – покачал головой Клокс. – Но было нечто похожее. Насчет ножа не знаю, может и летал. Свидетелей-то не осталось… К нам в храм вести обо всех необычных происшествиях приходят. Мы, конечно, отправляемся в путь не часто, только по делам, связанным с магией, но магия-то не всегда следы оставляет. Значит так… Ну точно… Кажется, где-то по весне подобный ужас случился в Фионе. В какой-то деревне в окрестностях городишки Слаута.
– Под две тысячи лиг от нас на юго-восток, – подал голос Райди, кивнув с благодарностью Доре, которая подхватила поднос и побежала прочь.
– Точно так, – кивнул Клокс. – Деревенька на два с лишним десятка домов на краю Лиственной топи. Трактир. Кузница. Несколько мастерских. Все было сожжено в один день. Все трупы, что не обратились в уголь, имели рассеченное горло. Причем, других ран или следов борьбы на их телах не оказалось. Так или иначе – нашли останки ста трех жителей из ста четырех, которые были в учете у деревенского мытаря.
– Так может этот сто четвертый и сотворил все это непотребство? – спросил Байрел.
– Вряд ли, – прошептал Клокс и посмотрел в глаза трактирщику. – А ведь не нашли останки мальчишки. Лет девяти или десяти. Только имени я его не помню. Знаю только, что он был то ли приживалой, то ли помощником у местного кузнеца. Мадр должен помнить. Мы еще дивились тогда, изучая это донесение, зачем подобное было сотворено? Там же не украли ничего, все сожгли. Может, в трактире какого разбойника оскорбили, тот и вырезал всю деревню? Подожди. Мальчишка же!
– Мешок у нюхача! – откинулся к стене Байрел и подхватил одну из бутылей. – Неумело выкованный меч! Чтоб я сдох!
– Не спеши с этим, – проскрипел Райди, поднимаясь и расставляя кубки. – Я о «сдох», если что.
– Однако, слишком далеко… – заметил Клокс. – И чего этому парню здесь делать? Но даже если все дело в мальчишке, зачем все эти смерти? А голуби? Голубей зачем давить?
– Чтобы вести ненужные не летели никуда, – скривился Райди. – Затем и шипы. Но вести не удержишь, так что… отсрочка. Выигрыш времени.
– Но что он здесь забыл? – хлопнул ладонями по столу Клокс.
– А Стебли? – спросил Байрел. – О Стеблях помнишь? Приют Окаянных!
– Уже окрестили, – почувствовал азарт ловца Клокс. – Почему Окаянных? Убогих, сирых, несчастных, но окаянных? Ладно. Я знаком со старшим смотрителем Стеблей. Он же из нашего Храма. Из Тимпала. Брайдемом его зовут. Ну да, с этого года собирает толковых сирот со всей Арданы, чтобы учить их уму-разуму, сам Ата благословил его, но вроде с лета уже набрали всех, кого хотели?
– От Слаута до Рэмхайнских гор далеко, – заметил Райди. – Мальчишка мог и задержаться…
– Брайдем как раз и был у меня тут, – сплел пальцы Байрел. – В середине лета. Вместе со своим приказчиком. Синай его имя. Ударили с ним по рукам по поставкам рыбы. Оставил задаток, так что буду через месяц снаряжать обоз. Брайдем заказал много рыбы. Сказал, что у него полтора десятка детишек, которые растут, причем некоторые из них никогда не ели досыта, а через год их будет больше. Да и теперь примут всякого, кто доберется. И взрослых десятка три. Ну, это охрана, наставники, слуги. Предупреждал о беде, которая может исходить от колдунов Черного Круга, хотя никто и не знает, где их гнездо. Сказал, что их заведение для этих колдунов как бельмо на глазу! Просил, чтобы я выручал детишек, если будет кто пробиваться к нему. Вроде бы эти черные колдуны тоже прочесывают Ардану, собирают детей для своих черных дел. Все ясно. Мальчишка в Дрохайте. Я в этом уверен. Затем и нюхач был нужен, магией его здесь не сыскать. Причем, я думаю, что он здесь уже с лета, если не раньше.
– И чего он ждет? – спросил Клокс. – Всю жизнь собирается здесь просидеть?
– Не знаю, – сдвинул в сторону шипы Байрел. – Но теперь город окружен, в одиночку не выбраться. Да и не в одиночку тоже. Понимаешь, что это значит?
– Что ценность мальчишки очень велика? – спросил Клокс.
– Именно так, – кивнул Байрел.
– Думаешь спасти его и выбить хороший куш из Брайдема? – спросил Клокс.
– Я людьми не торгую, – напряг скулы Байрел. – Но и вставать против Черного Круга мне тоже не с руки. Тут на окраине мне никто не поможет. Королевские дозоры придут и уйдут. А я останусь. Скажи мне, судья. Что случилось двенадцать лет назад в Гаре? В год, когда сменился Ата на Священном Престоле. Ты же был там? Брайдем мне сказал, что прежний Ата – предстоятель Священного Престола был убит обезумевшим Эгричем. Судьей. Таким, как ты теперь. Что случилось в Гаре?
– Зачем тебе знать это? – осипшим голосом спросил Клокс и схватился за край стола, чтобы не завалиться, не сползти со скамьи, не упасть на пол – так вдруг потемнело у него в глазах.
– Брайдем сказал, что именно там началась новая беда, – прошептал Байрел. – Подобная той, от которой однажды нас всех спас святой Нэйф. Беда, которую выращивают колдуны Черного Круга. Время пришло. И еще он сказал, что детишки, которых они собирают в Приюте Окаянных, как раз и предназначены для того, чтобы устоять, когда новая беда войдет в полную силу. Тебе не кажется, что если этот мальчишка один из таких детей, то многое начинает сходиться? Но только в том случае, если он первый среди прочих. Или еще какую тайну имеет.
– Двенадцать лет назад в Гаре был совершен обряд, – заставил себя произнести Клокс. – Жертвоприношение. Нескольких людей и одного имни высшего ранга. Для того, чтобы призвать демона. Возможно, этот обряд удался. И демон вселился в Эгрича. Это все, что я могу сказать.
– Значит, Предстоятеля Храма убил демон? – спросил Байрел. – И что же? Он с тех пор разгуливает по Ардане?
– Ты бы спросил об этом Брайдема! – прошипел Клокс. – Он присутствовал и при убийстве старого Аты, и при избрании нового!
– Олс это сделал, – подал голос Райди. – Это даже я знаю. Он назвался Олсом. Тот, кто убил святого Нэйфа, распятого на колесе и доставленного в Тэр одна тысяча двести семьдесят семь лет назад, тот вернулся. Вселился в Эгрича и сразил старого Ату. Называй вещи своими именами, Клокс.
– Я не могу говорить с уверенностью о том, в чем не уверен, – прошептал Клокс.
– Да хранят нас боги, – опрокинул кубок Байрел.
– Воистину, – взялся за кубок Райди.
– Твою мать… – взъерошил седую бороду Клокс. – Это все новости? Что я еще должен знать?
– Тебе виднее, судья, что тебе нужно знать, – пожал плечами Байрел. – Но новости спешат и наступают на пятки друг другу. Того паренька, что рассказал о происшедшем в остроге, нашли сегодня повесившимся. Кстати, в голубятне. Дилб сейчас занимается этим. Убитый рыбачок на севере Дрохайта, которого нашли у двух башен, имел при себе такой же мешок, как и нюхач. И был он не один. С приятелем пришел в город. Так вот, приятеля этого нигде нет. Пропал. И сам рыбачок убит… странно.
– То есть? – не понял Клокс.
– Маленьким ножом, – объяснил Байрел. – Точно в загривок. Фуара по молодости помотало по свету. Не в самых добрых краях он взрослел. Говорят, что он и теперь может так срезать кошель с твоего пояса, что ты только к вечеру это заметишь. Думаю, что грехов на нем столько, что лучше не начинать отмаливать, чтобы какая-нибудь часовня не почернела и не обрушилась. Но тот, кто многое пережил, тот многое видел. Так вот по описанию Фуар сказал, что не охотничий это нож. Это нож, который бросают с полсотни шагов. И он точно входит туда, куда его бросили. Это оружие убийцы.
– Где этот нож? – спросил Клокс.
– Не знаю, – развел руками Байрел. – Кроме описания, да еще с чужих слов, ничего не осталось. Лодочник, который нашел труп, выбежал на улицу, увидел знакомца, послал его ко мне. Сказал ему, что труп валяется у воды с одним ухом, вместо другого застарелый шрам. По этому шраму, его, кстати и вспомнили. В руке у трупа странный мешок с белым шнуром, в загривке еще более странный нож вроде как без рукояти, один стальной шарик на ее месте диаметром в палец. Мол, накрыл сетью и ждет бургомистра. Но когда мы примчались, трупа уже не было.
– Как это объяснил лодочник? – спросил Клокс.
– Никак, – усмехнулся Байрел. – Пропал вместе с лодкой. Впрочем, ее хватились лишь на второй день. Как тебе это? Уже понимаешь, что все здесь не так гладко, как хотелось бы?
– С Алаин… – вспомнил Клокс. – С бабой этой говорил?
– После возвращения – еще нет, – задумался Байрел. – Но ты знаешь, мне кажется, что она с ними.
– С кем? – не понял Клокс.
– С ними, – повторил Байрел. – С теми, из Тэра, кто отпустил тех имни, кто отпустил того колдуна. Четыре года назад. Она же из Тэра? А что если она и послала этого нюхача? Что если она идет по следу мальчишки? И эти двое с мешками тоже ее? Не только эти два урода, что бегают за ней и пугают горожан своими осклизлыми рожами.
– И она же убила тех, кого послала? – удивился Клокс. – Пусть даже одного из них. И лодочника? Она ведь от Храма Присутствия? Не слышал я, что он интересуется одаренными сиротами. Впрочем, я и о храмовых старателях из этого храма не слышал. Или она для кого-то другого старается?
– Слишком сложно, – нахмурился Байрел. – А если мальчишку кто-то прикрывает? Может, кто-то от Брайдема?
– Нет, – замотал головой Клокс. – Он не такой.
– Да, – задумался Байрел. – Он мне тоже показался не таким. Знаешь, просто радость охватывает, когда встречаешь честного человека. Жаль, редко радоваться приходится. Зеркало, что ли, купить?
– Я б тебе свое дал, но в нем у меня уже есть один честный человек, – проскрипел в ответ на смешок Байрела Райди, заставив улыбнуться и Клокса.
– Оставь себе, – отмахнулся Байрел. – Мне только твоей рожи не хватало. А если без шуток, то тягостно на сердце. Нет причины для радости. А когда вроде и повод есть, беда какая-нибудь радость перебивает. Есть ведь еще одно. Мы же не знаем точно, о ком идет речь. Может, мальчишка, о котором мы тут подумали, давно уже умер, отполз от той деревни и истек кровью. А здесь кто-то другой. Или еще пуще того – именно он здесь, где магия ему не грозит, но он и понятия не имеет о Приюте Окаянных, и вообще туда не собирается. Может, он пришел в Дрохайт, как в единственное место, где ножи не летают и не режут горла людям! Как тебе это?
– Сколько у тебя ребятишек в Дрохайте? – спросил Клокс.
– Мальчишек – под сотню, – задумался Байрел. – Таких, чтобы от сиськи уже оторвались, штаны умели надевать и башмаки шнурить. Мне доносят, что Алаин уже всех обошла. И никто ее не устроил. Девчонок – человек двадцать, но за ним тут особый пригляд. Да их она и не проверяла. В трактире – четверо парней и Дора. Из них двое парней и девчонка прибыли не так давно. Но, вроде бы, никто из них не подходит под эту историю.
– Однако, этот нюхач проводил время в твоем трактире, – заметил Клокс. – И убит был здесь же.
– Вот и разбирайся, – выпрямился Байрел. – Ты же должен свести концы с концами? Надеюсь, мудрость тебе не откажет, когда будешь сводить. Ох, чую я, что еще надует мне горя со стороны этого Приюта Окаянных.
– И что ты собираешься делать, Байрел? – спросил Клокс.
– Ничего, – ответил Байрел. – Сказал же уже, что я слишком уязвим. Самое большее, на что я способен, не помогать им найти мальчишку. Да присматривать за собственными детьми. Старший, кстати, как видишь, возмужал. Мечтает служить при Священном Дворе. Быть вроде твоего Мадра. Или этого, нового… как его…
– Дойтена, – сказал Клокс. – Но он уже не новый. Он с нами почти сразу после Гара.
– Для меня новый, – отмахнулся Байрел. – Может у Тусуса с этим срастись?
– А тебя не пугает, что выбор его будет конечным? – спросил Клокс. – Ладно, демон с ним, что на один день работы приходится дней десять пути. Что толком семьей не обзаведешься. Что не озолотишься и славой себя не покроешь. Об опасностях не говорю, но и их хватает. Но главное в том, что пробьется он в такую вот троицу, которых, кстати в храме всего то две, то три, а дальше? Это же навсегда, Байрел!
– Это его выбор, – твердо сказал Байрел. – Значит, я должен ему содействовать. Тем более, парень хороший. Ручаюсь я за него.
– Сделаю, что смогу, – пожал плечами Клокс. – Доброе слово – донесу. Но он ведь должен быть не только хорошим, но и особенным. В крепости духа, в стойкости, во внимании.
– Он такой и есть, – ударил кулаком по столу Байрел. – Не сомневайся. А если чего не хватит, подтянет. Ты пойми, мне не важно, какой он путь выберет, важно – каким он станет и куда доберется.
– С этим не поспоришь, – согласился Клокс. – Ну так разные пути не только к разному приводят, но и разных являют. Как твой младший? Я вижу, подрос он?
– Подрос, а ума пока не нажил, – покачал головой Байрел. – Одни девчонки на уме. А девчонок в Дрохайте мало. Так вот он хвостом за Дорой вьется. Как муха на мед. Как будто не видит, что она еще ребенок. Даже как-то волю рукам дал. Так она его едва не покалечила!
– Причинное место пыталась оторвать? – усмехнулся Клокс.
– Куда ей думать о причинном месте, – отмахнулся Байрел. – Доску разделочную схватила и о глупую башку переломила. Хорошо хоть доска оказалась рассохшейся. Ничего, все на пользу пойдет.
– Сколько ей? – спросил Клокс. – Девять? Десять? Одиннадцать? По виду – еще два-три года, и уже не ребенок. Может, посговорчивее станет?
– Он с ума сойдет за два или три года, – усмехнулся Байрел. – Или найдет еще кого-нибудь. Думаю его в Тэр отправить, пристроить в стражу или еще куда.
– Имни в Дрохайте есть? – спросил Клокс.
– А кто их знает? – поднялся Байрел. – Я жителей на породы не разделяю.
– Колдуны? – сдвинул брови Клокс.
– Если и есть, то подтираются своими ярлыками, – ответил Байрел.
– С детьми, что работают в твоем трактире можно переговорить? – спросил Клокс. – Родственники у них имеются?
– Только у девчонки, – задумался Байрел. – Да и то вряд ли… Остальные – чистые сироты. Пригреваю всех, кто добирается до города. Считай, что я так пытаюсь искупить свои прегрешения перед святым Нэйфом, или кто там хлопочет за нас перед небесным престолом? Хотя, когда смотрю на эту Дору, жалею, что нет у меня дочери. Как бы она ни свихнулась в поисках то ли своего родственника, то ли друга семьи. Не знают тут такого охотника – Гантанаса. Так она вроде имя назвала? Я наводил справки.
– А ведь я где-то слышал это имя, – задумался Клокс. – Но что-то не могу вспомнить, где.
– Имя редкое, – согласился Байрел. – Вспомнишь, скажи ей. Знаешь, если бы меня спросили, получится ли из моих служек хоть один воин, я бы на эту Дору и показал бы. Но переговори сначала с моим старшим. Он за детишками присматривает. Расспрашивал их обо всем. Если кто что и знает, то только он.
– Что еще можешь посоветовать мне? – спросил Клокс.
– С Ийле поговори, – понизил голос Байрел. – Конечно, если она захочет с тобой говорить.
– С той, что Фуару подсказала, где его кошку искать? – не понял Клокс. – С ней-то о чем? Она же не была на месте убийства.
– Я с ней всегда советуюсь, – пожал плечами Байрел. – Хотя она и мне не всегда дверь открывает. Порой слова не вытянешь, но если уж скажет что – так на вес золота. Кстати, я даже включил ее в совет старейшин. Она давно в Дрохайте, а откуда и почему, я даже узнать не пытался. Вроде до нее какой-то старик жил в ее башне. Но она и сама, как… старик. Мудрость под подол не спрячешь, сам сразу почувствуешь. Уважают ее в городе. Правда, не ходит она на совет, жена моя за нее шкурку в корзину бросает с ее письменного согласия. Старики говорят, что в ее башне только такие и приживаются. С виду-то баба как баба. Но очень уж непроста. Может, и колдунья, разве определишь здесь у нас? И переломы вправляла, и лихо всякое травами лечила, и мозги в порядок приводила, кому надо. Не так давно какую-то девку чуть ли не полгода выхаживала у себя, если не дольше. С пониманием она. Вот только за Фуара не взялась, сказала, что из дерьма многое можно вылепить, да только проку с того не будет, позолотишь, а на полку не выставишь, в нос будет шибать. Непростая у нее судьба, перекосило, говорят, ей голову, случилось с ней что-то в прошлом. Поговори с ней. Сничта мне сказала, что ты должен поговорить с ней.
– Сничта? – с трудом произнес Клокс.
– Да, – кивнул Байрел, пронзая судью тяжелым взглядом. – Лишь она толком и общается с ней. Ну, еще больные и хворые.
– Не слабовата ли причина? – спросил Клокс.
– По мне так весомей всякой, – ответил Байрел. – Не отвертишься. Но есть и еще одна. Особенная. Брайдем ходил к ней.
– Зачем? – спросил Клокс.
– Звал ее в Стебли, – объяснил Байрел. – В этот самый Приют Окаянных. Наставником. Но она не пошла. Если надумаешь, всякий покажет тебе, где она живет. Хотя, что показывать? В башне она живет. Башен в Дрохайте немало, но настоящая только ее. Ни с чем не спутаешь.

Глава пятая. Дойтен

Вода была черной, напоминающей черное зеркало. Или черное перегоревшее масло в жаровне на тимпалском рынке. Особенно если не смотреть на заледеневшие закраины у самого берега. На горизонте едва различимо вставали Рэмхайнские горы. Точно так же, как и в том давнем сне Дойтена. «Что же это получается? – подумал он. – Выходит, что сбылся мой сон? Я стою на берегу Чидского озера, вижу его черную воду, Рэмхайнские горы за черной гладью и даже как будто что-то вроде облаков в сером небе?»
Лицо обожигало холодным ветром, но Дойтен не шевелился. Чего-то не хватало. Что-то еще таилось в сновидческом мраке. Что-то, что заставляло просыпаться в липком поту. Что-то, что являлось ему в ночном кошмаре сразу за видением черного зеркала, но чего он никогда не мог вспомнить, проснувшись. Или больше ничего и не было?
Вчера он нашел Лэна там, где и сказала Сничта. Старик и в самом деле оказался коротышкой, из-за дубового стола едва была видна его голова, да плечи, так что орудовать двузубой вилкой и ножом Лэну приходилось, поднимая локти, отчего он походил на странную птицу с шишковатой головой, напоминающей плохо очищенный от земли клубень. Тем более, что тени его локтей от света коптящей масляной лампы на беленой стене напоминали крылья. Лэн уважительно кивнул, разглядев в одной руке Дойтена ружье, но еще более уважительно крякнул, увидев бутыль в другой его руке. На столе вина не было.
– Это потом, – сказал Дойтен, усаживаясь напротив и водружая благословенный напиток на середину стола. – Сначала разговор. Меня Дойтеном зовут. Я усмиритель Священного Двора.
– Весь священный двор разом усмиряешь или по очереди, начиная с предстоятеля? – скорчил гримасу Лэн и тут же отправил в рот изрядную порцию соленых грибов. – Может, плеснешь маленько? Для мягкости горла. Ты сам-то откуда? Судя по говору из-под Нечи? Из южных ардов, что ли?
– А ты глазастый, – усмехнулся Дойтен, откупоривая бутыль. – Или ушастый, если по голосу чуешь. Из них самых. Хотя, бабка одна из слайбов была.
– Ну, это один корень, – подтолкнул к Дойтену кубок Лэн. – Что те, что другие – все из айлов. Пришлая кровь. Хотя, перемешалось уже все давно. Какого айла не вывернешь, обязательно наткнешься на даланскую нитку. Чего узнать-то хотел?
– Как ты с таким ростом умудрился в дружину попасть? – плеснул густого напитка в кубок Дойтен. – Где служил? Когда? Чем отличился?
– Подожди чуть-чуть, – подхватил кубок Лэн, опрокинул его в глотку и даже потряс, сглатывая последние капли, после чего замер, закрыв глаза и блаженно водя подбородком из стороны в сторону.
– Проскользнуло? – поинтересовался Дойтен.
– Мгновенно, – вздохнул Лэн. – Вот скажи мне, усмиритель, почему этакую прелесть не наливают к примеру вот мне? Я ведь и монету готов откатить, и вроде член совета, и спрашиваю, хорош ли нектар, а получаю все одно – или кислятину, или патоку, или брагу для увеличения ветреной погоды в собственных портах. Хотя, если откровенно, не жалуюсь. Если вот этакого, – он облизнулся, метнув взгляд на бутылку, – не пробовать, то жить можно. Сравнивать-то не с чем.
– И что за храм у тебя такой? – добавил второй вопрос Дойтен. – Сколько мне ни объясняли, никак не могу я понять. Храм Ожидания то ли воли, то ли духа всевышнего. Вы там ждете кого-то, что ли? Чем вас Нэйф не устроил? Откуда это взялось? Кто вами правит?
Лэн прищурился, выудил из блюда пучок соленой огородной травы, похрустел ею, затем хитро подмигнул Дойтену:
– Ты же не за этим сюда пришел?
– Пришел не за этим, ну так почему всякую пользу не извлечь? – пожал плечами Дойтен. – Если секрет великий или время не терпит, можешь и не рассказывать, не обижусь.
– Да не о чем рассказывать, – махнул рукой Лэн. – Служил я давно, хотя полтора десятка годочков по молодости тэрскому королю отдал. В войнах не участвовал, сам понимаешь, мирное время уж больно затянулось, но приходилось и обозы сопровождать, и с разбойниками рубиться, и… всякое разное. И вот, что я тебе скажу. Если кто-то вроде меня или еще с каким-то ущербом выживет на такой службе, то уж поверь мне, возьмет он от нее больше, чем вот такой увалень, как ты. А знаешь почему? Потому что ты жилы рвешь только в схватке, а он каждый день. Схватка у него – каждый день. И особенно часто с самим собой. К примеру, ты протягиваешь руку и берешь. А я ведь должен подпрыгивать. Постоянно. Каждый день. Вся жизнь в прыжке, понимаешь?
– И кто же выходит победителем? – поинтересовался с улыбкой Дойтен. – Поди, все равно тот, кто повыше ростом? Ты, конечно, и силу в ногах скопил, и прыгучим стал, но устал ведь? А он просто протягивает руку и берет. Да и на какой-нибудь замковой площади в строю опять все награды его. Он же приметнее? Ведь так?
– Смейся, – кивнул Лэн. – Я и сам бы с тобой посмеялся. Да и смеюсь, чего уж там. Может, ты и прав. Только вот таких, кто протянул руку и взял – жизнь частенько в жерновах в муку перемалывает. А те, кто прыгают, так и прыгают до сих пор. Тридцать лет минуло, как я службу оставил, а кое-что и в руках осталось, и в голове. И рану могу любую вылечить, конечно, не так как истинная лекарка, есть у нас одна тут в Дрохайте, но тоже справно. И отпор мерзости какой дать. Не веришь, спроси своего судью, кто четыре года назад дал отворот имни простым скорнячим веслом? Кто двух дюжих его собратьев скрутил? Спроси-спроси!
– Спрошу, – пообещал Дойтен.
– Что касается храма, – Лэн задумался и подвинул к Дойтену кубок, – то тут коротким разговором не отделаешься. Но если совсем ужаться… Он же как вот это твое вино. Сравнивать надо. Понимаешь?
– Пробовать, что ли? – сдвинул брови Дойтен.
– Ну, это-то вольному воля, – усмехнулся Лэн. – С другой стороны, мы же не о дерьме толкуем. Можно и лизнуть, если на глаз не различишь. Сам знаешь, храмов в Ардане хватает. И большие имеются вроде Храма Присутствия или вашего Священного Двора. И поменьше, и пожиже. Есть и те, что и лизать не стоит, потому как потом не отмоешься. А есть вроде нашего. Хотя, что это я? Нет других вроде нашего. Только наш и есть такой. Храм Ожидания Воли Всевышнего. Ни тебе предстоятеля с гордым чином Ата, ни совета, ни громкого обряда или шествия. Ни тебе шумного начала и долгой истории. И все же… У тебя мамка есть или была, Дойтен?
– Была, – кивнул Дойтен.
– Ну вот представь себе, – улыбнулся Лэн, глядя, как вновь наполняется его кубок, – что она ушла из дома и должна вернуться. Или папка. Это я об ожидании, если что. Ну пусть мамка. И вот ты, еще малец, решаешь для себя – убраться ли в доме к ее приходу или дерьмо по стенам размазать? Дров наколоть, воды наносить или в ларь с мукой нассать? И братьев и сестер поколотить или не стоит?
– Вот что за выбор тебя мучит? – удивился Дойтен.
– Ты же понимаешь меня, – понизил голос Лэн. – В том числе и о какой мамке или папке я говорю. Знаешь, мы же в главном ничем не отличаемся от Священного Двора или Храма Присутствия. Даже обряды их можем проводить, мало ли какая надобность возникнет. Вон, когда Райди спину прострелило, я месяц за него службу вел в его храме. Путина начнется, он ускачет по срочным охотничьим делам, опять же встану и вставал уже. Буду алтарь его локтями мусолить. Но мог бы вести службу и без алтаря, и вовсе без Храма. А мог бы и без службы обходиться.
– Это как же? – не понял Дойтен.
– А не нужен Храм, – вовсе перешел на шепот Лэн. – Или, точнее, у каждого он свой. Внутри. И молитвы не нужны. Говорить – нужно. А молиться… Ты просто знать должен, что сам ты ничем не лучше самого последнего бедняка или какого-нибудь грязного имни, и ничем не хуже короля или герцога или даже сэгата из богатого храма. И все, что ты делаешь, говоришь и даже думаешь – он, твой творец, слышит. И все. А дальше – как знаешь.
– Подожди, – замотал головой Дойтен. – То есть, ни постов, ни обетов, ничего? Одна видимость?
– Кому и видимость, а кому и подлинность жизни, – стер с лица улыбку Лэн. – И обет имеется. Был бы какой способ, выжечь на веках изнутри колдовским пламенем два слова – «Не лгать», не помещало бы. Не для усмирения плоти или духа, для памяти. И только.
– И все? – поднял брови Дойтен. – Ты сейчас мне о храме своем рассказываешь или о совести?
– Кстати! – оживился Лэн. – Совесть. Хорошее слово. Вроде и маленькое, не повернешься, а весь мой храм в нем может уместиться. Ты давай-давай, двигай ко мне кубок. Мне, чтобы в разнос пойти, нужны четыре таких бутыли. А с одной я только разговорчивее стану. Ноги и руки у меня, может, и короткие, а емкость не хуже твоей. Так чего ты хочешь узнать? Не за совестью же ты сюда приехал?
– Расскажи мне о том, как убили нюхача, – попросил Дойтен. – То, в чем ты уверен, о чем думаешь, что видел.
– Видел я мало, – вытер губы, опрокинув еще один кубок, Лэн. – Существо это мертвое уже почти остывшее, да и все. Клинок торопливой ковки, хотя и мастерского замеса видел. Кровь. Морду звериную с рваными губами и языком. Ну, и клинок вытащил тоже я. Надо же было к ране присмотреться!
– И что ты увидел? – наклонился к столу Дойтен.
– Все что нужно, все и увидел, – негромко, косясь на дверь за спиной Дойтена, отчеканил Лэн. – И доложил Байрелу. Этой белокурой суке с голубыми глазами из Тэра тоже доложил, потому как все равно бы вызнала. Но тот, кто это сделал, ошибок не совершает. Другой вопрос, что знатока вроде меня в городе еще поискать, но то, что я на месте оказался, это не ошибка, это, наверное, случайность. В ране было два меча. С хорошей лампой это и сейчас можно рассмотреть, достаточно спуститься в подвал Райди. Рана одна, но у каждого клинка свой разрез. У каждого разреза свои лепестки. Пусть и между ними всего ничего. Тот клинок, что поуже нанес первый удар. Под ребра и чуть вверх. Мастерский удар, я слюну сглотнул от зависти, когда его распознал. Умеючи можно так насадить могучего воина, что он за тобой как привязанный пойдет. Сипеть будет, собственные щеки грызть, язык, а и слова произнести не сможет, потому как острие твоего клинка возле самого сердца будет чувствовать.
– И далеко ли он так прошел? – спросил Дойтен.
– Не знаю, – пожал плечами Лэн. – Может десять шагов, а может – и больше. До двора, во всяком случае, добрался. Тут вот что важно, от такого удара крови-то много не случится. Я тебе больше скажу, усмиритель. Тут и силы особой не надо. Если хороший клинок, да есть навык, все может сладиться. Да и сладилось, как ты видишь. Если бы не я, так бы и осталось в ваших отчетах – нюхач преследовал кого-то, тот добрался до тайника, выхватил меч, проткнул врага и бежал.
– А было не так? – прошептал Дойтен.
– Не так, – кивнул Лэн. – Конечно, можно представить, что их было двое, но чует мое сердце, что мечник был один. Он, думаю, ткнул нюхача еще в трактире. В темноте. За той дверью, за которой его нашли. Вывел его во двор, довел до своего тайника, вытащил оттуда второй клинок и, всадил его в рану, одновременно вытаскивая первый. Но чуть под другим углом. Оттого он и вышел через спину. Или он так захотел, чтобы клинок вышел через спину. Чтобы даже мысли об его умении ни у кого не возникло. Но сразу скажу, что о коридоре, о прогулке этой короткой на острие меча, тебе говорю первому. Я до этого не сразу додумался. Просто все никак не мог представить. А как додумался, то представил, как будто рядом стоял.
– Увидел, как этот нюхач стоял и грыз свои губы? – спросил Дойтен.
– Он умирал, – вздохнул Лэн. – Или понимал, что умирает. И умер тут во дворе. Потому что убийца его, думаю, чуть поддал первым клинком, добрался до сердца, и втыкал второй меч уже в мертвого. Пусть даже нюхач еще и не успел упасть. Ну, а дальше понятно. Спрятал наш умелец хороший меч в тайник, откуда достал плохонький. Спрятал, чтобы потом забрать. И забрал, конечно. Проверить надо, там кровь должна быть. Вряд ли успел лезвие сразу протереть. А меч надо было оставить. Хоть какой. Чтобы не искали мечника. Человека с мечом. С тем, узким. Думаю, он дорожит им. Очень дорожит. Хотя, странное это дело – два меча под рукой. Я бы подумал об этом тоже… Но страннее еще одно – то, что он в такой запарке мог думать о чем-то и решения принимать! Другой бы сразу наутек пустился…
– И кто же этот мечник? – спросил Дойтен.
– Кто-то вроде меня, – снова закинул порцию кушанья в рот Лэн. – Или ребенок. Подросток. Думаю, что подросток, потому как других коротышек в Дрохайте нет, а я этого нюхача точно не убивал. Но если это подросток, а не ужасный воин, что умудряется фехтовать, стоя на коленях, да еще и подранков за собой так водить, то надо признать, что большое будущее у такого мальца.
– Подожди, – оторопел Дойтен. – Ты ведь не шутишь? Хочешь сказать, все это мальчишка проделал? Не может быть. Я могу предположить, что можно натаскать мальчишку с трех до десяти-двенадцати лет уверенно управляться с клинком, мастера из него можно сделать, но одно дело перед наставником гонор являть, другое – в бою действовать… Тут же нужны железная рука и стальное сердце!
– Или детская бесшабашность, – хмыкнул Лэн. – Испуг или паника тоже сгодятся. Хотя, железная рука и не помешала бы. Тут ведь как… Взрослому человеку некоторые забавы и в голову не придут, а дети… Вон, я слышал, что, когда Байрел девчонку эту приютил, она с соляной барки слезла и голодная, и в рванье всяком, всего и было, что грязная циновка за плечами, чтобы не на земле спать, ее нынешние напарники решили ее испытать. Опрокинули в зале стол и поставили ее к столешнице, мол, будем кидать ножи вокруг тебя, а ты должна стоять, чтобы мы проверили, какая ты смелая.
– И она встала? – удивился Дойтен.
– Говорят, что встала, – посерьезнел Лэн. – Побледнела из рыжей в серую, но встала. Правда, деревянную крышку от кадушки взяла, сказала им, что не верит в их умение.
– И что же дальше? – спросил Дойтен.
– Да ничего, – снова подвинул кубок Дойтену Лэн. – Все четверо успели по разу бросить ножи. И все четыре она поймала в эту деревяшку. Уж не знаю, все ли они в нее летели, но поймала. А уж там появился старший сын Байрела и задал озорникам жару. Хороший парень, кстати, у Сничты получился. Младший-то тоже ничего, но похуже.
– И снова подожди, – поморщился Дойтен. – Ты хочешь сказать, что мальчишки бросали ножи в Дору?
– Сам не видел, но так сказывают, – пожал плечами Лэн. – Да тому уж месяца два, сдружились они вроде уже. Дети – народец жестокий, но вот чтобы так… А она молодец. Не сплоховала.
– И что же? – спросил Дойтен. – Думаешь, что с нюхачом это сделал кто-то из них?
– Не знаю, – понизил голос Лэн. – Но я бы поинтересовался самым старшим из них. Ты его сразу узнаешь. У него волос черный, что деготь. Его Раном зовут. Там двое черных, так вот он повыше. Во всяком случае, он был заводилой. Только зачем тебе это? Ты сам-то на чьей стороне? Неужели не понимаешь, что этот нюхач с мешком лишь часть охоты? Смотри, накликаешь беду на отчаянную голову. Если что, я не о твоей голове говорю, а о голове этого смельчака. И вот что я еще добавлю, приятель. То снадобье, что у нюхача было в склянке в кулаке, оно не в каморке какого-то травника намешано. Уж поверь мне, такие сонные средства я когда-то только из главного храма Тэра получал. По-другому тяжкую рану и не излечишь. Только погрузить в сон. И лучше – на неделю. А там уж смотри, чтобы твой подопечный на спине не лежал, да правильно травы применяй, и все будет в порядке. Так вот – признаюсь, я храмовников не очень жалую, хотя вроде и сам из них, да и ты вроде каким-то боком. Храмовники от Храма Присутствия самые… скользкие. Кому бы они ни служили. Если это их дело, этот нюхач не один должен быть. Они по одному не ходят. Толпой давят. И знаешь, когда целое войско или его немалая часть идет давить одного человека, что-то не очень мне хочется присоединяться к такому походу.
– Ты уж не путай разбирательство с охотой, – заметил Дойтен. – Сам должен понимать, пока истина во мраке, дело можно вывернуть и так, и эдак. А что, если этот сорванец – маленькое зло, которое может вырасти в большое?
– А ты что же – провидец? – удивился Лэн. – Готов сортировать несмышленышей по шалостям? Или сам в детские годы только в белом по улицам ходил? Старикам ноги омывал, детишкам карамель в котле заваривал? В покое надо оставить этого мальчишку. Кто бы он ни был. В городе ведь мальцов хватает. И тот, кто это сделал, и без нас такого испытал, что врагу не пожелаешь.
– С чего ты взял? – спросил Дойтен.
– Продуманный очень, – объяснил Лэн. – Такие истории не от большого ума лепятся, а от большого опыта. А большой опыт приходит от долгих лет или от больших горестей. По другому не бывает. Долгих лет у него быть не могло, так что – думай сам. Хотя есть и еще один случай…
– Это еще какой? – не понял Дойтен.
– Удача, – крякнул Лэн. – Изменчивая баба, но иногда так присосется, что дух захватывает. И об этом тоже думай.

– По другому не бывает, – бормотал на следующий день Дойтен себе под нос, стоя на северном берегу Дрохайта между двух приземистых черных башен, на том самом месте, где был найден труп незнакомца с мешком. Впрочем, ни трупа, ни мешка, ни лодочника, который об этом самом трупе сообщил, разыскать так и не удалось. Даже пятен крови не было на скользких камнях. И теперь, разглядывая черную водную гладь и то и дело скашивая взгляд на крохотный островок скорняков, где торчала и каменная халупа Лэна, которая, видно, служила и часовней чудного храма, Дойтен думал, что, может быть, и в самом деле не стоит так уж стараться отыскать этого удачливого воина? Или он был не удачливым, а старательным? Трудно укрыться от кропотливого следствия, ведь тот же Мадр нашел и затертые капли крови на полу перед дверью внутри трактира, и второй тайник там же, за дверной рамой, где вполне мог быть спрятан первый меч, если он был, и потеки крови в тайнике под лестницей. Защитник не поленился еще раз сходить в подвал к Райди и снова осмотреть нюхача, но ничего больше не нашел. Рана и в самом деле оказалась непростой, но на теле существа не нашлось никаких других отметин, на одежде меток. Кинжал был прихвачен шнуром и вряд ли покидал ножны в последние несколько дней. Все, что хотелось узнать храмовым старателям, осталось в зверином носу нюхача. Особенно, если Казур не солгал судье, и нюхач действительно обнюхивал каждого. Понять бы еще, нюхал он только ребятню из трактирных служек или всех, кто приходил в заведение Байрела? Вроде бы не всегда усаживался сразу в угол, иногда бродил между столами. Пока однажды не шагнул вслед за кем-то в полумрак коридора, ведущего к нужнику и выходу во двор, и не получил удар тонким клинком под сердце. Или маленький мастер фехтования ждал там в засаде, когда переполнит опасного едока малая или большая нужда?
С утра пораньше, не дав Дойтену выспаться, Клокс потащил усмирителя через кухню в закуток, где лежали в корзинах и мешках овощи и висели сушеные травы. В трактире было еще пусто, на кухне гремели котлами трое широкоплечих поваров-сноков, но восхитительные запахи еще только начинали пробуждаться. Дойтен посмотрел на дверь, ведущую во двор, согласился про себя, что пройти незаметно через кухню нельзя, да и найденные пятна крови у другой двери вовсе исключали такую возможность, и вслед за Клоксом шагнул в кладовую. Там их уже ждали. На мешках сидели четверо заспанных мальчишек и Дора. У входа стояли оба сына Байрела. Для Клокса и Дойтена была приготовлена скамья. Откуда-то сверху падали лучи света, что подсказало Дойтену, что высоко над дверями окна все же выходили во двор, хотя со двора стены показались ему глухими. Но света этого было мало, поэтому на полу стояли три коптящие лампы, и из-за их тусклого помаргивания предстоящий разговор напоминал тайный совет.
– Холодно, – поежился младший сын Байрела – чернявый Типур. – Здесь не топят, достаточно тепла с кухни, чтобы овощи не померзли. Но так-то не медом намазано. К тому же через час уже трактир открывается, лучше побыстрее закончить. И так подняли работников раньше времени.
– Ничего-ничего, – крякнул Клокс, присаживаясь напротив пятерки. – Долго говорить не о чем. И чтоб еще быстрее обернуться, я попрошу, чтобы Тусус сам представил всех, кто сидит передо мной. А я посмотрю на них.
Дойтен бросил быстрый взгляд на старшего сына Байрела. Клокс сказал, что он похож на своего отца. Самого Байрела Дойтен успел рассмотреть лишь мельком, тот с утра стоял в дверях трактира в распахнутом овчинном, подбитом черным бархатом роскошном полушубке и сыпал проклятьями в адрес каких-то рыбаков, растянувших сети поперек одной из улиц, поминал лентяев, не вытащивших лодки из воды, которые еще день и придется вырубать изо льда. Сокрушался, что через неделю придут первые купцы, а у него «еще нечего не готово, как бы Фуар ни уверял, что все в порядке», а Дойтен пытался рассмотреть его лицо. Лицо всегда говорило о многом. И вот теперь, сличая его лик с лицом Тусуса, Дойтен понимал, что старший сын напоминал своего отца только упрямством и уверенностью во взгляде. Черты его были материнскими, пусть и как будто резкими и грубыми. А вот младший сын копией отца как раз и являлся, пусть и линии его казались вырезанными тонким резцом. Вот только уверенности во взгляде у него не было. Лишь раздражение и тоска, которыми он обливал Дору. Девчонка же словно ничего не замечала. Рассматривала обгрызенные ногти, время от времени почесывалась или ковыряла в конопатом носу, скатывая добытое в комочки и отщелкивая их под ноги Клоксу.
– Хорошо, – кивнул Тусус, который, как уже знал Дойтен, попросился у Клокса в храмовые старатели. – О каждом, значит, о каждом. Если скажу что не так, поправляйте сразу. С прошлой зимы у нас двое. Драхт и Мичан. Мичан, – под взглядом Тусуса сдвинул брови румяный толстячок лет десяти, – жил с отцом на Кривой улице. Тут недалеко. Родился и вырос в Дрохайте. Мать умерла при родах. А отец утонул прошлой зимой. Ушел под лед, никого из рыбаков рядом не оказалось. И вот, теперь его сын работает в трактире. Как видите, не похудел за полгода.
– Да уже больше, чем полгода, прошло, – заметил Клокс. – Как тебе в трактире?
– Все хорошо, спасибо господину бургомистру, – с готовностью вскочил Мичан.
– Трактирщик тебя приютил, – поправил мальчишку Тусус. – Сиди, нечего дергаться. Не в зале. А отца или называй по имени, или благодари трактирщика. Бургомистром он становится, когда из трактира выходит.
– Ладно-ладно, – успокоил побледневшего Мичана Клокс. – Бургомистр – он даже в нужнике бургомистр.
– Кем будешь, когда вырастешь? – спросил Дойтен.
– Рыбаком! – неуверенно пролепетал толстяк.
– А я буду охотником, – буркнул худой и светловолосый паренек по виду старше Мичана где-то на год. – Моя мать была охотницей. Хоть до зверя и труднее добраться, чем до рыбы.
– Драхт, – кивнул Тусус. – Мать напоролась в начале весны на том берегу на медведя-шатуна. Пока его убили, ее он успел разорвать. Мой отец оплатил ее долги, взял парня работать в зале. Если не будет дураком, может стать поваром. Задатки у него есть.
– Охотником, – стиснул губы мальчишка.
– Да хоть старшиной, – подал голос Типур, заставив Драхта засверкать глазами.
– Казур, – представил чернявого остроносого паренька Тусус, отчего мальчишка тут же расплылся в осторожной улыбке. – В конце весны пытался наниматься в поселке к угольщику. Сам вроде бы из Амхайна. Мать с сестрами погибла на ягодных сборах на окраине Бейнского леса. Отец умер от шахтной болезни. Из съемного дома парня выгнали хозяева. Да еще и жизни не давали из-за какого-то долга. Так во всяком случае он рассказывает. Мальчишка хотел добраться до Цветочного залива, искупаться в море, рассчитывал пересидеть годик здесь или в окрестностях, подработать, но не рассчитал силы. Свалился от недоедания. У угольщика мы его и забрали. С ожогами. В яму угольную он упал, хотя и шустрый. Оклемался, как видите.
– Мы тут все шустрые, – скорчил гримасу черноволосый переросток, которому явно было уже лет двенадцать. – Или жалуются едоки?
– Нет пока, – позволил себе улыбнуться Тусус. – Это Ран. Откуда-то из Кэчи. От работы не бегает, обмана не терпит, слабость презирает. Говорит, что сын колдуна, но толку-то от его колдовства здесь? Шел в Приют Окаянных, или отец послал, или еще как узнал, что там сирот принимают, но вернулся в Дрохайт.
– На время, – процедил сквозь зубы Ран и с презрением окинул взглядом Дойтена и Клокса.
– Что с отцом? – спросил его Дойтен.
– Имни, – блеснули глаза парня. – У нас черные егеря останавливались, наверное, имни отомстить решили. Налетели стаей ночью, разорвали мать, брата, отца. Я под печью спрятался. Не смогли добраться. Узкий лаз у нас под печью. Или и так… насытились.
– Деревня-то под Черной грядой? – поинтересовался Дойтен.
– Да, – кивнул Ран. – Но не деревня, а хутор. На дороге, правда, да что толку?
– И чего же ты не остался в Приюте Окаянных? – не понял Клокс.
– А ты там был? – резко повернул голову Ран.
– Внутри не был, а у пропасти постоял, – усмехнулся Клокс. – С ветераном, что там проживает, кубками постучался.
– Я тоже у пропасти постоял, – кивнул Ран. – Еще летом. Даже ночь провел в доме, что на том краю построен. И старика того видел, хотя он часто по окрестным лесам бродит. И не только его видел. Разговаривал с хромым мужиком, который в крепости старшим. Как его…
– Брайдем, – напомнил Клокс.
– Точно, – оскалил зубы мальчишка. – Посмотрел на эту крепость со стороны. И на дорожку, что к ней ведет. Даже видел, как ломает там магия ходоков. Ничего страшного, можно пережить, но не по мне это.
– Сломаться испугался? – спросил Дойтен.
– Я ничего не боюсь, – отчеканил мальчишка. – Хотя на целый год или больше оказаться в каменном мешке – не по мне это. Ненависть свою растрачивать не захотел.
– Ненависть? – не понял Клокс.
– Я должен перебить всех имни с этой стороны Черной гряды, – выпалил Ран и неохотно добавил. – Диких, конечно. Для этого мне нужна ненависть. А Брайдем сказал, что она выгореть из меня должна на пути к этим его Стеблям. С мучениями или без, но пока не выгорит, я в крепость не войду. Я и не пошел. Подумал, что подрасту, наймусь в черные егеря. Или в помощники к какому-нибудь колдуну. За кров, еду и работу. Я могу кое-что. Не здесь, конечно, но могу, можешь не сомневаться, судья. Здесь-то никто не может.
– Думал? – переспросил Дойтен. – А теперь уже не думаешь?
– Меня в Тэр берут, – гордо расправил плечи Ран. – Буду служить при Храме Присутствия, научусь владеть оружием, выучу все храмовые заклинания. Может быть, даже стану тэрским сэгатом! А имни все равно перебью!
– Даже тех, кто не виновен в смерти твоих близких? – уточнил Клокс.
– А мне без разницы, – оскалил зубы Ран.
– Эта… Алаин позавчера говорила с ним, – подал голос Тусус. – С ним, и с Казуром. Сказала мне, что именем короля Тэра забирает мальчишек на час. Мол, проверить их надо. Они выходили из ворот, дошли до середины гати. Ран зажег там что-то, потом они сразу вернулись. Типур их сопровождал. Думаю, еще два-три дня здесь, и Ран уйдет с Алаин. Как раз путина начнется. Отец уже знает. Ну, оно и к лучшему. Через два-три дня зал почти пустой будет. Весь город опустеет наполовину. Да и насильно в трактире никого не держат.
– Что зажег? – не понял Дойтен, вспомнив выжженное пятно на плывуне.
– Силу свою проявил, – улыбнулся Ран. – Ледяной плот отцовским заклинанием зажег. Но не бойся, судья. Алаин тут же погасила мое пламя. Она может. И меня научит. Многому. Она зоркая. В Дрохайте никакой магии нет, а она сумела проглядеть мое умение. Я буду служить храму. Она сказала, что такие, как я, на вес золота.
– Смотри, чтобы не переплавили, – равнодушно бросила девчонка. – А то… гордился клубень поварским хватом, пока под нож не попал, да в кипяток не булькнул. Да и не одного же тебя водили?
– Казур, наверное, не подошел, – кивнул Типур. – Я глаз с них не спускал. Осматривали их. Алаин и два ее спутника. Левую руку и у того, и у другого. У Рана рука чистая, что их почему-то раздосадовало. А у Казура ожоги. Но зачем его брали – непонятно. Он ничего не может.
– Я не могу? – едва не задохнулся от обиды Казур. – Раньше мог и теперь смогу. Чего это мне перед этой ведьмой умения свои проявлять? Думаешь, меня просто так повели? Я могу воду заморозить на ладони. Думаешь, как я из угольной ямы выбрался? Просто я закрылся перед этой Алаин!
– А то я не видел, как ты пыхтел на гати, – презрительно сплюнул Ран. – Закрылся… Закрыться может только взрослый и опытный колдун. Да и то не от всякого. У тебя силы нет. Главное, чтобы сила была. У меня она есть.
– Ты силу показывал, когда девчонку к столу ставил и ножи в нее метал? – спросил Клокс.
Парень сузил взгляд и нахохлился, а Тусус вздохнул и продолжил:
– Дора. Слезла с тэрской барки с солью в начале осени. По ее словам она из деревеньки под Маолским водопадом. Собственно торговец там ее и подобрал. По весне паводок был сильнее обычного, деревеньку ее смыло. Об этой истории я еще раньше слышал, там немало народу полегло. Вот и ее мать и бабка погибли. А отец и того раньше. Но его друг охотился где-то в здешних местах. Вот она и…
– Я решила его найти, – перебила Тусуса Дора. – Он должен мне помочь. Когда вода спала, продала остатки скарба, купила место на барке. Но хозяин оказался…
– Скотом он оказался, – сказал Тусус. – Почти не кормил девчонку, хотя, думаю, монету свою получил. Впрочем, я его давно знаю. Скупердяй. Хорошо хоть не надругался и за борт не скинул. Я бы с ним разобрался, но она рассказала все, когда его барка ушла. Теперь до следующей осени.
– Никто не будет разбираться с моими делами за меня, – равнодушно вымолвила Дора, продолжая ковыряться в носу, и добавила, бросив странный черный взгляд на Клокса. – Не нужно рожи корчить, господин судья. Перед тем, как в зал пойти, я руки помою.
– Да, – хохотнул Дойтен. – И медом обмажешься для аромата. Будь у меня дочка с таким характером, я был бы уверен, что она за себя постоять сможет. Зачем же ты встала у этого стола, зачем под ножи пошла?
– Под ножи? – удивилась Дора. – Разве что в глупой забаве поучаствовала. Ран сказал, что я трушу. Хотя сам трясся от страха, что я хозяину донесу. Не того надо было бояться. Если ломаешь всех вокруг, будь готов, что кто-то не переломится. И ломаться придется самому. Сразу видно, что хуторский. В деревне не жил.
– Ломать всех вокруг себя? – переспросил Дойтен и окинул взглядом мальчишек. Ран язвительно улыбался, а Казур, Драхт и Мичан уныло смотрели в пол.
– Ничего страшного, – поспешил объяснить Тусус. – Как это у детей бывает? Подай, принеси. Вымой за меня. Оттащи помои за меня. Бывает. Да и что они там бросали? Овощные заточки на половину ладони? Ими только чеснок колупать. Да и не умеют они еще ничего.
– Научимся, – хрипло буркнул Драхт, покосившись на доску, на которой висели связки чеснока. – Просто ножи нужны особые, и никогда промаха не будет. У нас их тогда не было.
– Мы специально мимо ножи бросали! – вдруг повысил голос Казур. – Так она чуть ли не прыгала с этой деревяшкой, подставляла ее!
– Ран бросал точно, – покачал головой Тусус. – Его бросок я успел заметить. Если бы… нож точно в грудь вошел.
– Да ей до груди еще года три в этом трактире помои таскать! – выкрикнул Ран. – А то и четыре! Сопливая она еще для груди! Она ж пока еще как водная гладь! Вот, братца своего спроси! Есть у нее что? Он уж успел ее облапать? Или нет? Или память отшибло? Разделочной доской!
– Заткни пасть! – почти завизжал стоявший до сей поры почти безучастно Типур.
– Тихо! – оборвал крик брата Тусус. – А ты, Ран, думай, прежде чем говорить. Тебе эта Алаин защиту обещала? Может и защитит. Как коврик, на который богатые особы ноги ставят, когда в нужник идут. Но она здесь обещалась быть до начала путины, а если ты не поумнеешь, то отец отставит тебя от трактира. И ты эти последние дни будешь собственные локти грызть! А ты ведь еще и расчет хотел в дорожку получить! Или нет?
Ран хотел еще что-то выкрикнуть, но лишь заскрипел зубами. Типур хрустнул кулаками. Дойтен перевел взгляд на Дору. Она по-прежнему ковыряла в носу.
– Байрел сказал, что нет тут охотника, которого ты ищешь, Дора, – окликнул ее Клокс.
Она пожала плечами:
– Я не говорила, что он точно здесь. Но он хороший охотник. Был хорошим охотником. Кто-то о нем должен быть слышать. Главное, спрашивать. Здесь много охотников. Где еще узнавать, как не здесь? Я, когда еду разношу, у всех спрашиваю.
– А если не найдешь его? – поинтересовался Клокс.
– Не знаю, – чуть ли не с насмешкой посмотрела на Клокса Дора. – Дрохайт хороший город. Здесь можно жить. Байрел сказал, что если я продержусь до пятнадцати лет, он даст мне каморку с кухней. А женихов тут полно. Выбор, правда, не очень, да и рано мне. Грудь еще не выросла.
– Рыжая к несчастью, – скривился Ран. – Если только подстилкой.
– Тебе видней, – равнодушно ответила Дора. – Впрочем, я и сама думаю, что не задержусь в Дрохайте. Может, вернусь еще. Но это потом. Будет попутный обоз в Эайд или Эдхар, попрошусь в нахлебницы. Буду кашу варить на стоянках, за лошадьми смотреть. Я все умею.
– В Эдхар? – удивился Дойтен. – Это ж почти полторы тысячи лиг! И то, если напрямки! Что ты там забыла?
– А куда мне тогда? – как будто с удивлением посмотрела на усача Дора. – В Приют Окаянных? Кому я там нужна? Не окаянная вроде. Да и не жгу и не замораживаю ничего. Вон, Ийле сказала, что я пустая…
– Но ты же сама говорила, что можешь остаться в Дрохайте! – подал голос Тусус.
– Эдхарский мост хочу посмотреть, – понизила голос Дора. – И море. Я моря никогда не видела. Если не теперь, то когда? Как будет оказия, так и отправлюсь. Как раз к лету доберусь. Байрел обещал дать расчет, если я буду хорошо работать. Я уже больше двух месяцев хорошо работаю.
– С ума сошла девчонка, – развел руками Тусус. – Но работает лучше любого мальчишки.
– Она родилась, чтобы помои таскать! – прошипел Ран.
– Жизнь рассудит, – равнодушно бросила девчонка.
– Короткой будет твоя жизнь, – скрипнул зубами Ран.
– Раньше срока не оборвется, – пожала плечами девчонка.
– Хватит уже! – повысил голос Тусус.
– Кто-нибудь может что-то сказать про тот день, когда был убит этот… нюхач? – спросил Клокс.
– Эта Алаин два часа нас вопросами терзала, – надул щеки Мичан. – Ничего мы не знаем. Ну, нюхал он. И каждого из нас. И кое-кого из едоков. Кто ж мог понять, зачем?
– А я и сейчас не понимаю! – добавил Драхт.
– Я говорил с нашими поварами, – вдруг подал голос Ран. – Проткнуть человека или даже не человека насквозь – не каждый мясник сможет.
– А что и как, – Казур сморщил нос, – нас бесполезно спрашивать. Тут и обернуться некогда. Если даже это было перед обедом, мы уже без сил почти. Только и успеваешь бегать. Никто ничего не видел.
– Ладно, – кивнул Клокс. – Идите. Пока все. И вы, Тусус и Типур, тоже. Я тебя понял, Тусус, буду думать, что можно сделать. Но, если что и сладится, придется тебе лет пять служкой при Священном Дворе обретаться, только потом может что-то выгореть.
– Я согласен, – улыбнулся, уходя, Тусус.
– Что скажешь? – спросил Клокс Дойтена, когда в кладовой они остались вдвоем.
– Никто из них, – покачал он головой. – А ты?
– Не знаю, – задумался Клокс. – Я успел перекинуться словом с Тусусом, он и в самом деле толковый парень. Так вот он говорит, что они все детки не простые. Когда такое в жизни происходит, это как после перелома, костная мозоль нарастает. И ты вроде дитенок, а вроде уже и нет. Ран полон ненависти, но не только к имни, а как бы ни ко всем вокруг. Эти кэчские колдуны – мутный народ. Не знаю, как раньше там было, а теперь, говорят, все они под Черным Кругом. К тому же, если отец Рана баловался богопротивной ворожбой, которая в ходу в тех местах, то парень может оказаться с порчинкой. Мичан – трудяга, но не силач, поэтому отстает от прочих. Но рыбак или охотник из него и в самом деле получится. Он обстоятельный и надежный. Драхт – обычный сорванец, хлебнувший лиха. Работает, сцепив зубы. Если не сломается, встанет на ноги. Казур говорит не всё. Мечтает о Приюте Окаянных. Но боится испытания на входе, собирается чуть подрасти. Считает себя пока что недостойным. Девчонка? Характер у нее, что пружина на самостреле. Я, кстати, вот о чем подумал. Если Дора мазалась медом, чтобы ее нюхач не учуял, почему она продолжает мазаться после того, как его убила? Как тебе такой выворот?
– Чтобы умный судья Клокс ее не заподозрил, – со смешком буркнул Дойтен. – Бабы все сызмальства и мажутся, и красятся. Натура такая. Все лучше, чем мочой или потом попахивать. Или ты мальцом веревкой не обвязывался и деревяшку на пояс не цеплял? Думаешь, если она из всех самая стойкая, да ловко с собственным носом управляется, то и с мечом сладит? Ты чего? Скажи еще, что этот толстяк нюхача убил. На них дунешь, все попадают, может, только этот Ран и устоит. Хотя с ножами, похоже упражняются. Видел взгляд Драхта? Посмотри, все доска, на которой чеснок висит, истыкана. Одно слово – мальчишки… Да и если на то пошло, парень пропал в той деревне. Мадр же все вспомнил по тому донесению. Именем Тис. Чернявый. Сирота. Ученик кузнеца. Может, оттого и два меча в деле? Я бы этого Рана выбрал. А если, он все придумал про Кэчу и потому и бесится, что тайна эта его корежит? Да и нож, получается, он хорошо метал, значит, кое что может. Да и опять же – если речь о ноже идет, одно к одному.
– А Казур нарочно бросал мимо, – задумался Клокс. – И тоже чернявый. И как будто напуган чем-то на всю жизнь. И зачем-то упал в угольную яму. Получил ожог. Если Алаин ищет парня по метке какой и для этого руки проверяет, тогда зачем он получил ожог именно на руке?
– Этого я тебе не скажу, – поплевал на пальцы и подкрутил усы Дойтен. – Может, случайность?
– Да это я так… – отмахнулся Клокс. – Знаешь, что мне Дилб поведал? Точно так же, как и Алаин, поступила местная лекарка Ийле. Это ее Дора упомянула. Я рассказывал – Ийле та самая, к которой приезжал Брайдем и зазывал ее в свой приют наставницей. Звонарка. За несколько дней до нашего прихода, еще и Алаин в Дрохайте не было, она вдруг выбралась из своей башни, явилась к Байрелу и сказала, что нужно проверить детишек, есть у нее сомнения в их здоровье. Но на острове она это сделать не может.
– И что же, потащила их на гать? – спросил Дойтен.
– Нет, – выбрал из корзины морковку почище и начал протирать ее платком Клокс. – Посадила в лодку. Правда, у ворот, то есть, у гати считай. На веслах Дилб и Тупур, лекарка эта на корме, пятерка на носу. Правда, что Ран, что Дора – подальше друг от друга угнездились. Вот так и оплыли весь остров. Доплыли до гати, лекарка помотала головой, мол, все в порядке и пошла к себе.
– Что, так и ни одного слова не произнесла за весь путь? – удивился Дойтен.
– Сказала, – кивнул Клокс, отгрызая морковный кончик. – Вот, на Дору ткнула пальцем и сказала, что девка совсем пустая. Про Драхта и Мичана сказала, что они хорошие мальчишки. А про Казура и Рана – «Ну-ну».
– Что? – не понял Дойтен.
– Ну-ну! – хмыкнул Клокс. – Правда, кроме этого еще попросила показать ей шеи и запястья. Мол, если на ком какие амулеты, рисунки какие вычерчены, то она может и не проглядеть порчу или заговор какой. Ни у кого ничего не оказалось. Тебе не кажется, что с ней надо поговорить?
– Когда я отказывался разговаривать с женщиной? – удивился Дойтен. – Как она на вид-то?
– Заодно и посмотрим, – снова прикусил морковки Клокс. – Ее башня на Кривом мысу. Не ошибешься. Впрочем, о ней потом. Восточнее, между двумя черными башнями в трех шагах от воды лодочник нашел труп одного из возможных помощников нюхача. Успел послать за подмогой, но затем пропал вместе с трупом.
– И что я там буду делать? – спросил Дойтен.
– Просто постой, – отбросил огрызок Клокс и полез за пазуху. – Поверь, иногда это самое главное. Вот, возьми с собой. Это тот мешок, что был в руках у нюхача. Постоишь, подумаешь, может, что в голову придет? У меня после этих мальчишек в голове вообще все перемешалось. Ты ружье хорошо закрыл?
– В личной кладовой Байрела, – показал Клоксу ключ Дойтен. – Что еще?
– Будь осторожен, – попросил Клокс. – Мадр осматривал труп того парня сегодня. Ну, который повесился в голубятне. Вестник из острога. Он не повесился.
– Утопился, что ли? – спрятал мешок за пазуху Дойтен.
– Его повесили, – ответил Клокс. – Придавили пальцами горло, гортань переломили. Судя по всему, железными пальцами. Два из них так и отпечатались. И уже мертвого повесили.
– Зачем же? – остолбенел Дойтен.
– Не знаю, – пробормотал Клокс. – Я вот думаю, а может, это все не охота, а забава такая? Игра?

«Забава такая…» – подумал Дойтен, разминая данный ему Клоксом мешок на северном берегу Дрохайта, стоя между двумя черными башнями, и вдруг замер. Ну точно же! Умар же об этом мешке говорил. Дно в два слоя, шов изнутри обметан суконной восковой ниткой. По канту – витой шнур. Но скотник же не брал в руки мешок. Что он мог увидеть снаружи? Только край шнура, да и то вряд ли? Или он видел другой мешок? Где его скотный двор? Близ островного мыса? Дилб же еще с утра кричал на площади у трактира, что обойдется этот скотник без пакли, если навоз убирать не станет. Воняет, как на Вонючем островке. Туда и переберется, если что, благо всего-то треть лиги. И будет помои в лодке возить. На северном берегу скотного двора нет, значит, он на западном. И недалеко. А что если он спрятал труп и забрал мешок?
Тяжелый удар колокола разорвал озерную тишину и даже как будто подернул рябью черное зеркало. Дойтен вздрогнул и нашел взглядом круглую башню на соседнем мысу. Кажется, и всего ничего высоты в ней, притулилась на каменном огрызке у самой воды, а загудела так, что голова готова расколоться. Если это и есть дом звонарки, ничего удивительного, что, как передал Клокс слова Байрела, ей голову перекосило. Только не в прошлом, а в настоящем.
– У меня бы глаза лопнули от такого звона, – вдруг услышал незнакомый голос Дойтен, обернулся и увидел странного человека с мешком под мышкой, который не менял осанку носильщика, а значит был набит чем-то легким. Человек показался на первый взгляд ни низким, ни высоким, лишь чуть-чуть пониже самого Дойтена. И одет был и не бедно, и не богато, а скорее удобно, да так, что не определишь, откуда он прибыл – и не из Тэра, и не из Сиуина, и не из Блатаны, и одновременно из любого места из перечисленных. И выглядел он как-то неприметно, хотя глаза сияли радостью, на губах играла улыбка, короткие волосы торчали во все стороны как у какого-нибудь рыночного добряка. И даже короткий меч на его поясе казался каким-то шутейным. Может быть, из-за ножен, украшенных шнурками и кистями?
– Неудивительно, что про эту звонарку говорят, будто ей голову перекосило, – радушно улыбнулся незнакомец, перебрасывая и в самом деле легкий мешок под другую руку. – Хорошо хоть, что звонит ее колокольчик всего лишь пару раз в год. Другой вопрос, где она его прячет? Вроде, нет звонницы на башне? А то, что есть, звенеть не может. Впрочем, какая разница? Теперь начнется. Этот звон означает, что в ночь ударит мороз, и озеро встанет. Сейчас вся местная братия помчится готовиться к путине. Места на бережку столбить. Повылезают из каменных нор, не протолкнешься на улице. А уж когда еще раз ударит колокол, думаю, при хорошем морозе через пару дней это может случиться, тогда уж ринутся в дело, – словно сам себе рассказывал незнакомец, пока не уперся взглядом в глаза Дойтену. – Не пойму, что за нож у тебя на поясе? Вроде диргский, а ковка сиуинская. Железо хоть хорошее?
– Не жалуюсь, – сдвинул к животу нож Дойтен.
– Забавная вещица, – кивнул незнакомец. – Пожалуй, получше диргского будет. Рукоять так уж точно. Это ты хорошо придумал, усмиритель, что зубила на скобе разместил. Очень хорошо. И по зубам можно съездить, и чужой клинок поймать. Не съедет. Только зря ты так его повесил, народ в городе ушлый, кошель могут и из-под исподнего вырезать, а уж нож-то и делать нечего. А что без ружья?
«Так надо», – подумал Дойтен, но ничего не сказал, потому как холодом обдало его, но не снаружи, а изнутри, да так, что заледенела и спина, и живот, и плечи, и чресла. А ноги он словно вовсе чувствовать перестал.
– Это слайбские ножны, – поймал незнакомец взгляд Дойтена. – Ты же с той стороны вроде, должен знать. Я тоже из тех краев. Потому и о диргах все знаю. Можно сказать, что из черных егерей.
– Поди у тебя и тэрский запяст есть? – неуверенно выговорил Дойтен.
– Да выдали побрякушку, – рассмеялся незнакомец и, тряхнув рукой, сдвинул из-под рукава серебряный браслет к тяжелой ладони. – Только это все обманка. Я из настоящих егерей. Не тех, что прикормлены Тэром, а из тех, что несут службу на западной стороне Черной гряды. Которые сами по себе.
– Я мало знаю про тех егерей, – сказал Дойтен. – Я и с этими, считай, не сталкивался, но те, к которым ты себя причисляешь, в наших краях слыли разбойниками похуже диргов.
– Ну, я представляю, какими разбойниками в рассказах диргов предстают арды из Нечи, – погрозил Дойтену пальцем незнакомец. – Ты ведь Дойтен? Да? А я Дейк. Уверен, что Сничта говорила про меня, хотя мне-то с ней особо поговорить не дали. Осерчал местный бургомистр, что я поклониться его женушке решил. Все-таки великая редкость – майстра. В поколении одна-две бывает на всю Ардану. А то и не одной. Ох, обломится ему еще его неучтивость… Говорила? Нет? Но если она не удостоила тебя разговором, тогда мой здешний приятель Фуар. Или Дилб. Кто-то непременно должен был сказать. Я, конечно, не такой болтун, как Дилб, но слова сплетать люблю. У нас за горами все как-то проще. А тут кругом особые порядки. Иноземцу, который приехал окунуться в черную воду, полазить по топи за кислой ягодой, полюбоваться зимней рыбалкой, когда на лед вытаскивается стеклянная рыба и нарезается тонкой стружкой, что тает во рту, трудно привыкнуть. Но привыкаю понемногу. А вообще городок хороший. Пожить можно. Но скучно! Я здесь уже месяца два. Имею последнюю задачу – дождаться путины и не сдохнуть от тоски. Хотя, думаю напоследок позабавиться как-нибудь. От всего сердца.
– У тебя столичный говор, – заметил Дойтен.
– Не сразу добрался, пришлось задержаться в Тэре, – улыбнулся Дейк, пустив во взгляд холодные искры. – Я быстро учусь. К тому же очень любопытен. Ты, кажется, тоже? Здесь ведь где-то был убит тот несчастный с мешком? Да, и лодочник, кажется, тоже где-то здесь пропал? В трактирах Дрохайта только об этом и говорят. А ты знаешь, как эти дрохайтцы хоронят мертвых? Смех да и только. Они привязывают им на ноги камень. Но веревка должна быть длиной в четыре локтя. И опускают на глубину. Стеклянная рыбица живет в придонном слое, но не на дне. Чуть повыше! Для нее это лучший прикорм. Так что, и лодочник, и этот несчастный – вполне возможно где-то там… Через неделю и косточек не останется. Там ведь перерывов не бывает. Это здесь зима, а в озере что зимой, что летом – вода одинаково холодна. И мы будем строгать ледяную рыбу, в которой плоть этого мешочника. Представляешь?
Дейк посмотрел на черную воду. И Дойтен посмотрел на черную воду, затем развернулся и пошел прочь, бросив через плечо:
– Пора мне.
За его спиной раздался смех:
– Если по нужде спешишь, то я могу и отвернуться. Мало ли, вдруг ты не тот, за кого себя выдаешь? Доброго здоровья тебе, господин усмиритель. Мое пожелание дорогого стоит, уверяю тебя! А нож у тебя хороший, точно тебе говорю! Я бы не отказался от такого ножа! У Фуара нож похуже будет, хотя он и с историей, и сила в нем немалая! Смотри, не потеряй!

Дойтен вышел по узкой улице прямо к скотному двору через несколько минут. Ошибиться было трудно. На камнях то и дело попадались блестки жира, раздавленные ободами колес. Затем пахнуло навозом.
Приземистое здание у самой воды не оставляло сомнений в своих обитателях, вряд ли свиньи могли жить где-то еще, хотя стоило задуматься, чем они заслужили внимание, которое Дойтен немедленно обнаружил. Сначала навстречу Дойтену попалась Алаин со спутниками. Он ясно разглядел ее только теперь, но спутать кого-то другого с ней было невозможно. Она шла молча, смотря точно перед собой, сияя голубым взглядом, и ее светлые, почти белые волосы развевались на морозном ветру как диргские флажки на разбойничьих шлемах, когда их конница пускается в галоп. Алаин прошла мимо Дойтена как мимо фонарного столба, но ненависть, которая ползла за ней шлейфом, усмиритель почувствовал сразу. Частью этой ненависти были двое – одутловатый тип с клыком и черномастный раздосадованный толстяк со шрамом. Клыкастый подмигнул Дойтену и оскалился в улыбке. Толстяк не удостоил Дойтена взглядом. Затем появились еще трое. Мадр, высокий светловолосый громила средних лет и Дилб. К удивлению Дойтена Дилб сокрушенно молчал, а что-то говорил, размахивая руками, незнакомец. Мадр направился к Дойтену, а Дилб и незнакомец проследовали в сторону трактира.
– Кто это? – спросил Дойтен
– Фуар, – ответил Мадр. – Вынужденный помощник и черная тень Байрела. Как по мне – гнусный тип, но под ним половина города. Ты откуда? Что случилось? На тебе лица нет.
– Забыл надеть, – отшутился Дойтен и показал Мадру мешок. – Ты помнишь разговор во дворе? Скотник расхваливал мешок. Но он не мог увидеть его изнутри. Это он украл тело того бедолаги. И мешок.
– Не угадал, – покачал головой Мадр, доставая из-за пазухи такой же мешок, как и у Дойтена. – Тот мешок, о котором ты говоришь, скорее всего набили камнями или даже песком и привязали к ногам убитого безухого и лодочника. Они тут где-то поблизости. Но мы их не найдем. Лодку пробили и тоже оттолкнули от берега. Может, даже бросили что-то для веса. Теперь, думаю, до весны. Через день-другой встанет лед. К тому же здесь очень глубоко. У тебя мешок нюхача. А этот – мешок третьего. Нюхачу помогали двое, и у каждого тоже был мешок. Но, кажется, что-то у них не заладилось. И мне это очень не нравится. Не люблю я вести дознание и одновременно собирать трупы. И мешки такие собирать – тоже не люблю. Пошли к трактиру.
– Где этот третий? – спросил Дойтен.
– В свинарнике, – обернулся Мадр. – И он, и скотник. Последний, наверное, и прятал его. Может быть, даже за мешок. Там он его и присмотрел. Во всяком случае, я нашел его в вещах скотника.
– Ты говорил с ним? – не понял Дойтен. – Он сам тебе его отдал?
– Их порубили на куски и скормили свиньям, – вытер пот со лба Мадр. – Тем же топором, которым этот Умар туши разделывал. Нет, кости еще остались, но их уже не спросишь.
– Кто это сделал? – спросил Дойтен.
– Не знаю, – пожал плечами Мадр. – Но рубщик был очень силен. Ни единого двойного удара. Силен и спокоен. Возможно тот же, что придушил и повесил паренька из острога. Тот, кто перебил голубей. Может быть, щелчками. И никаких следов. Ни одного свидетеля. И знаешь, я думаю, что Алаин тут не при чем. Она появилась там при мне и явно рассвирепела. Я думал, что придушит своих помощников. Ты что-нибудь разузнал?
Дойтен молчал. Только теперь он понял причину, по которой он бросился бежать от двух башен. Только теперь, в эту минуту он ясно осознал, что этот самый Дейк мог убить его голыми руками в одно мгновение. И похоже, что без особых усилий. Может быть, даже щелчком. Если на кого и стоило обратить внимание храмовым да и любым другим дознавателям, то именно на него. Но еще страшнее было то, что он, Дойтен, не запомнил его лица. И то, что он испугался.

Глава шестая. Ийле

Оступившись из-за выбитого из мостовой камня, Дойтен отстал от Мадра на пару шагов и вдруг подумал, что все в Дрохайте встало бы на свои места, если бы город оказался живым существом. Есть же редкие породы магических тварей, те же игли, из-за которых так опасен Бейнский лес? И некоторые из них, по слухам, сами не только не подвержены магии, но и не терпят ее. Надо бы расспросить об этом Клокса, все-таки старик неделями торчал в тимпалском хранилище древних свитков, должен что-то знать. Интересно, что там написано о Дрохайте? А что если город и в самом деле живой? Ведь долетало что-то из уст припорошенных сединами старых храмовников, что вся Ардана если и не жива, то уж точно обладает или духом, или разумом, или каким-то вполне себе бьющимся сердцем. Мол потому и зло не может овладеть ею, что никак не разыщет это самое сердце. Почему же не может обладать им столь необычный городок? Или его невосприимчивость к магии, нетерпимость к ней всего лишь обратная сторона какого-то древнего и несокрушимого заклятья? И город скрипит каменными зубами от всякой попытки его расколдовать? Дойтен даже похолодел от явственности вставшего у него перед глазами образа. Спаси и сохрани святой Нэйф. Плюнуть, растереть и еще раз плюнуть, как принято в Нечи. Нет. Дрохайт не скрипел зубами, а как будто подрагивал под ногами, но не потому, что каблуки сапог Мадра и Дойтена досаждали ему, а от собственного раздражения. Бред, конечно, мало ли что могло показаться, незнакомый край, непривычные дома, слишком много смертей, хотя случалось в жизни Дойтена тех же смертей и побольше. А может стоит замереть? Забраться на башню повыше, раскинуть руки и затаить дыхание? Прислушаться к самому себе и к городу? И только потом начинать заниматься распутыванием местных загадок? И почему, собственно, все дознаватели храма, все ярлычные колдуны и королевские поверенные не днюют и не ночуют в Дрохайте и не пытаются разгадать его древнюю тайну? А что если в ней секрет власти над колдовством во всей Ардане?
Дойтен тряхнул головой. Все так же были мрачны улицы и черны стены домов. Так же мешался в воздухе уже ставший почти привычным запах нечистот, смешанный с озерным ветром и дымом. Так же пробирало холодом, с детских лет Дойтен знал, что чем ближе к воде, тем страшнее мороз, на море и от легкого «щипалова» можно окоченеть, но вместе с тем город как будто и в самом деле оживал. Скрипел и хлопал дверями, рокотал людским говором, рассыпался топотом, звяканьем, шуршанием, стуком.
– Люди, – обернулся Мадр. – Похоже, в городке и в самом деле скопилось народу за пять тысяч, если не больше. Ты смотри, что делается. Повыползали из нор на звон колокола. Значит, скоро встанет лед, и пойдет и охота, и рыбалка. И забудутся все эти смерти. Плохое быстро стирается из памяти. Но этот твой Дейк, который произвел на тебя впечатление, заслуживает внимания в любом случае. Но об этом уже чуть после.
И в самом деле – вот только появились первые пешеходы на улицах, минута, и на стертой тысячами и тысячами пар сапог мостовой уже образовалась толпа. На ближайшем же перекрестке храмовым старателям пришлось пробираться через вереницы рыбаков и охотников, которые несли к берегу снасти, инструменты и какие-то узлы, и даже испытать несколько не самых дружелюбных тычков. Добытчики волочили по мерзлой мостовой длинные и узкие сани. Лица у них все еще были настороженные, но в глазах уже загорался блеск азарта.
– Мороз ударит уже сегодня ночью или завтра, – объяснил Мадр. – У рыбаков свои приметы. Но главное – удар колокола, который никогда не ошибается. Погода безветренная, значит, лед встанет быстро. Так что черная вода не обманывает. Еще день или два, и как только лед достигнет толщины в штык лопаты – колокол звякнет еще раз, и все эта орда двинется к прикормленным рыбным местам и на тот берег. Но выбраться сначала надо на этот. Ну, чтобы успеть упаковаться, все проверить, уложить силки, приготовить снасти. Место занять на начало путины! Снег в этом году задержался, но скоро упадет, не сомневайся.
– С рыбаками ясно, а отчего же охотники ждут льда? – поморщился Дойтен. – Ну ладно, в этом году снег задержался, на лыжи не встанешь. А обычно? Им же на тот берег надо. По гати, да по дорогам давно уже добрались бы. Не любят окольных путей?
– При чем тут лыжи? – поднял брови Мадр. – И не в окольных путях дело, хотя и в них тоже. Вот будет снег, будут и лыжи. Главное – лед. Впрочем, сам увидишь. Зрелище еще то. Некоторые в Дрохайт только затем и приезжают, чтобы начало путины посмотреть. А лыжи… Там, на месте, на том берегу каждый охотник сплетет себе из мороженых ветвей да обтянет приготовленными шкурками снегоступы. А кое у кого даже крохотные зимовки с печурками имеются. В укромных местах, так что и летом сыскать не просто. А на льду лыжи не нужны. Да и обычаи нельзя нарушать, тут же у них целое действо. Ты подожди здесь, – Мадр остановился у трактира, возле которого несмотря на мороз тоже галдела толпа. – Клокс должен быть у Байрела, сейчас у него уже и Дилб, радует происшествием на скотном дворе, но я попробую вклиниться в разговор и рассказать про твоего черного егеря. Я и сам о нем уже кое-что слышал, так что дело важное. Все его видели, но как будто лишь по разу. Ну, может, кроме меня. Странный он какой-то, хотя, говорят, накоротко сошелся с Фуаром, да только тот и сам не подарок. Клокс сейчас выйдет, он собирался взять тебя с собой к этой звонарке-лекарке, может, там и перекусите. Сказал, что рядом с тобой бабы разговорчивее становятся. И ты знаешь, мне кажется, что он прав. Так что подкрути усы, может в них секрет? А я потом наших лошадок проведаю.
– Уходим уже что ли? – удивился Дойтен.
– Не сегодня, но скоро, – кивнул Мадр. – После начала путины тут делать будет нечего. Хотя, и спокойнее станет. А ты что, хотел этого мальчишку поймать? Что ты с ним будешь делать? Спросишь, зачем его ищут? А он знает сам-то? Мне-то вот кажется, что важнее узнать, что же все-таки стряслось в угольном поселке? Я бы об этом спросил Алаин. И от глаз ее бы не отрывался, пока спрашивал. И знаешь, если она уйдет из Дрохайта, нам уж тем более можно будет собирать вещи. Вот увидишь.
Дойтен проводил взглядом напарника, обернулся и едва не столкнулся с только что упомянутым здоровяком Фуаром. Старшина рыбацкой общины окинул усмирителя строгим взглядом, дыхнул морозным парком и снисходительно пожурил:
– Что, храмовник? Засиделся без дела? Не получится у тебя никакого дознания. Еще день или два, и будет вовсе не до тебя. И не до судьи с защитником. И даже не до той погани, что стряслась на скотном дворе. Тут народ непростой собирается, частенько друг друга щекочут острым. Так что без двух-трех-пяти трупов ни одна путина не обходится. Какая разница, за что гибнуть – за бабу, за деньги, за охотничий трофей? Или же за мешок из хорошей ткани? Или ты думаешь, что их живьем рубили? Если только первый удар. Смерть – быстрая штука, ее бояться не надо, поверь мне.
– Однако, пять смертей уже есть, – заметил Дойтен, вглядываясь в странно черные глаза Фуара, зрачки его, казалось, заполняли собой все. – А путина вот только еще подходит.
– Год на год не приходится, – зевнул Фуар. – Но ничего, путина закончится, я через пальцы каждого просею. С ними надо по-другому!
– Это как же? – не понял Дойтен.
– По-другому! – до хруста стиснул кулак Фуар и облизал выступивший над верхней губой пот. – И с рыбаками, и с охотниками, и со всеми остальными!
– А по охотникам кто старший? – спросил Дойтен.
– А если никого? – сдвинул брови Фуар и зарокотал глубинным смешком. – Разве Райди – это старший? Хотя, охотники – глупый народ. И каждый за себя. Вольная вольница без мозгов. Будь я…
– Будь ты что? – спросил Дойтен. – Ты ведь за рыбаков ответ держишь? Даже если и перед самим собой. С ними ведь все в порядке? Выстроены и вышколены? Ты же – вон какой здоровяк, не то что Райди!
– Что есть, то есть, – усмехнулся Фуар. – Только и Райди не промах, старик что твой корень. Гнется и морщится, а попробуешь перерубить, лопату затупишь. Лэн в храме и без него справляется, хоть и коротышка. Скамейку под ноги ставит и ведет службу. А Райди азартный охотник, что его и портит. Надо на других смотреть, а не звериный след выискивать. Байрел хотел Тусуса на его место приспособить, тот тоже любитель в морозном лесу стрелу выпустить или дротик метнуть, неплохой парень вырос, да вот слишком сильно из Дрохайта вырваться хочет. К тому же за Райди опять больше всех шкурок метнули в мешок на последнем сборище, так что он на своем месте.
– Ты ведь тоже? – спросил Дойтен.
– А вот это у людей надо спрашивать, – оскалил зубы Фуар. – Может, я и большего достоин?
– Мне ваши порядки неизвестны, – сказал Дойтен. – Ты о чем спросить хотел? Или так подошел?
– Есть вопрос, – кивнул Фуар. – Надо бы этого нюхача по месту приспособить. Ну, как водится, камень к ногам и в воду. Не будет же он вечно на льду лежать? Я, правда, усомнился, не оскверним ли мы этой пакостью озеро наше, а Райди говорит, что все, что по земле этой ходит, все соизволением творца определено. И что святой Нэйф не делил тварь от твари по морде или по цвету. Так что, все едино. Ты сам как думаешь?
– Не силен я в этих раскладах, – признался Дойтен. – Да и до того ли теперь?
– А вот не знаю, – помрачнел Фуар, с какой-то звериной тоской оглянулся на громаду трактира и постоялого двора и вдруг негромко зарычал, словно не только выдохнуть хотел, но и глотку прочистить. – Ты не подумай чего… Ты из Тимпала ведь? Большой город?
– Побольше Дрохайта, но, пожалуй, пониже, – ответил Дойтен. – Конечно, если Белый Храм не считать.
– Не, мне большой город нужен, – засопел Фуар. – Много больше Дрохайта. Вот, хотел после путины поехать в Тэр, жену найти, надоело в два глаза в небо смотреть, а теперь… Ты сам-то женат?
– Нет, – признался Дойтен и тут же вспомнил свою подругу, словно за спиной его она стояла. Вспомнил и обрадовался, а ведь не задурила голову майстра, не задурила. – Хотел или хочешь? Смотри, это дело такое. Вон наш Клокс тянул с этим делом, тянул, тянул, да только всего и вытянул, что седую бороденку из подбородка. Ты что на трактир косишься? Вот зараза. И ты… Тоже занозу в сердце носишь?
– Тоже? – сдвинул брови Фуар. – Разве еще кто-то оступился?
– Ну, не знаю, – пожал плечами Дойтен. – Мое сердце занято, а так-то… Жить в одном городе и не сойти с ума по такой женщине? Непосильная задача как по мне.
– Многие и сходили, – медленно проговорил, снова обернувшись к трактиру, Фуар. – Некоторые и по сию пору безумны. Только страсть от времени уходит, остается только похоть. И ненависть. Именно что ненависть, до дрожи, – прошипел он и с хрустом стиснул кулаки. – Время тает, как снег по весне. Годы никого не щадят. Я не о красоте, если что. Для чего женщина нужна? Для естества человеческого. Для духа и тела. Так же как и справный мужик женщине. Но, главное – для детей. Да не для приблудных безродных последышей, как… а для продолжения рода… вроде того же Тусуса. А вот тут уже нужна молодость, пусть в ней и будут крохи того, что в Сничте водопадом льется. Одна беда, все эти умные мысли похоти не отменяют…
Фуар как будто задумался на мгновение, затем вздрогнул и, словно очнувшись, спросил Дойтена:
– Не слыхивал? Есть в Тэре славные, умные и не вздорные женщины? А то ведь я человек горячий, если что не по мне, могу и не сдержаться, пощекотать острым. Есть ножички, от которых не увернешься. Раздери меня демон! Где он?
– Кто? – спросил Дойтен, глядя, как разъяренный Фуар шарит руками по поясу.
– Нож мой! – прошипел Фуар. – Соладский прямой нож с рукоятью из резного моржового клыка! От медведя и лихого человека первое дело! Шаманская святыня, мать его! Заговоренный!
– Дорогой? – поинтересовался Дойтен.
– Для меня – нет ничего дороже… – побледнел, посмотрев на Дойтена, Фуар. – Для соладов – реликвия. Это же удача моя! Этот нож от того меня, которого уже нет. Из прошлой жизни, которая словно непроглядная ночь. Как льды на севере… Я жизнью рисковал ради этого ножа! Скольких сук я положил за него в схватках… Сколько соладов прирезал, из тех, что пытались отнять его у меня… Украли… Не мог же я его потерять. Кто же это сделал? Кто посмел? Кто?
Фуар закрыл глаза, потер виски и вдруг снова зарокотал смешком, словно разговаривал с самим собой:
– Так это ты, дружище? Поймал меня на слове? И что же ты еще мне предложишь? Еще какое удовольствие или забаву какую? А?
– Ты с кем разговариваешь, Фуар? – спросил Дойтен.
Фуар открыл глаза, мгновение растерянно смотрел на Дойтена, потом погрозил ему пальцем, шагнул к усмирителю и, схватив его за грудки, обнажил стиснутые зубы:
– Чтобы никому. Ни слова. Ни полслова. Ни звука. Чтобы кто-то что-то украл у Фуара? Да не бывать такому. Все одно, меня ему не переплюнуть. Мы еще посмотрим, у кого скорлупа толще!
Оттолкнул Дойтена и зашагал куда в толпу, обвешенную сетями и снастями – на голову выше почти любого охотника и рыболова. Дойтен покачал головой, выдохнул из ноздрей накативший от Фуара запах жареного ореха, одернул котто и восхищенно присвистнул, прежде чем хлопнуть в ладоши:
– Вот тебе и Дрохайт, мать твою. Прямо как на Тэрской ярмарке!
Ножа на поясе не было. Кривого замечательного ножа, выкованного по диргской мерке под руку выходца из Нечи – не было. Драгоценности, за которую Дойтен отвалил жалованье за пару месяцев, и след простыл, а вместо нее из кожаных ножен торчало каменное грузило с обрывком сети. В отчаяние Дойтен покрутил головой и вдруг увидел Алаин. Она, как и Фуар, вышла из трактира и теперь шагала через площадь одна, без сопровождения, и рыбаки расступались перед ней, как разбегаются куры на птичьем дворе предстоятеля Священного Двора при виде птичника с топором в руке. На лице ее, которое Дойтен наконец-то смог рассмотреть, застыла еще большая ненависть, чем та, что усмиритель различил у скотного двора. Большая чем та, что только что исказила лицо Фуара. Она была столь велика, что скрадывала и красоту или уродство женщины, ее возраст и все прочее.
– Дойтен, – услышал за спиной голос судьи усмиритель. – Пошли. Чего застыл как столб? Поспешим, редко кого звонарка принимает в своей башне. Потом перекусим. А если не примет нас, так вернемся в трактир и набьем животы сразу.

Идти было недалеко, так что даже скопище рыбаков на улицах не слишком замедлило недолгое путешествие. Куда труднее пришлось уже у самого берега, где сотни, если не тысячи человек расставляли сани, паковали какие-то мешки, корзины, луки, дротики, сети и еще какие-то снасти, словно путина должна была начаться с минуты на минуту.
– Ты чего? – в который раз оглянулся Клокс. – Чего по поясу шаришь? Кошелек, что ли, срезали? Или еще чего?
– Еще чего, – зло буркнул Дойтен, не зная, горевать или смеяться над самим собой. – Нож вытащили из ножен. Тот, за который я… Да ты знаешь. Вот, какую-то пакость вставили. А я даже не заметил…
– Помню твой нож, – кивнул с усмешкой Клокс. – Хороший он был, не спорю. Ты меч проверь. Меч-то на месте? Главное, чтобы меч не пропал. И ружье. А вставили тебе в ножны не пакость, а каменное грузило. Хорошее грузило. Но оно под летнюю ловлю. Сейчас без надобности. Хотя, если ты захочешь остаться в Дрохайте…
– Судья, мать твою… – покачал головой Дойтен. – Не рви мне нутро. Увижу наглеца… Надо будет ружье забрать у Байрела. Черный егерь. Точно он. Больше некому. Или Фуар? Но у того руки были заняты. Не этим же он… Черный егерь тогда. Или Фуар? Но когда?
– Так тот или другой? – поднял одну бровь Клокс. – А ведь егерь-то был у Байрела. Как раз перед Мадром. В гости к Байрелу пожаловал. Подарок принес.
– Подарок? – не понял Дойтен.
– Да, – кивнул Клокс. – Но не Байрелу, а брату его. Не успел Фуар выйти, как в палаты нос сунул этот… Дейк. Мне Тусус шепнул. Поклонился и мешок бросил Дилбу. Мол, вот подарок от тэрской короны за гостеприимство и все прочее. Для тепла и уюта, а то холодно на тебя смотреть, болтун Дилб. Так и сказал. Поклонился, и был таков.
– Что в мешке? – спросил Дойтен.
– Не видел, – пожал плечами Клокс. – Дилб не показал. Распустил завязи, сунул руку внутрь, пощупал, осветился улыбкой и побежал прочь. Порозовел от счастья. Кажется, одежда какая-то.
– Да, – согласился Дойтен. – Кожушок у него не лучшего вида.
– Только не в Дилбе дело, – хмыкнул Клокс. – Алаин там же была.
– Я ее разглядел на площади, – заметил Дойтен. – Что с ней не так?
– Видел, как ее перекосило? – спросил Клокс. – Как увидела этого… черного егеря, так с лица спала. И до того была не слишком радостна, а тут вовсе побелела как мел. А он ей подмигнул, бросил ласково – «привет, сестричка», и был таков. А?
– Сестричка? – удивился Дойтен. – Масть же у них вроде разная?
– Ну, не знаю, – развел руками Клокс. – По виду они друг друга стоят. Сразу же после этого она шагнула ко мне, прошипела, что ждет завтра до полудня, иначе разминемся, уходит она из города, и пошла прочь. Что-то не так с этой бабой. Если и в самом деле случаются на этой земле майстры, то должны быть и настоящие ведьмы. Так вот Алаин из таких. Байрел посылает с нами Дилба, обещает, что для присмотра, болтать тот не будет. Посмотрим. В крайнем случае забьем ему в рот рукавицу.
– О чем мы с ней будем говорить? – спросил Дойтен.
– Не знаю, – признался Клокс. – Нет у меня большой охоты с ней разговаривать. Но выслушать ее надо. А там видно будет.
– Как Байрел? – спросил Дойтен. – Я насчет вестей со скотного.
– Раздосадован, – ответил Клокс. – Думает, что делать.
– А что он говорит о Дейке? – спросил Дойтен. – Тебе Мадр сказал о нем? Провалиться мне на этом самом месте, если Дейк не тот, кто мог убить и одним пальцем. Приглядеться бы к нему.
– Мне тоже так показалось, – кивнул Клокс. – Только сделать с ним ничего нельзя. Даже если все это его забавы. Ну, то есть и скотный двор, и безухий, и висельник. Да и лодочник тоже. Байрел сам его на подозрении держит, мы об этом черном егере еще с утра говорили. Вот только за руку его никто не ловил. У него ведь и в самом деле представление от тэрского короля. Пергамент даже поважнее того, что эта Алаин при себе имеет. Полномочный и всевластный посыльный. Чуть ли не второй вельможа при дворе. А знаешь, Байрел-то ведь считает, что если кто-то хочет вычистить из Дрохайта всю мерзость и поступает так, как поступает, то путь он выбрал верный. Даже действенный. Другой вопрос, что ему это не нравится.
– И что же? – спросил Дойтен. – И лодочник, и этот Умар тоже достойны очистки?
– Не знаю, – зло сплюнул, увернувшись от какого-то неловкого рыбака с жердиной, Клокс. – Но если этот нюхач зло, то Дейк очень похож на его противника. Хотя и сам не красавец. Или ты вдруг решил, что я сторону этого черного егеря взял? Думаешь, если два бешеных волка в чаще друг другу в глотки вцепятся, кто-то из них зло, а кто-то добро? Оба – еще та пакость.
– А мальчишка? – поинтересовался Дойтен. – Он-то зло или как? А жители той деревни под Слаутом? А угольщики?
– Не морочь мне голову, – поморщился Клокс. – И так не знаю, в какую сторону пригибаться. Может, надо переговорить и с этим Дейком? Где его найти только… Приходит, когда хочет. Уходит неизвестно куда. Лица его никто не помнит. Я вот, кстати, тоже уже вспомнить не могу! Весь город в лигу поперек, но никто не знает, где он остановился. Хотя лошадь его на конюшне. Еще и Алаин здесь со своими поганцами. Байрел так вообще только и ждет, когда все они разом или по отдельности из города уберутся.
– Нас он тоже уже за напасть числит? – спросил Дойтен. – И какое нам дело до тэрского короля? У нас свой король, сиуинский. Да и то, постольку поскольку мы под властью Священного Двора. Что тебя смущает?
– Смущает? – удивился Клокс. – Злит! Если тэрский король стал такими ярлыками разбрасываться, тогда или его дурят, или он сам сдурел, да не будет проклят мой рот за эти слова.
– Да что с тех ярлыков? – воскликнул Дойтен. – Мало ли какие грамоты сиуинский король раздает? При каждом дворе у канцелярии свои резоны, всюду чин на чине и чином погоняет! У кого в руках королевская печать, тот и на коне!
– Не знаю – не знаю, – пробурчал Клокс. – Но одно тебе скажу точно, если все это колдовство какое… Не здешнее, нет, а в Тэре кто-то решился колдовство к королевской особе применить, то темные времена грядут, Дойтен. Ты это… Не тормоши меня пока. Мне нужно все в голове уложить. А тут еще разговор с этой лекаркой-звонаркой… Еще день или два тяжко нам придется. Вон, Байрел боится, что вся зима кувырком пойдет. Я просил послать с нами к этой Ийле кого-нибудь из его мальчишек или Дору, а он им настрого запретил из трактира выходить! И даже в нужник без того же Тусуса отлучаться не велит! Хотя, я смотрю, этот Ран уже вещички собирает. А к Ийле Байрел мог с нами хотя бы Типура послать. Знаешь, думаю, из него толк будет со временем, потому как Тусус слишком честен для того, чтобы своего отца заменить. Кстати, я ведь и в самом деле решил похлопотать за Тусуса в Тимпале. Не знаю, как дальше пойдет, но в охране парень с головой и с совестью лишним не будет.
– К тому же вдруг и его мать приедет сына проведать? – предположил Дойтен.
Клокс покосился на усмирителя, не увидел на его лице насмешки и прошептал:
– Лучше бы не надо.
– Вроде пришли, – остановился Дойтен.
– Это точно, – кивнул Клокс.

Башня лекарки была не так уж и высока. Пожалуй, даже ниже трактира Байрела, вздумай она перебраться на верхушку городского холма. Но она стояла на узком мысу, как бы собранном из черных валунов, между которыми застыл лед, была странно одинока, и поэтому казалась выше своих, судя по окнам, четырех ярусов.
– Маяк, – пробормотал Клокс. – Провалиться мне на этом месте, маяк. Похожий стоит у Эдхарского моста. Да точно такой же!
– Только тот выше в два раза, – заметил Дойтен. – Или даже в три.
– Да, – почесал затылок, сдвинув шапку, Клокс. – Ну так и этот не ниже. Он просто обрублен над четвертым ярусом.
– Может, достроить не успели? – предположил Дойтен.
– Тысячу лет назад? – удивился Клокс и заковылял по ледяным камням вдоль основания маяка. – Кто достроить не успел? Даже хроник никаких не осталось. Что застыл? Иди за мной. Дверь должна быть с северной стороны. А ведь этот маяк сшибает с ног посильнее всего города… Поверить не могу. Почему я не заинтересовался им в прошлый раз? Интересно, где там у нее колокол. Не может же он так звенеть через стекла? Как она только ноги себе не переломала здесь еще? Вроде есть ступени под камнями, зачем их завалили? Ну что, так и будем стоять или войдем внутрь? Байрел не уверен, что она нас примет, говорит, что звонарка себе на уме, но, кажется, вся эта история ее и в самом деле зацепила. Не просто же так она мальцов на лодке вокруг острова катала. Нужно дверь толкнуть. Если откроется, можно заходить. А если не откроется, разворачиваемся и уходим. Стучать бесполезно. А ну-ка…
Выбравшись на словно поднимающиеся из прибрежного льда черные ступени, Клокс оказался перед тяжелой, украшенной бронзовым литьем железной дверью. Приготовившись надавить на нее всем телом, он коснулся ее пальцами, толкнул и едва не упал внутрь. Дверь легко подалась вперед.
– Не отставай, – обернулся Клокс. – Похоже, нас уже ждут.

Выдохнув облачко морозного пара, хозяйка башни приняла их на первом этаже, на котором кроме пустой коновязи, сеновала, ящиков с углем и заиндевевших стола со скамьей, судя по всему для перевязки увечных и приема хворых, ничего не оказалось. Махнула рукой, приглашая следовать за ней и пошла по узкой лестнице, что винтом заворачивалась вдоль стены вверх. Пошла, не оглядываясь и немало не беспокоясь о том, что двое повидавших кое-что в своей жизни храмовников не сводят глаз с ее стройной, пусть и очерченной платьем из грубой ткани фигуры, потому как лица звонарки-лекарки они рассмотреть не успели. Второго яруса в башне вовсе не было, потому как он оказался частью первого, на третьем в таком же холоде царило запустение и высилась поленница дров, окружая подвешенный под потолком на балках огромный, но рассохшийся, и поэтому исполосованный трещинами деревянный колокол, а на четвертом дохнуло теплом и обнаружился закуток с большим окном на северной стороне, со столом, лавками, затхлой лежанкой и небольшой снокской печью, в которой потрескивал уголь. Впрочем, лестница на этом не останавливалась и уходила еще выше, чтобы оборваться на уровне потолка, прикрывшись чудным люком, отлитым из той же бронзы с вставленным в нее толстым стеклом. За стеклом клубилось серое небо. На печи исходил паром небольшой котел.
– Дыма не было! – прошипел, показав на печь и на уходящую в потолок трубу, Дойтен. – Дыма не было над башней!
– Брось, – отмахнулся Клокс, – может не рассмотрел, – и повернувшись к хозяйке, которая взяла черпак и принялась наполнять каким-то варевом глиняные плошки, спросил. – Не протекает крыша-то?
– Святой Нэйф спасает, – услышали оба сухой и как будто насмешливый голос и наконец разглядели лицо Ийле.
Она была пострижена коротко, как мальчишка. Светлый чуб съезжал на бок, худое лицо от этого казалось странным, но ни хитринки, ни другого изыска в нем не было. Серые глаза смотрели чуть устало, но спокойно, острые скулы блестели, губы были почти неподвижны, и, судя по отсутствию морщин на лице, спокойствие его не покидало. Или же время было над нею не властно. «Сколько же ей лет?» – сам себя спросил Дойтен и не смог ответить, потому как явно немолодая хозяйка странной башни была подвижна как юная арданская девчонка из какой-нибудь прибрежной деревни под Нечи.
– Глаза не ломай, – равнодушно проговорила Ийле. – Ровесники мы с тобой. Хотя, может, я и постарше тебя года на два – на три.
Ийле поставила плошки на стол, сдернула льняной платок с блюда со слегка подсохшими снокскими булочками, придвинула к себе одну из плошек и начала понемногу прихлебывать, сдувая поднимающийся над горячим напитком пар.
– А ну-ка? – наклонился Клокс. – Никак риннский бальзам? А какой аромат! Давай, Дойтен, прикладывайся. Еще добавки будешь просить. Редкая радость в наших краях. Лучшее ашарское, с десяток трав, патока, фрукты, и вот даже жуткий холод за стенами и одиночество превращаются в добрый уют и уединение. Пробуй.
Дойтен послушно подхватил горячую посудину, втянул носом и в самом деле манящий запах, подул на темно-красную, почти черную гладь, на мгновение представил, что у него в руках крохотная порция чидской черноты и где-то в глубине ее болтаются в четырех локтях над дном мертвецы, сделал один глоток, другой и замер. Конечно не такой же напиток, но очень похожий разливался в студеные зимние дни на набережной Нечи, и он, Дойтен, еще молодым стражником менял медяки на терпкость, сладость и жар лета из жестяных кружек среди приморской стыни.
– Хорошо! – крякнул Клокс, вытирая губы. – Вот удружила, так удружила. Послушай, Ийле. Это ведь ты? Доброго здоровья тебе, хозяйка морского маяка, который за каким-то демоном располовинен на берегу этого острова. Я – судья Клокс. Со мной усмиритель Дойтен. Спасибо за гостеприимство и за угощение. Порадовала. Знал бы, с гостинцами заявился. Ну, может, не в последний раз видимся. Тепло тут у тебя. А почему колокол деревянный? Если я, конечно, ничего не путаю. Деревянный, да еще весь в трещинах. И отчего у тебя голова не раскалывается, когда он гудит?
Она посмотрела на Клокса так, словно он говорил на чужом языке, потом обняла себя за плечи, перевела взгляд на Дойтена, снова посмотрела на судью и с каким-то как будто невольным безразличием проговорила:
– Зачем тебе колокол? Колокол – чтобы слушать, а не для того, чтобы смотреть… Значит, судья и палач или усмиритель… Защитника только нет… Весь в хлопотах, наверное. Храмовая троица, которая словно ладонь храмового предстоятеля, чтобы прикладывать то к голове, то к губам, то к рукам Арданы, дабы вовремя почувствовать, что больна эта земля неизлечимой болезнью… Не излечить, так хоть поостеречься. И чего суетиться? Давно уже все ясно. Вам нравится ваша служба? Путешествия? Люди? Разговоры? Происшествия? С кем вы успели переговорить?
– С тобой еще не успели, – помрачнел от слов звонарки Клокс, но Дойтен отчего-то почувствовал укол в сердце и перечислил.
– Кто с кем, но с Байрелом, с Дилбом, со Сничтой, с Лэном, с трактирными служками и детьми Байрела разговор был. Ну и перекинулись несколькими словами со многими. С Фуаром, с Умаром, когда еще он был жив, слышала или нет, что стряслось на скотном дворе? С Райди, с… неким Тогхаем, с Дейком…
– С Алаин завтра будем говорить, – добавил Клокс. – Не очень хочется, но надо.
– Кому надо? – холодно спросила Ийле. – Тебе или ей?
– Даже не знаю, что и сказать, – растерялся Клокс. – Может, и никому. А может, каждый свою пользу извлечет. Но на встрече она настаивает.
– Ты знаешь, кто она? – спросила Ийле.
– Нет, – признался Клокс. – Я, правда, слышал, что она дознаватель вроде нас от Храма Присутствия. Но точно не знаю. С другой стороны, не спрашивать же подорожную у каждого, с кем разговор держишь? Ты-то сама имеешь что сообщить храмовым старателям?
– Сообщить? – она подняла брови, перевела взгляд на Дойтена, который старательно подкручивал усы, и прищурилась, словно попыталась взглядом содрать с него кожу. – Давайте уж сначала вы. Сразу все… спрашивайте. Когда человек задает много вопросов, он порой сам и отвечает на некоторые из них.
– Так это, – принялся озираться Дойтен. – Нам только дай волю. И на ответы времени не останется. Только приехали в Дрохайт, а уже все в непонятном. Да и насмотрелись разного. И егеря, сваренного в котле целиком видели, хорошо хоть без сапог. Хотя, какая разница. И разговор странный с каким-то умельцем через дверь держали. Потом нюхач этот. Любопытно, конечно, что ты про это все думаешь.
– Ничего, – сдержанно произнесла Ийле. – Я ничего об этом не думаю.
– Кто ты? – спросил в повисшей паузе Клокс. – Почему тебя зазывали в Приют Окаянных наставником? К чему ты можешь наставить отроков? И как ты узнала четыре года назад, что тот колдун кошек режет на крыше трактира? С твоей башни ту крышу никак не разглядишь.
– И кто спит у тебя? – хмыкнул Дойтен. – Как ни смотрю, но не могу сложить твое ложе и тебя. Кто-то другой тут ночует, это точно.
– Другой, – кивнула Ийле и снова посмотрела на Клокса. – Это все?
– Зачем ты сажала в лодку ребятишек из трактира? – вспомнил Клокс. – Что вызнать хотела? Почему Дора пустая?
– Почему магия в Дрохайте словно камень в черной воде тонет? – вдруг брякнул пришедшие ему в голову слова Дойтен и развел руками на колючий взгляд Клокса. – Не, ну если спрашивать, так обо всем!
– Ты сам это почувствовал или сказал кто? – посмотрела она на усмирителя в упор. – Ты ведь не колдун?
– Нет, конечно, – пожал плечами Дойтен. – Куда мне? Обычный деревенский парень из-под Нечи. Да и какая разница здесь-то, колдун я или кто? И кто мне что мог сказать? Тут и говорить не нужно, если кто-то колдует, а колдовства не случается, это ведь не значит, что его нет? Ну вот если ты бросишь в окно камень, а из-за окна ни всплеска, ни стука не донесется, это же не будет значить, что ты его не бросала?
Клокс, подняв брови, сначала с удивлением уставился на Дойтена, потом посмотрел на окно и, наконец, перевел взгляд на Ийле, зацепив глазом неубранное ложе. Она сидела, закрыв глаза и приставив к вискам пальцы, словно прислушивалась к чему-то.
– Это ведь он  здесь ночует? – тихо проговорил Клокс. – Этот… Дейк? Я, когда его увидел в трактире Байрела, сразу подумал, что он может открыть любую дверь. Выходит, твоя дверь ему поддалась? А ты-то куда деваешься? Я бы в одной комнате с таким… человеком и глаз бы не смог сомкнуть.
– Я ухожу, – не открывая глаз, ответила она столь же тихо, но тут же добавила. – Куда – не скажу. Если я чего-то не говорю, значит, у меня есть на то причины. Ты спросишь, почему я не отказала ему? Не все причины я могу назвать, но одна из них в том, что меня тут некому защитить. Я, конечно, могу защитить себя сама. Но что делать, если мне нужно защищать нечто большее?
Она открыла глаза. Клокс и Дойтен сидели молча, даже сдерживали дыхание.
– Но все кончено. Сегодня он не придет. Не должен прийти. Хотя… я готова к его приходу. А завтра его уже не будет в городе.
– Кто он такой? – прошептал Дойтен. – И зачем он был здесь? Ведь он убийца!
– Один из самых страшных, – кивнула она и тут же улыбнулась. – Но здесь он был не за этим. И убийце нужно убежище.
– И ты дала его, – понял Дойтен.
– Убежище? Дала, – кивнула Ийле. – Но если бы встретила Дейка на пустынной дороге, может, и убила бы. И он это знает. Его это бодрит, как он сказал.
«Убила бы», – в мгновение уверился Дойтен.
– Что это – нечто большее? – еще тише пробормотал Клокс. – И зачем здесь ты?
Он говорил так тихо, что сразу после его «ты» в башне наступила полная тишина, в которой Дойтен различил и потрескивание углей в печи, и шелест ветра за окнами и даже как будто дрожь замерзающей воды за толстыми стенами.
Ийле медленно встала, подошла к лестнице, ведущей на крышу и замерла, ухватившись за потертый поручень. Замерла так, словно собралась подняться на следующий, несуществующий ярус, на самый верх башни, недостроенной или разобранной сотни лет назад, пройти в ту ее часть, где продолжает висеть не деревянный, а настоящий колокол. Замерла, но никуда не пошла. Застыла, и время, казалось, потекло вокруг нее бурным потоком, как вокруг каменного утеса. Оглянулась, поймала взгляд Клокса:
– Ты не все знаешь про майстру, – сказала она. – Не знаю, что тебе говорила Сничта, если, конечно, она говорила с тобой, но есть то, что ты должен знать. Существует другая магия. Не наведенная, не наговоренная, не пришедшая извне, а изначальная. Та, что пронизывает все. Которая была в Талэме еще тогда, когда не было ничего. Которая, может быть, и не магия вовсе, но сила. Для нее и Дрохайт не помеха, чем бы ни объяснялось это слепое пятно. И майстра – это отголосок именно такой магии. И, как и у каждой магии, у этой имеется оборотная сторона. Майстра не способна любить сама.
– Подожди, – как будто потерял голос Клокс, потому что вместо него издал только хрип. – Но как же… А Байрел? А ее дети?
– Она добрая… – выдохнул Дойтен и тут же понял, почему его молочница, сама того не зная, уберегла его от наваждения – в ней было то, чего не было в Сничте. – Она даже сказала мне, что нужно кого-то спасти… Разве кого-то спасают без любви?
– Спасают, – кивнула Ийле. – И без любви. И без ненависти. Хотя порой с изрядной неприязнью. Но Сничта и в самом деле добрая. И Байрелу повезло. Он получил доброту и собственную неугасимую страсть. Да и дети есть дети. Любовь к собственным детям никуда не денется, хотя, может быть, отличается от обычной любви. Но это не та любовь, о которой я говорю. Майстра никогда не будет сгорать от любви, если она майстра. И Сничта это понимает, пусть и не чувствует на своей шкуре. Иначе и быть не может, все, что происходит вокруг нее, разорвало бы ей сердце, но… нет. Она даже не может огорчиться по этому поводу. Заметьте, все это не исключает ту же доброту, верность, разум, но в этом нет того, что, к примеру, поддерживало тебя, судья, все эти годы.
– Не говори мне об этом, – опустил голову Клокс.
– И еще, – Ийле посмотрела на Дойтена. – Если она кого-то хочет спасти, значит, она и в самом деле хочет кого-то спасти. Помоги ей, если попросит, но не слишком рассчитывай на свои силы. Это особенный город. От отличается от всех прочих.
– Чем же? – спросил Дойтен и сам засмеялся собственному вопросу.
Она улыбнулась, вернулась за стол, снова глотнула из чаши. Дойтен взялся за свою и с удивлением понял, что она холодна.
– Ты ведь знаешь Брайдема, Клокс? – спросила Ийле.
– Да, – кивнул судья. – Приходилось и в трактире вместе сиживать, да и великую беду вместе переживали. Я в Гаре, он в Тимпале.
– Это еще не великая беда была, – прикрыла глаза Ийле. – Лишь предвестие ее. Ладно. Не все, но кое-что скажу вам. Но сразу отмечу, что в свои отчеты вы это не вставите, потому как не для отчетов будут мои слова. Брайдем поминал тебя, Клокс. Так и сказал, что если стрясется что-то в Дрохайте, да пришлют сюда старателей, верить можно только Клоксу. Ну и, наверное, тем, кто с ним придет.
– Низкий поклон ему, – крякнул судья. – Только я ведь простой храмовник. Лгать не приходилось пока, это да, ну так, может, просто жизнь меня еще не шибко ломала?
– Ломала, – покачала головой Ийле. – Как и каждого. Куда ни посмотришь – все надломанные. Тот же Байрел. Он же не понимает, но чувствует. Чувствует, что не ревность кипит в нем, а жажда. Потому как он пытается пить из чаши, в которой нет воды.
– А я бы согласился, – вдруг брякнул Клокс.
– А я нет, – прошептал Дойтен. – Можно мне еще этого божественного напитка? А то он или стынет мгновенно, или мы времени не замечаем.
– Край Дрохайта словно край котла, – она улыбнулась. – Еда запекается у края быстрее, порой пригорает. Но и остывает в первую очередь. Наполни все чаши, Дойтен. Какая бы беда ни чернела за спиной и ни разгоралась впереди, это не повод отказывать себе в удовольствии. Вот, что я могу вам сказать. Деревянный колокол был вырезан много лет назад, когда этот маяк лишился части своей высоты вместе с настоящим колоколом. Он не звенит, но дрожит, когда раздается настоящий звон. Откуда берется звук? Считай, что долетает из прошлого. Я не предсказываю, когда лед встает на озере, сам лед напоминает о себе этим звоном. И это не большее чудо, чем отсутствие магии в Дрохайте. И голова у меня не раскалывается от звона, здесь его почти не слышно. Что из этого вы сможете вставить в свои отчеты?
– Ничего, – со вздохом развел руками Клокс.
– Загадки Дрохайта манят не только вас, – задумалась Ийле. – Четыре года назад ты это уже ведь понял, Клокс? Да, город действительно напоминает темный омут, в котором тонет всякая сотворенная магия. Но бездонных омутов не бывает, поэтому…
Она замолчала.
– Поэтому они проверили его на обыденную магию, на воплощение имни, – кивнул Клокс. – Затем использовали магию наведенную, принесли в жертву кошку, да не одну. И, наверное, убедились, что дна у этого омута все же нет.
– Не уверена, – качнулась Ийле. – Вряд ли они остановятся так просто. Возможно, что они не спешат или у них не было оказии. Но следующая проба должна быть с человеческой жертвой. Причем им потребуется колдун… Надеюсь, что это произойдет не скоро.
– Кто пойдет на это? – вскочил с места Дойтен. – Это же наказывается смертью!
– Когда это останавливало хотя бы кого-то? – спросил Клокс.
– Этот город несет в себе проклятие прошлого, – продолжила Ийле. – Но кто его проклял, почему и в чем природа этого проклятия я вам не скажу. Точно так же, как не скажу, и почему в этой башне всегда был, есть и будет звонарь или звонарка. Который даже не притрагивается к колоколу. Даже если этот маяк вовсе рухнет.
– Святые угодники, – выдохнул Дойтен, снова опускаясь на место.
– Это моя присказка, Дойтен, – проворчал Клокс.
– Прости, – щелкнул пальцами Дойтен, вызвав улыбку Ийле.
– Почему меня призывал в наставники приюта Брайдем, я вам не скажу, тем более, что не Брайдем меня призывал, потому как не он набирает наставников, и не он покровительствует приюту, – продолжила Ийле. – Но не пошла я только потому, что не за себя одну отвечаю, да и некем меня заменить тут. Пока, во всяком случае. Но, думаю, замену мне скоро будут искать. А что я здесь делаю, вам знать не нужно.
– Почему? – прошептал Дойтен.
– Чтобы сна не лишиться, – на мгновение скривилась в гримасе боли женщина.
– Вот я его, кажется, и лишился, – покачал головой Дойтен.
– То, что затеял… Брайдем в Стеблях… – Ийле на мгновение задумалась, – или не Брайдем – обеспокоило кое-кого. Хотя тут в Дрохайте мы привыкли и к собственным бедам. Ведь четыре года назад, Клокс, ты не просто так приезжал сюда дважды. Или думаешь, что мало кого интересует это слепое пятно на лице Арданы? Вы могли бы жить здесь, разбирательств бы хватило. Но нынешние беды в основном связаны именно со Стеблями. Думаю, дело в ребенке. В ребенке, который или должен, или не должен попасть в Приют Окаянных.
– И который имеет собственные понятия об этом? – спросил Клокс. – И о тех, кто хочет его остановить, и о тех, кто хочет остановить тех, кто чинит ему препятствия?
– Не знаю, – пожала она плечами. – У меня есть некоторые предположения, возможно я узнаю что-то в ближайшие дни или часы, но надо признать, что ребенка этого с полной уверенностью я не определила, чем немало удивлена. Не думала, что такое возможно. Выходит, есть надежда, что его не найдет и Алаин. Хотя, если бы я нашла его, все равно не сказала вам, но скажу честно, не нашла. Хотя кое-что и разглядела. Вот, отметила девчонку, потому что это великая редкость – магическая пустота. Изредка рождаются дети вовсе без магического проблеска, но магия, которая всюду, рано или поздно пропитывает их. Пустота Доры, возможно, обратная сторона ее стойкости, тоже своеобразный талант. Или же она как черный омут вроде маленького Дрохайта. А так-то… И Ран, и Казур одарены, но они не настолько ярки, чтобы из-за них устраивать блокаду Дрохайта и преследование их. Хотя, великие костры всегда разгорались из крохотных искр. Впрочем, и невеликие тоже.
– Ты не могла ошибиться? – спросил Клокс.
– Могла, – скривила она губы. – Магию можно скрыть, умалить, затаиться в ее тени. И Ран, и Казур, да и еще кто-нибудь вполне могут быть скрыты не только амулетами, но и собственным умением, рисунками на теле, заговоренной одеждой. Особенно в Дрохайте. Выходя из тьмы на свет, на какое-то время становишься слепым. Да и не прорицательница я. Но одно точно – и те, кто пытается остановить этого ребенка, и те, кто защищает его от первых – они враги. Но не враги друг другу. Их противостояние – это… так. Мелкие распри.
– А чьи они тогда враги? – вытер пот со лба Клокс.
– Враги этой земли, – понизила она голос. – Мои враги. Ваши враги. Враги этого города. Если угодно – враги святого Нэйфа.
– Черный Круг? – прошептал Клокс.
– Скорее всего, – она задумалась. – Чтобы это ни значило. Хотя нужно помнить, что Черный круг – это оружие, а не воин. Вы понимаете меня?
– Не вполне, – прошептал Клокс. – Впрочем…
– Но разве Тэр подчиняется Черному Ккругу? – спросил Дойтен. – Где он вообще, этот Черный Круг? Он ведь… легенда? Кучка безумцев из старых сказок, что служат то ли какому-то богу, которого нет, то ли демону?
– Все меняется, – прошептала Ийле. – После того, что случилось в Гаре, все начало меняться. Не мне вам говорить об этом. Или вы не получили в результате той беды нового Ату?
– Подожди, – замотал головой Клокс, – но если этот ребенок так их интересует… Даже если они противостоят друг другу… Но если ребенка защищает враг города и враг святого Нэйфа, значит, ребенок опасен? Да хоть для того же Приюта Окаянных! Надо же предупредить Брайдема, что…
– Он знает, – кивнула Ийле. – Или даже так, тот, кто должен знать, знает. Это ничего не изменит. Ребенок остается ребенком. В любом случае. Зло не может быть изначальным и непреодолимым. Даже если оно таким и окажется. Предопределенности нет. Я это точно знаю, потому что испытала на собственной шкуре. И не только на своей. Это все, что я могу вам сказать. Не нужно искать ребенка. Даже пытаясь защитить его, мы только подвергаем его большей опасности. Об этом говорить нечего. Разговоры вообще бессмысленны.
– Подожди! – попросил Дойтен. – Прости, что настаиваю, но хотя бы об этом Тогхае! Кто это? И эти смерти? Вокруг Дрохайта! Шипы? Зачем?
– Не знаю, – пожала она плечами. – Все, что я могу предположить, так это то, что у них что-то не складывается. Возможно, они и сами потеряли этого ребенка. Утратили с ним связь. Я же не могу его найти? Поддались панике. Убоялись того, что вмешалась неизвестная сторона, которая укрыла ребенка непроницаемым пологом, хотя ее и не должно быть. Неоткуда ей взяться. Но они испуганы. Даже те, что вели ребенка к Приюту, полагая его будущим ядовитым жалом в чужой плоти. Во всяком случае, то, что происходит в Дрохайте, свидетельствует, что ребенок имеет собственную волю. Он играет в свою игру или в ту игру, которой его кто-то научил. Кто-то мудрый.
– А людей в угольном поселке поубивал тоже кто-то мудрый? – спросил Дойтен.
– Обычно смерти – это поиски силы, – ответила Ийле. – И чем больше смертей, тем больше силы. А уж если они устроены каким-то особым образом или по какому-то особому обряду, они могут послужить силе почти неисчерпаемой.
– Силы для кого? – спросил Клокс. – Или для чего? Да и какая сила может происходить от смерти?
– Самая большая, – прошептала Ийле. – Но не для таких как мы. Тогхай – не человек. Впрочем, это же не имя. Это что-то вроде чина.
– Вот! – поднял палец Дойтен.
– Демон? – замер Клокс.
– Нет, – засмеялась Ийле. – Пожалуй, это было бы не так страшно. Хотя и достаточно для того, чтобы лишиться сна. Я думаю, что Тогхай – это крупица не просто зла, а зла первородного, отзвук его, но отзвук оглушительный и беспощадный. Хотя и не безумное божество, поднимающее небо и проламывающее землю. Но, вполне возможно, его оружие, влекомое его тенью.
– Нож, – выдохнул Дойтен.
– Да, – кивнула Ийле. – Может быть и нож, хотя древние уложения упоминают и другие предметы похожей силы. Но если это нож, то это нож Дайреда. Только он не был утрачен за последние тысячи лет и он вполне может иметь собственную волю, которая пробуждается от крови, пролитой им. Обратись к пергаментам, Клокс. Вернешься в Тимпал, обратись к пергаментам. К самым древним и самым страшным. Открой историю Дайреда.
– Святые угодники, – пролепетал Клокс. – Кто ты? Имни? Кто-то из мудрых? Или же…
– Ийле, – улыбнулась Ийле. – Разве имени недостаточно? У вас остался день или два. Послезавтра будет еще удар колокола и начнется путина. Я буду рада увидеть вас у себя. Только отсюда можно разглядеть все в деталях. Послезавтра все встанет на свои места. Они прекратят и поиски, и защиту ребенка. Конечно, если кто-то из них не захлебнется злобой. Но дальше все будет в руках самого ребенка. Впрочем, он уже и теперь все держит в своих руках. На удивление твердо, хотя, возможно, рыдает в бессилии по ночам. Но кто он – я не знаю. Или не скажу.
– Ты чувствуешь его, – прошептал Дойтен. – Но не уверена в своих ощущениях. Или боишься навредить ему.
Она улыбнулась и прошелестела чуть слышно:
– Его может вовсе не быть в городе. А что если нюхача убил Дейк? Он мог сделать это и на коленях. Даже лежа. Чтобы позабавиться. Поиздеваться. К тому же, если он здесь, чтобы защитить этого ребенка, прикрыть его от нюхача, от его подельников-мешочников, провести невредимым в Приют Окаянных, именно так он и должен был бы поступить.
Дойтен и Клокс в недоумении переглянулись. Ийле рассмеялась.
– Ладно. Я ведь тоже могла бы сделать это. Хотя не делала и не собиралась. И вот еще. Здесь никто не знает такую травку, но в уложениях вашего храма она должна быть описана. Когда вернетесь в Тимпал, разыщите это описание. Она называется закатник тенистый. Вы будете очень удивлены.
– У Фуара расширены зрачки, – прошептал Дойтен. – И от него пахнет жженым орехом.
– Фуар сходит с ума, – кивнула Ийле. – Два месяца назад Дейк угостил его диргской травой, ты ведь слышал о ней, Дойтен? И Фуар пристрастился, хотя он был безумцем и негодяем и до встречи с Дейком. Но, пока Дейк здесь исправить, ничего нельзя. Когда Дейк уйдет из города, Фуара нужно будет закрыть в темнице на месяц. Он сильный, есть надежда, что он выживет. Конечно, если не разобьет голову о стены. Я уже предупредила Дилба. Он займется этим, когда начнется путина. Иначе – беда. А теперь мне нужно остаться одной. К тому же Дейк все же может заявиться. Я сказала вам все, что могла.
– Последний вопрос, – попросил Клокс. – Мне показалось, что ты сочувствуешь этому ребенку. Почему?
– Потому что он ребенок, – пожала плечами Ийле. – Этого недостаточно? А если я скажу, что я ни на минуту не забываю о материнстве, которого лишила меня судьба? Этого тоже мало?
– Есть что-то еще, – прошептал Клокс.
– Хорошо, – задумалась Ийле и отошла к окну, чтобы произнести несколько слов только через пару минут. – Есть человек, который чувствует чуть лучше меня. Который, слабее меня, но все еще подсказывает мне, как поступить, помогает увидеть то, что мне недоступно. Именно она… он увидел того колдуна на крыше – с кошками и сажей. И именно он увидел этого ребенка. Но не сказал о нем даже мне, поскольку не хочет подвергнуть этого ребенка опасности. Но он объяснил мне то, что меня беспокоит, и от чего я мучаюсь бессонницей уже много недель.
– Что же это? – спросил Дойтен.
– Этому ребенку очень больно, – ответила Ийле. – Каждую секунда его бытия пропитана невыносимой болью. Он словно объят пламенем.

Они вышли на улицу из башни уже в сумерках и снова недоуменно переглянулись. Время пролетело незаметно. Дойтен хлопнул себя по поясу и с досадой вспомнил о пропавшем ноже. Клокс поежился от холодного ветра и повернулся к Дойтену:
– А ведь я вспомнил, где я слышал имя того человека, которого ищет Дора. Гантанас. Так зовут старшего наставника в Стеблях. Думаю, он и есть глава приюта. Он, а не Брайдем, хотя тот и настоящий смотритель со всеми полномочиями и соответствующей головной болью. Надо сказать об этом Доре. Хотя, конечно, мало ли Гантанасов в Ардане? Я не знаю, что думать о словах Ийле, но этот ребенок в городе. Все прочие исходы слишком сложны. Еще Эгрич учил меня – не ищи сложности, ищи простоты. В ней истина. Но этот ребенок – не Дора.
– Почему? – не понял Дойтен.
– Потому что если бы она была тем ребенком и искала Гантанаса, чтобы попасть в Приют Окаянных, она бы никому не назвала это имя.
– Если бы она знала, что он – в Стеблях, – поправил Клокса Дойтен. – Да и вообще, кто тебе сказал, что она старается для себя? И что она понимает, что делает?
– Она вообще девочка, – буркнул Клокс. – Худая, сопливая девчонка. А не мальчишка. И не убийца. К тому же дети, которым очень больно, не ковыряют в носу. Они плачут. Надо искать того, кто плачет.
– Или не надо искать, – проговорил Дойтен.

Глава седьмая. Алаин

Дойтен проснулся от холода. С вечера в комнате, в которой уже посапывал Мадр, было натоплено до такой жары, что Клокс, раздраженно шипя, даже грозился открыть окно, но теперь это самое окно потеками покрывал лед, а угли в камине обратились в золу. Дойтен потянулся за одеялом, закряхтел, обнаружив, что ни Клокса, ни Мадра в постелях уже нет, поднялся и, подхватив из медного таза пригоршню холодной воды, умылся. За окном явно похолодало. Дойтен поскоблил пальцем ледяные подтеки, ничего не разглядел за мутным стеклом, махнул рукой и принялся натягивать верхнюю одежду, чтобы спуститься вниз, оправиться, набить живот тем, что пошлет благословенная кухня Байрела, да заняться тем, что определит судья Клокс. Прихватывая бечевой порты, Дойтен закрыл глаза и вспомнил недавний сон. Уже это было странным, обычно сны не возвращались к нему после умывания. Они неохотно разжимали объятия при пробуждении и быстро истаивали, ускользая и из памяти. Теперь же он явственно увидел черное, слегка прикрытое утренним туманом зеркало воды, затянутый сизой дымкой противоположный берег, который наяву видеть никак не мог, серое небо и на нем проявляющиеся бледными силуэтами у горизонта – Рэмхайнские горы. Мгновение Дойтен вглядывался в явившийся ему пейзаж, затем опустил взгляд и с ужасом понял, что стоит на воде. Сапоги его попирали водную черноту, не погружаясь в нее ни на палец, словно вода окаменела или всегда и была камнем, или замерзла наконец, оставаясь черной и гладкой. Выходит, не туман клубился над угольной гладью, а поземка завивалась от ветра? И почему же тогда подрагивает эта чернота под ногами, блестит, шевелится и начинает затягивать в себя, расчерчивая мрак прорезями диковинных окон, внутри контуров которых блестит только что пролитая кровь?
– Дойтен, мать твою! – рявкнул над ухом Клокс. – Если встаешь, так вставай. Какой толк спать сидя?
Дойтен открыл глаза и обнаружил самого себя с бечевой в руках на том самом месте, куда он присел, приводя в порядок одежду. Рядом стоял Клокс, судя по покрасневшим щекам, только что пришедший с улицы, и растирал озябшие ладони.
– Поспеши, – притопнул Клокс. – Тебе ж еще и в рот надо будет что-то бросить? А нам к Алаин пора идти. Ее клыкастый приходил с утра в трактир, прошипел, что ждать не будет она, если не явимся в течение часа. Мол, кому этот разговор больше нужен ей или нам? Может, послать ее куда подальше? Как думаешь? Мадр говорит, нельзя посылать. Если она и в самом деле от Храма Присутствия, еще не раз можем пересечься. А если самозванка какая – тем более! Приглядеться к ней надо. Одно неясно, мы-то ей зачем?
– Вы чего так рано повскакивали? – пробормотал Дойтен, поднимаясь, но одновременно жмурясь и пытаясь ухватить ускользающее сновидение, которое все еще продолжало стискивать ужасом его сердце.
– На берег я ходил, – ответил Клокс. – Морозец прихватил воду. Ступать еще нельзя, но, если холод не ослабнет или прибавит еще, то к завтрашнему дню озеро вовсе встанет. Замерз как собака!
– Любопытство обуяло? – сунул ноги в сапоги Дойтен и потянул со скамьи котто. – Думаешь, без тебя озеро льдом не покроется?
– Не в том дело, – тоже подошел поскоблить лед на окне Клокс. – Похоже, всплыли лодочник и тот бедолага… Или не бедолага, а гнус, который поделом схлопотал… Торчат маковки над водой. Сотни три шагов от берега. Лед пока тонок, конечно, но Байрел приказал готовить дощатые щиты – под вечер попробуют добраться до мертвых. А там, может, завтра с утра и просто ногами дойдут. Но вырубить да достать их нужно раньше, чтобы путину не омрачать.
– Так точно маковки и торчат? – усомнился Дойтен, навешивая на пояс меч. – Обычно покойники не так всплывают. Дейк этот, случаем, не выходил на берег полюбоваться на эти поплавки? Не заводил с тобой веселого разговора? И где Мадр?
– Мадр весь в заботах, – процедил сквозь зубы Клокс. – Но скоро будет. Беспокоит его что-то… Да здесь всё беспокоит! А Дейк на берегу не появлялся. Говорят, что забрал лошадь и рано утром покинул город на радость Байрела. Кстати, прятал лицо, так что, может то и не Дейк был. Хотя, лошадь его, ножны меча – его, да и одежда его… Давай-ка поторопись, братец! Ружье брать не будем, вряд ли оно нам пригодится. Все ж не в глухом лесу или в чужом краю, до Храма Присутствия от трактира только площадь перейти. Он же, считай, напротив хозяйства Райди. Так что – спускаемся, Дора уже должна была накрыть тебе стол. Что еще? Теперь только дождаться Мадра. Но чую, что он придет ни с чем. Не медли, мать твою!
– Да что ты как укушенный! – обозлился Дойтен. – Что случилось-то? Ну переговорим мы с этой Алаин, не развалимся. Трупы изо льда вырубят, или ты думал, что живы эти ныряльщики? Дейк этот поганый из города уехал, лед встал, мороз ударил, значит, завтра-послезавтра путина. А там, глядишь, и призванная Байрелом подмога прибудет в город. И отправимся мы восвояси короткой дорогой, не думая ни о Тогхае, ни об этом умельце, что проткнул нюхача. Или еще что стряслось?
– Дилб пропал, – процедил сквозь зубы Клокс.
– Как пропал? – не понял Дойтен.
– А кто его знает, – пробормотал Клокс. – Был и нету. Или ночью, или с вечера. И Казур, кстати. Байрел уже весь город на голову поставил! Лучшим своим воинам велел в доспехи одеться. Райди десятерых стражников на ворота отправил. Молодых, крепких парней… Тоже говорит, что чует плохое. Сейчас воины Байрела мечутся по городу, обыскивают каждый угол. Хорошо еще, что все по этим углам сидят, потому как мороз жуткий, уши отваливаются от холода. Так что на улице – ни души, да и в трактире пока никого. Но Дилба нет, поэтому Байрел отправляет с нами Фуара, чтобы заодно и Храм Присутствия осмотреть. Да еще даст кого-нибудь из сыновей. Рычит, что не выпустит Алаин, пока не убедится, что она не скрывает мальчишку. Какие бы ярлыки у нее не имелись. Тут ему бы поосторожнее себя вести, даже если у нее ярлыки ненастоящие, один демон королевский дом Тэра может оскорбиться…
– А где Ран? – спросил Дойтен.
– Где-то возле этой ведьмы, – поморщился Клокс. – Вместе с вещичками. Ожидает отбытия. Получил расчет, утеплился по возможности и с утра пораньше ушлепал к храму. Мечтает о стезе тэрского колдуна. Больше и слышать ни о чем не хочет. Ты сам-то вчера говорил с этим Казуром? Или нет? Я же вроде видел вас двоих у стойки? Забыл, что ли? Вечером уже. Ничего не сказал он тебе? Может, в Приют Окаянных подался?
– Да чего я там говорил? – пробурчал Дойтен. – И кто я этому Казуру? Попечитель, что ли, чтобы он со мной сокровенным делился? Думаю, куда важнее, что Дейк уже отбыл. Хотя, если какую пакость или забаву он и готовил, то все уже сделано. И эти всплывшие мертвецы точно его рук дело.
– Ага! – прошипел Клокс. – Встал ночью, пробил лед, нырнул на три сотни локтей, перерезал веревки, заставил трупы всплыть. Думай, что говоришь! Пошли уже…

Отчего-то этот образ – плывущий подо льдом Чидского озера Дейк – не оставлял Дойтена. Ни пока он спускался в действительно пустой зал, ни когда отошел к нужнику, чтобы в темном коридоре вдруг представить того же Дейка, стоявшего на коленях и пронзающего грудь поспешившему за ним нюхачу. Поспешившему за ним или все же за каким-то мальчишкой? А что, если Дейк охранял именно Казура? И не следует ли связать исчезновение последнего с уходом из города черного егеря? И кто видел Дейка на воротах? Не лежало ли поперек лошади странного воина спеленатое детское тело? Или по весне всплывет где-то в окрестностях Дрохайта еще один утопленник – хрупкий, остроносый, со слипшимися черными волосами? А может, и уже всплыл и бултыхается под черным тонким льдом?
– Так о чем ты вчера с ним говорил? – спросил Клокс, когда Дойтен вернулся в зал и присел перед приготовленными для него кушаньями.
– Да не о чем, – буркнул Дойтен. – Ты же просил, чтобы я Дору нашел? Или сам запамятовал? Сказал, чтобы я передал самой Доре или через кого-нибудь о том, что ты вспомнил имя этого… наставника из Стеблей. А ее не было, отлучилась куда-то. Ну я и поймал Казура за шиворот, когда он мимо с подносом пробегал, и сказал ему, чтобы он передал ей это известие. Мальчишка, кажется, не сразу меня понял, а потом уверил, что передаст, но беспокоиться не следует, потому как Дора давно знает об этом Гантанасе, и он, конечно же, вовсе не тот Гантанас, который ей нужен, потому как никакой не охотник. Тезка, скорее всего. Иначе она бы уже давно стучалась в двери Приюта, где ей делать нечего, потому как пустота она и есть пустота.
– Не самое веселое дело, понимать такое о самой себе, – покачал головой Клокс. – Жалко девчонку. Ладно бы еще хоть красавицей была.
– Ну, это ты зря, – глотнул вина Дойтен. – Главное, что не уродина какая-нибудь. Добрый взгляд, здоровая кожа, и распоследняя дурнушка может оказаться миленькой торговкой, симпатичной стряпухой или приятной швеей. Поверь мне, судья, хороший запах, улыбка, нежность куда важнее, чем правильный овал лица. Какие ее годы? Все еще образуется, не беспокойся.
– А мне-то чего о ней беспокоится? – не понял судья. – Пусть о ней Байрел беспокоится. Или его сыночек. Мне другое интересно, откуда она прознала про Гантанаса?
– Алаин ей сказала, – ослабил бечеву на портах Дойтен. – Казур рассказал, что когда она их опрашивала, то едва не пронзила Дору взглядом, услышав это имя. Тут же и спросила, не в Приют ли Окаянных та торит дорожку, мол, есть там такой наставник. А вот откуда Алаин про этого Гантанаса знает, если ты о нем едва вспомнил, да и то по знакомству, вот это большой вопрос. Судя по рассказу Казура Алаин этот Гантанас и все с ним связанное очень интересовали! Как ни крути, вся эта заварушка, похоже, замыкается на Стебли.
– И как же Дора? – напрягся Клокс. – Устояла перед Алаин? И бровью не повела? Или сидела и ковыряла в носу?
– Я о том же Казура спросил, – кивнул Дойтен. – Нет. Повела себя как живой человек. Заплакала. Поначалу вспыхнула от радости, а когда поняла, что Гантанас никакой не охотник, а Приют Окаянных – выгородка для храмовых колдунов – заплакала. Как положено, с соплями и рыданиями. Похоже, и в самом деле ищет своего знакомца.
– Это все? – спросил Клокс.
– Нет, – зевнул Дойтен и тут же передернул плечами, зябко было сидеть в огромном зале, в котором никого больше не наблюдалось кроме него и судьи. – Еще он мне рассказал какую-то чушь. Точнее, у меня стал расспрашивать об этой чуши. Ну, мол и пока добирался сюда, и уже здесь собирал всякие россказни о Дрохайте. Он же и в самом деле себя колдуном числит, и мечтает о том, чтобы попасть в Приют Окаянных, да вот только в Дрохайте этом никакое колдовство у него не ладилось. Думаешь, просто так он побрел в угольный поселок?
– И что же? – поторопил Дойтена Клокс.
– Вроде бы есть одна легенда, которую тут не любят, – объяснил Дойтен. – Ну, все о ней знают, но не говорят. Будто Дрохайт – это могильник для тех, кого нельзя убить.
– А подробнее? – снова напрягся Клокс.
– Помилуй меня, – поморщился Дойтен. – Тебя что, детские страшилки интересуют? Один демон, я этому Казуру ничего пояснить не смог. Ладно, изволь. Тысячи лет назад страшный бог-демон Дайред решил завоевать всю Ардану и даже весь Талэм. Извел кучу народу, но ничего не добился, потому как самые страшные его воины, что страшнее демонов и самых черных егерей, не смогли пробиться сюда. Или пробились, но увязли. Земля прогибалась под их ногами. Вот тут они и провалились. Те герои, что защищали Талэм, усыпили их, потому как убить их нельзя, засыпали камнями, а вокруг вырыли глубокое озеро. И запрудили Чид, чтобы наполнить его водой. А поверх груды камней построили Дрохайт. Но однажды, когда Дайред вернется, эти чудовища проснутся, и не будет от них спасения. Ну бред же?
– Нож Дайреда и воины Дайреда, – прошептал Клокс. – Может и бред, но кроме всего прочего и объяснение тому, что здесь делает Ийле, и почему она не схватилась с Дейком.
– Ты знаешь, – наклонился к столу Дойтен и понизил голос, хотя никто не мог его услышать кроме Клокса, – я вот не верю во всю эту чушь. И знаешь, почему? Потому что то, что происходит на самом деле, может быть, не столь таинственно, но куда страшнее.
– Страшнее? – ударил кулаком по столу Клокс. – Сказал бы я тебе про страшнее…
– Так скажи, – усмехнулся Дойтен и обернулся на топот. – Вот где этот мальчишка? Что еще стряслось? Дора? Почему бегом? Народу же нет в трактире!
– Ничего, – пролепетала взопревшая девчонка, которая бежала с кухни с пустым подносом. – Просто нас трое осталось. Ран уже ушел к этой ведьме, Казура нет, ну, вы знаете, может, решил все-таки в Стебли податься, благо лед схватился, обойти можно ворота, а вечером будет большой пир перед началом путины. Надо все приготовить, да и разносить потом будем, пока не попадаем все. Говорят, даже Типур и Тусус будут подавать еду!
– Что еще стряслось? – повторил вопрос Дойтена Клокс. – Отвечай! Я же вижу! Тебя аж пучит от новостей!
– Да ничего особенного! – удивилась Дора. – И не пучит меня вовсе, господин судья. Ну, то, что Дилб пропал и Казур, уже всем новостям новость. Казур всегда на виду был, а от Дилба еще отделываться с его разговорами замучаешься. Ну вот еще ночью на кухне украли бычий пузырь с кровью, приготовленный для кровяной колбасы, может, еще и пару кусков мяса. А у Райди в его клетушке пропало чучело рэмхайнского белого волка. Большое! Того волка целой артелью забивали! Хотя, чучело, кажется, уже нашли. Бронзовые скобы, которыми оно было скреплено, во всяком случае оказались в большой кухонной печи. И паленой шерстью там пахло. Но кто это сотворил – неизвестно!
Дора победоносно оглядела замерших с раскрытыми ртами Клокса и Дойтена, кивнула сама себе и побежала дальше по своим делам.
– Волк ожил, пробрался на кухню, сожрал мясо, выпил кровь и убился в печи, – пробормотал Дойтен.
– А по дороге на кухню сожрал Казура и Дилба, – добавил Клокс. – Я тут сойду с ума вперед Фуара. Кстати, надо бы пояснить Байрелу, что эта поганая трава никакое не баловство, и так легко Фуара не излечить. Ну, пусть хотя бы темницу для него приготовит, иначе как? А если Дейк оставил ему запас?
– Вряд ли, – задумался Дойтен. – Он же вроде забавник, а не благодетель?
– Скоро вы? – появился в зале хмурый Мадр. – Фуар с десятью воинами уже ждет нас. И Тусус подошел. Вместо Дилба. Закончим это дело, а то за дверью и в самом деле жуткий холод.
– Что с поисками? – спросил Клокс.
– Пока безрезультатно, – ответил Мадр. – Байрел говорит, что если они полезли в подземелья, которых в городе полно, их можно год искать.
– Вот скажи, – поморщился Дойтен. – Нормальный человек полезет ночью в какое-то подземелье? Я к чему это, ни тот, ни другой вроде придурков не напоминали. Что-то здесь не так, Клокс…

У Фуара в ножнах пропавшего ножа торчала курительная трубка, рядом болтался меч, руки дрожали, и явно почерневшие глаза прятались под трясущимися, подрагивающими веками.
– Перебрал вчера, – скрипнул он зубами в ответ на недоуменный взгляд Тусуса. – Чего уставился? Не нравится, отправляйся к мамочке.
– Позовет – отправлюсь, – гневно отчеканил Тусус и повернулся к Клоксу, который уже подпрыгивал на месте и прихлопывал ладонями от холода. – Надо спешить. Алаин, думаю, подождет, но уж больно быстро мороз крепчает. Того и гляди колокол ударит. Тогда ведь дознание ваше свернуть придется. Хотя бы на время!
– А если не подождет? – поднял брови Мадр. – Когда я ее видел последний раз, мне показалось, что она была готова сорваться из города с минуты на минуту!
– Никуда она не денется, – прорычал Фуар. – Пока мы ее ночлежку не обыщем, никто ее не выпустит из Дрохайта!
– Ну так обыскивай, – вместе с цоканьем копыт раздался за спиной Дойтена властный голос. – Держи!

Она уже пересекала площадь. Сидела на заиндевевшей лошади, обняв гордо задравшего нос Рана, умостившегося перед ней, и двое ее спутников тоже следовали за ней верхом. Ни у кого из них, как быстро отметил Дойтен, не было поклажи, в которой можно было бы скрыть тело Казура. Конечно, если они не порубили его на части. Фуар неожиданно ловко поймал брошенный Алаин резной бронзовый ключ с деревянной биркой, да так, что та намоталась шнуром ему на ладонь и подмигнул храмовнице:
– А, может, я и тебя хочу осмотреть?
– Попробуй, если жизнь не дорога, – холодно ответила она. – Здесь начнешь или в тепло позовешь? С женой бургомистра уже сладил? Нет? Тогда сначала займись храмом. Думаю, десяти минут тебе хватит. Все ж таки не храм в Тэре, считай, что часовня. Да и подземелий никаких нет. А ключ потом отдашь Райди. Он у него и хранился. Поторопись, у нас впереди долгий путь, а мороз и в самом деле нешуточный.
– Жди здесь! – зло прошипел Фуар, оглянулся на своих воинов и побежал через площадь, увлекая их за собой.
– Там ведь все чисто? – догадался Клокс, провожая взглядом отряд рыбацкого старшины и переводя взгляд на гневно стиснувшего зубы Тусуса. – Значит, здесь будем разговаривать? Я надеялся на беседу в тепле.
– А что, нам есть о чем поговорить? – удивилась Алаин. – Может и было… вчера, а теперь чего уж болтать. Я посмотреть на тебя хотела, Клокс. Вблизи посмотреть. Почувствовать, как это…
– Что «как это»? – не понял Клокс.
– Как это… быть рядом с великим… – прошептала Алаин. – Ты же был в Гаре, Клокс? Ты и Мадр. Или ты думаешь, что все дело в явлении демона? Нет, мой дорогой, ты прикоснулся кое к чему большему…
– К большему? – обозлился Клокс. – Не лето, чтобы байки друг другу пересказывать! Ты точно от Храма Присутствия? Может, от Черной Троицы?
– А есть разница? – подняла Алаин брови и вдруг рассмеялась. – Как же легко лишить вас разума. Не о чем нам говорить, Клокс. Я ведь думала, что это ты мне хочешь что-то рассказать. Может быть, даже попросить о помощи.
– Неужели? – удивился Клокс. – Я пока еще в городе, это ты уезжаешь. Выходит, ты свое дознание закончила, а не я. Значит, или узнала больше, или потеряла интерес.
– Или прервала, – прищурилась Алаин. – Ты же не думаешь, что я отыскала мальчишку, который убил нюхача?
– А вот он, чем не мальчишка? – кивнул Клокс на Рана, который, сложив ладони, отогревал собственный нос.
– С этого еще придется три шкуры спустить, пока из него толк выйдет, – ответила Алаин, отчего лицо у Рана вытянулось. – Да и то… Впрочем, об этом рано говорить.
– А Казур тебя, выходит, не устроил? – догадался Клокс.
– Как видишь, – понизила голос Алаин. – Хотя тоже был небесталанным парнем. Но не для нелегкой судьбы. Слабоват. Не по дару. Дар у него имелся, хотя он и скрыть его пробовал. По стойкости. Слишком мягок. Ран покрепче. Должен выдержать.
– Здоровья тебе, приятель, – хмыкнул Дойтен в сторону вовсе обескураженного мальчишки. – Боюсь, оно тебе понадобится.
– «Был» небесталанным? – переспросил Клокс.
– Не лови меня на слове, – отчеканила Алаин, бросив презрительный взгляд на Тусуса, положившего ладонь на рукоять меча. – Каждый из вас будет для меня «был», стоит мне потерять вас из вида. Но недолго. День или два – я вовсе забуду о вас. И помнить нечего.
– Значит, прервала, – кивнул Клокс. – Ну так о чем говорить тогда? Спрашивать ты ничего не хочешь, может, сама ответишь на какие-то вопросы? Пока Фуар проверяет твои покои?
– Не было у меня покоев в этом городе, и храм – не покои, – выпрямилась Алаин. – Да и Фуар меня не очень беспокоит. И не потому, что в храме и в самом деле чисто, я за собой грязь не оставляю. И не потому, что Байрел пригрозил не выпускать меня из города, нас троих достаточно, чтобы смести любую охрану и уехать прочь. Не та крепость и не те стражники, чтобы меня удержать. Но на твои вопросы я готова ответить. Из любопытства. Хотя бы для того, чтобы и ты понял, что покинешь город, не закончив дознания.
– Значит, гордость твоя все же уязвлена, – понял Клокс и посмотрел на Мадра. – Ты ведь хотел о чем-то спросить ее?
– Спрашивай, Мадр, – снова наклонилась вперед Алаин, опершись локтем на Рана и облизывая губы. – Спрашивать – не просить. Благоволения не требуется. Спрашивай. Ты такой старательный. Готовый ко всему. Проверенный. Тебе я отвечу на все.
Дойтен бросил взгляд на напарника. Лицо Мадра было покрыто бисеринами пота, которые на глазах обращались в ледышки. Губы его дрожали, но ни звука не срывалось с них. Похоже, он едва стоял на ногах, и это заметил даже Тусус, который шагнул к защитнику и подхватил его под руку.
– Да что ты, Мадр? – оторопел Клокс. – И что значит – «готовый ко всему»?
– Он в порядке, – улыбнулась Алаин. – Думаю, что его нагнало собственное прошлое. Оглянись, Клокс, может быть, и твое прошлое спешит за тобой? Нагонит рано или поздно. Только не надо метать в меня гневные взгляды, магии в Дрохайте, как всем известно, нет.
– Мне ответишь? – гаркнул Дойтен.
– Говори, усач, – кивнула Алаин. – Если о глупостях спрашивать не будешь, отвечу. Когда еще удастся переброситься словом с таким бравым воякой?
– Ну так это, – стряхнул иней с усов Дойтен. – У меня ж не один вопрос. Не обессудь, если что. Знаешь ведь как, иногда молчание в ответ – это тот же ответ и есть. Так что, чтоб без обид.
– Не тяни, воин, бечеву, порваться может, – процедила сквозь зубы Алаин. – Особенно на морозе.
– Это ведь ты нюхача послала? – спросил Дойтен. – Ну, выходит так, что ты. Показалось мне. Больше некому. Хотя я и не знаю, у кого на службе этакая пакость числится. Даже если он и не пакость никакая, а благонамеренный тэрский или еще какой подданный. Хотя и сомневаюсь насчет тэрского храма. Думаю, имею право усомниться и насчет подлинности твоих ярлыков. Впрочем, сейчас не об этом. Но получается, что и те два мешочника – тоже твои.
– Говори дальше, – усмехнулась Алаин.
– Нашла того, кто все это сотворил с твоей артелью? – крякнул Дойтен. – Или нет?
– Кого-то не нашла, а кого-то и искать не стала, – холодно ответила Алаин. – Ты ведь не думаешь, что все это сотворил кто-то, кто мог уместиться в мешок? Но один ли он, двое или трое, великий ли он воин или ловкий и везучий ловкач – уже не так и важно. Вспомни, кстати, что я сказала еще до смерти скотника и до всех прочих смертей, которые еще пока только предстоят – «пока его убийца не прикончил еще кого-нибудь». Я предупреждала. И не только вас. Райди и Дилб тоже это слышали. Ты ведь хочешь спросить, усмиритель, почему я уезжаю, не отыскав этого мерзавца?
– А ты его точно не нашла? – спросил Дойтен.
– Не нашла, – эхом отозвалась Алаин и скривилась в гримасе ненависти. – Но найду еще. Здесь ли, не здесь, наши дороги все одно не разойдутся. Но ты еще можешь и сам его поискать. Я даже готова пожелать тебе удачи.
– Но почему ты бросаешь поиски? – уставился на Алаин Дойтен.
– Так нужно…
Она закрыла глаза, как будто пыталась подобрать слова.
– Может, милосердие проснулось в тебе? – предположил Дойтен. – Пожалела зверя и решила прекратить охоту?
– Он не зверь, – с ненавистью прошептала Алаин, открывая глаза. – Ты и понятия не имеешь, что такое зверь. Он даже не блоха в шкуре зверя. Он блоха на той блохе. Он маленькая пакость… Которая может стать большой пакостью. Он даже не человек, потому что то, что он человек – это мелочь, он – это средство, повод, причина, оружие! Выбирай, не ошибешься.
– Нож? – предположил Дойтен.
– А ты непрост, – холодно засмеялась Алаин. – Что ж, давай поиграем. Скорее клинок. Или яд. Или отравленный клинок.
– Ну и что тогда? – не понял Дойтен. – Гори оно все пламенем? Может, стоило убрать отравленный клинок в ножны? Или хочется и неможется? Что ж тебя, красавица, так выламывает? Неужто личные счеты имеются к этому мерзавцу?
– Не без этого, – оскалилась улыбкой Алаин. – Да, у меня к нему свой счет, но не только у меня, а к чужому я прикасаться не приучена. Пока время не придет. Да и опасное это дело, приятель. Когда идет большая охота, маленьким охотникам лучше оставаться в стороне. Большего не скажу, но умному человеку и меньшего хватило бы. Бояться надо. Бояться – не стыдно. Не боятся мертвые.
– Кого именно? – спросил Дойтен. – Кого мне боятся?
– И метнувшего, и летящего, – прошептала она. – Обоих. И всех присных.
– А кто это? – сдвинул брови Дойтен. – Ты не забывай, я из деревни. Яснее выражайся.
– Ты, выходит, боишься, – понял Клокс.
– Нет, – спокойно ответила Алаин. – Я могу бояться только саму себя. Того, что с собой не справлюсь. Снесу, к примеру, твою глупую башку с плеч, а зачем мне это? Хотя рука зудит. Страшное это дело, зуд, судья. А его я не боюсь. Просто этот клинок выкован не под мою руку и не для моей битвы. Битва еще не произошла… Время еще не пришло. Придет, я его сломаю, но сначала он должен пронзить…
– Ты лишнее говоришь, Алаин, – вдруг глухо произнес Мадр. – Лишнее!
– Это ты, Мадр? – лицо Алаин побледнело. – Или же… ты? Магии же нет в Дрохайте. Это ты?
– И бездонный омут выплеснется через край и обмелеет, если слишком большой утес обрушится в него, – произнес Мадр с закрытыми глазами и не своим голосом. – Пусть даже и ненадолго. Пусть даже и не обмелеет, слишком глубока пучина, а схватится тонкой коркой льда. Или пленкой засохшей крови. Она уже рвется под моим весом, но я все еще держусь на ней. Или ты не сделала этого сегодня ночью?
– Там было не так уж много крови, – прошептала Алаин.
– А если кто-то ее добавил? – ухмыльнулся Мадр совсем не так, как обычно ухмылялся Мадр.
– Но я не почувствовала… – разомкнула губы Алаин.
– Никто не почувствовал, – ответил Мадр. – Почти никто. Но это важнее всего. Важнее твоей обиды, важнее твоего дела, важнее Тиса. Забудь о нем, утоли свою жажду как-нибудь иначе. Перетерпи. Уезжай.
– Почему ты говоришь ей о Тисе? – посмотрел на Мадра Дойтен. – Ты накоротке с Алаин? И что, все-таки, значит – «готов ко всему»?
– Я тебе не Мадр, – выдохнул как будто из последних сил защитник, не открывая глаз. – Прикуси язык, деревенщина!
– Что-то я запутался, – пробормотал Клокс. – А ты, Мадр, явно переутомился. Странное ты дознание вела, Алаин. Клинок, мальчишка, предупреждала, нож. Что за бред?
– Нож Дайреда, – ошеломленно оторвал взгляд от преобразившегося Мадра Дойтен и добавил, заметив гримасу ненависти, снова наползающую на лицо Алаин. – Тогхай. Угольный поселок. Деревня Лиственница на краю Лиственной топи. Тис! Все сходится… в Дрохайте.
– Сестричка! – прошептал Клокс.
– Уезжай! – прошипел Мадр и обрушился на вымороженный камень тряпичной куклой.
– Прощайте, – проговорила Алаин, обнажая меч и заставляя лошадь пятится прочь с площади. – Молитесь, чтобы наши дороги не пересеклись впредь. Я ухожу.
– Стой! – зарычал Тусус, хватаясь за висевший на поясе рог.
– Гирек! – рявкнула Алаин, но в руках ее спутника уже сверкнул стальной самострел, и короткая стрела пронзила и рог, и руку, и бедро Тусуса. В следующее мгновение Алаин ухватила за шкирку побелевшего Рана, перекинула его за спину, словно он ничего не весил, и обнажив меч, пришпорила лошадь. Ее крохотный отряд помчался к воротам. Гул копыт разнесся по Дрохайту.
– Проклятье! – простонал упавший Тусус и хрипло закричал. – Стой! Запереть ворота! Надо запереть ворота!
– Не услышат, – бросился к парню Клокс и тут же, едва успев преклонить колени, заорал срывающимся стариковским голосом. – Байрел! Срочно! Нужна помощь! Байрел!
– Ничего, – прохрипел Тусус. – Кость не задета, сосуды тоже. Рог жалко. И ребят… Ворота притворены, но не заперты, снесет. Охранников достаточно, но думаю, что они ее не удержат. Надо послать за Ийле. Больно!
– В тепло тебя надо, – пробормотал Клокс, придерживая голову Тусуса и зло косясь на начинающего шевелиться Мадра.
– Не из-за раны! – прохрипел Тусус. – Надо послать за Ийле! Посмотрите на Мадра! Магия пробилась в Дрохайт!
– Надо было ружье брать, – проворчал Дойтен, рассматривая рану Тусуса. – Только что толку? Видели, как она Рана за спину перекинула? В мальчишку что ли стрелять?
– Что тут происходит? – встал на четвереньки, замотал головой Мадр.
– Ты что нес, приятель? – повернулся к Мадру Клокс. – Что значит, уезжай. А?
Мадр в недоумении перевел взгляд на Дойтена. Со стороны ворот донеслись крики, затем в отдалении зазвучал рог.
– Рубятся, – в отчаянии притопнул Дойтен. – Так куда бежать? К воротам или к Ийле?
– Никуда, – зажмурился от боли Тусус. – Думаю, Ийле придет сама. Она все видит и чувствует. Как тогда… с кошкой… К тому же, боль я перетерплю, а к воротам бежать поздно.
– Что молчишь? – крикнул на Мадра Клокс.
– Что со мной? – прохрипел тот, пытаясь подняться. – Что со мной случилось? Где Алаин?
– Где Алаин? – раздался через площадь рык Фуара. – Почему рог трубил у ворот? Где она? Вот ведь сука! У нее и в самом деле чисто в ее пристанище. Ни пылинки, не то что крови того же Казура или Дилба. А на алтаре – куча дерьма. Подарочек! Хотя, скорее всего, это от ее служек. Кто ее отпустил? Какого демона? Что тут произошло? Тусус? Мать твою… Стрела из диргского самострела? Кто это сделал? Клокс? Дойтен? Мадр? Кто это сделал?
– Быстро, – Тусус сглотнул. – Не будь придурком, Фуар. Быстро к воротам. Она прорывается. Может быть, уже прорвалась через них. Быстро!
– Вот ведь погань… За мной, рыбацкое отродье! – заорал Фуар и повел своих воинов к воротам.
– Не успеют, – опустил голову Клокс. – Не те наши годы, чтобы бегать, а то бы… Ты как, парень? Что делать?
– В порядке… – Тусус перевел дыхание. – Почти. Я в четырнадцать попал под удар медвежьей лапы – было куда страшнее. Это ерунда. Стрела вроде бы не отравленная. На кухне я видел Лэна. Давайте его сюда, он поможет… Отца не зовите, он сам меня найдет.
– Знаешь что, – Дойтен решительно подошел, и подхватил Тусуса его на руки. – Лучше я сам отнесу тебя в трактир. Тем более, если Лэн там. Да и не лето, чтобы лежать на камнях. А ты, Клокс, лучше помоги Мадру. Похоже, его не было рядом с нами последние несколько минут, и он ничего не соображает.
– Да, кажется, магия в Дрохайте все-таки иногда случается, – прошептал Тусус на руках у Дойтена. – Хотя и дорогой ценой. Какой-то дорогой ценой. Непонятно какой. В любом случае Алаин что-то сотворила прошедшей ночью. Что-то грязное. Или с Диблом, или с Казуром.
– Даже если так, – проворчал Клокс, тащивший под руку Мадра вслед за Дойтеном. – Что бы ни случилось с Дилбом и Казуром, о магии – ни слова. Никто об этом не должен знать. Разве только твой отец.
– Конечно, – кивнул и вновь застонал Тусус. – Кто это? Кто бежит сюда? Типур? Что случилось, Типур?
– Святой Нэйф! – заорал подбежавший, заиндевевший от мороза Типур. – Что с тобой, Тусус? Кто это сделал? Кто?
– Неважно! – почти зарычал от боли Тусус. – Я жив и буду жить! Что с тобой? Где отец? Ты уходил с ним? Что с отцом?
– С отцом все в порядке, – замотал головой Типур. – С Дилбом плохо.
– Что с ним? – прошептал Тусус.
– Мертв, – вымолвил Типур и добавил в тишине. – Его только что нашли, но убит он был еще ночью или вчера вечером.
– Где его нашли? – спросил Клокс.
– В доме Фуара, – ответил Типур.

Глава восьмая. Фуар

В какой-то миг Дойтену показалось, что все вокруг него превратилось в тимпальскую ярмарочную карусель. Или он сам вместе с Тусусом стал частью этой карусели, потому как все остальное – лица, руки, фигуры – помутнело и слилось в неразличимую полосу. Только Тусус выделялся на ее фоне, потому что был в ее центре и, морщась от боли, шептал, когда Дойтен еще только заходил с ним под своды обеденного зала:
– Смотри на меня, палач. Смотри, не отпускай. И я буду на тебе смотреть. Держи меня.
– Я не палач, – хотел сказать Дойтен, но осекся. Странным образом ему показалось, что сыну бургомистра не стоит тратить силы не только на то, чтобы говорить, но и на то, чтобы слушать. И Тусус изо всех, возможно, последних сил смотрел в глаза Дойтену, смотрел, лишь изредка и коротко прикрывая глаза, и Дойтен точно так же смотрел ему в глаза и представлял, что удерживает парня на краю пропасти, дна у которой не видно.
Тусус лишился чувств уже в трактире, но не потому, что Дойтен оторвал от него взгляд или наконец положил его на приготовленный, застеленный жестким войлочным одеялом стол. И не потому, что заохавший Лэн взялся за стрелу, пригвоздившую руку Тусуса к его же бедру, а потому что коротышка капнул раненому на губы то самое снадобье, что в день убийства было найдено в кулаке нюхача. Правда, сначала Лэн послал за этим снадобьем Типура, затем развел предполагаемое снотворное в кубке с малой толикой ашарского вина, которое истребовал у суетящейся возле сына Сничты, после этого опустил в кубок желтый камень, извлеченный им из-под собственной нательной рубахи, уверился, что в снадобье нет яда, и уже потом, когда Сничта уже почти рычала, применил полученную смесь по назначению. Тусус облизал губы, нашел взглядом заплаканную мать, которая ничем не напоминала настоящую или придуманную майстру, успокаивающе кивнул ей и только после этого закрыл глаза.
– А теперь мне нужно чистое полотно, шелковая нитка с иголкой, восковая мазь и самое крепкое пойло из возможных, – потребовал Лэн, осматривая рану и извлекая из-под пронзенной руки осколки рога. – Разве я не сказал сразу об этом? А сами не могли догадаться? Не для пития, не думайте. Остаток заберете сразу. Рану надо будет промыть, мало ли где эта стрела валялась до того, как нашла свою цель. А вот остаток ашарского я присвою, не обессудьте. Только без этого, – вспомнил он и выплеснул остатки разведенного снадобья из кубка на пол.
С бутылью огненного пойла и со всем остальным через минуту прибежала Дора, Лэн отогнал от стола, на котором в окружении полудюжины ламп был пристроен Тусус, невольных зевак и в несколько секунд извлек сначала из бедра, а потом и из руки парня короткую стальную стрелу, которая, по словам лекаря едва не лишила Тусуса самого дорогого.
– Чуть-чуть правее и конец всем удовольствиям, – покачал он головой, начиная обрабатывать рану. – Ты, Дора, отошла бы, нечего девчонке любоваться на мужское естество, тем более, что оно у парня в полном порядке. Попала бы сюда стрела – задела бы кость, тоже ничего хорошего. А вот тут проходит важный сосуд. Кровь бы била фонтаном и никто бы нашего Тусуса не спас.
– А так? – всхлипнула Сничта, на всякий случай прикрывающая лицо платком.
– А так будет прыгать через неделю, – успокоил хозяйку трактира и, наверное, всего города Лэн. – А при случае, полагаю, вылепит для вашего семейного древа некоторое количество внуков и внучек. В бою такие раны вовсе не замечали порой. Выдернул стрелу из раны и опять рубиться. Хотя, все это по рассказам, сам я в настоящем бою и не был вовсе. А так-то…
– Подожди, – раздался шепот Байрела, сильные руки осторожно отодвинули в сторону и Лэна, и Дойтена, и внезапно появившийся в зале бургомистр припал ухом к груди сына. – Жив. Дышит, – с облегчением выдохнул он. – Когда он придет в себя?
– Так кто ж его знает? – пожал плечами Лэн. – Может, через час, а может разоспится до вечера. Хотя, крови вроде почти не потерял. Рука у него крепкая, да и рог был прочным, удар ослабленным получился, так что – легко отделался. Его бы в постель, да сиделку к нему. Или на бок его положить, на здоровый, конечно. Но глаз не спускать, мало ли… Знаешь, смесь ашарского с этим средством даже смерть от порога отгоняла, сам видел!
– Никаких сиделок, – твердо сказала Сничта. – У него есть мать. Тусуса надо перенести в покои.
– Так я готов… – шагнул вперед Дойтен.
– Отец у него тоже есть, – остановил Дойтена Байрел, подхватывая на руки сына, словно тот все еще был щуплым подростком. – Райди!
– Я здесь, – появился из трактирного сумрака сэгат.
– Ты знаешь, что нужно делать.
– За вами глаз да глаз, – буркнул Лэн и поспешил за Байрелом.

Проводив взглядом Байрела и Сничту, которые в сопровождении Типура и Лэна отправились к лестнице, Дойтен заодно и осмотрелся. Только теперь он понял, что зал наполнился вооруженными людьми. Скорее всего это были воины, с которыми Байрел ходил к угольному поселку, а потом рыскал по городу, разыскивая брата. Ничем они не напоминали разношерстных вояк, встретивших храмовых старателей всего лишь пару дней назад у ворот Дрохайта. Понятно, что самопризванные воины не могли похвастаться одинаковыми доспехами, но они были схожи по стати и оружию, висевшему на их поясах. Воины поднимали столы и скамьи и относили их к краям зала, ставя друг на друга, освобождая пространство и делая огромное полупогруженное во тьму помещение как будто еще большим, и Райди ходил между ними, управляя почти беззвучной работой, тоже не произнося ни слова. Шарканье шагов гасло под высоким потолком, смешиваясь с едва различимым звяканьем ножей из кухни. Прошла минута, другая и обеденный зал опустел. Только стол, на котором вот только что лежал Тусус, остался посредине этой пустоты, да как будто сами собой появились несколько жаровен на высоких ногах, пригодных, как понял Дойтен, для того, чтобы осветить зал, но углей, а значит и пламени, в них еще не было. Дверь в кухню плотно прикрылась, и в зале воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь едва различимым металлическим щелканьем. Дойтен обернулся и обнаружил в полумраке над стойкой помутневшие от времени часы с тяжелыми гирями. Никогда бы он их не разглядел, не услышав ход. Под часами замерли как будто окаменевшие Клокс и Мадр, и рядом с ними застыли Дора, Мичан и Драхт. Нахохлились, словно мелкие птахи, чуть подрагивающие на холодном ветру.
– Неужели скоро полдень? – пригляделся к темному циферблату Дойтен. – Вроде только что было утро? Куда время подевалось? И откуда здесь часы? Это ж дорогое баловство. Да еще и закопченные…
– Подарок предыдущего Аты еще предыдущему бургомистру, – пробормотал Клокс. – И время никуда не девалось. Или, точнее сказать, девается непрерывно.
– Не, – робко поднял глаза, но уверенно замотал головой Драхт. – Тянется. Особенно если ждешь чего-нибудь. Ждешь, ждешь, а оно все никак. Вот когда смена начинается…
– Подожди, парень, – вздохнул Клокс. – Однажды оно полетит так быстро, что за ним не угнаться, и вот тогда ты поймешь, что твоя служба в трактире была самой счастливой службой в твоей жизни…
– Почему? – надул губы Драхт.
– Потому что у тебя пока еще всё впереди, а не позади, – проворчал Клокс.
– Что с тобой было? – посмотрел на поникшего Мадра Дойтен. – Что с тобой было на площади?
Мадр поднял глаза на Дойтена и покачал головой.
– Не теперь, – мрачно обронил Клокс. – Дай прийти в себя.
– Что? Отменяется сегодняшний пир? – подмигнул Дойтен Доре. – Для чего это все? Стол? Жаровни? Для поминовения Дилба?
– Не знаю, – отвернулась Дора. – Обычаи всюду разные.
– Будет схватка, – покосился на Дору Драхт, ощупывая что-то спрятанное за собственным поясом. – После схватки – пир. Его нельзя отменить. Слышите, на кухне идет готовка? Просто пир будет… другим. Поминальным.
– Вот вам и путина, – чуть слышно пробормотал Клокс, в который раз посмотрев на лестницу, по которой ушла Сничта. – Был Дилб и нет Дилба. Принесут тело, положат на стол, и мы будем смотреть на него и думать, вот он – мертвый Дилб. А он, на самом деле, уже стоит у престола всевышнего с отчетом о прожитой жизни… Жаровни зачем?
– Схватка, – повторил Драхт. – Не в темноте же. Или бросят стружку, или поставят лампы, или загустевшее масло нальют.
– Чья схватка? – не понял Дойтен. – Игры что ли какие?
– Хозяина со старшиной рыбаков, – скорчил гримасу Драхт. – За Дилба. Байрел уже вызвал Фуара.
– Когда? – удивился Клокс.
– У входа в трактир, – пискнул Мичан. – Я сам видел. Фуар как раз вернулся от ворот, когда к трактиру подносили тело Дилба. Оно пока на улице, нужно чтобы… промерзло. Хозяин выдернул из тела нож и отдал его Фуару, подавая его рукоятью от себя. И Фуар его принял.
– Что-то я не понял, – замотал головой Дойтен. – Не так быстро! Получается, что Дилб был убит ножом? Тело нашли в доме Фуара? А разве никакого разбирательства не будет? А если Фуар не убивал Дилба? Мало ли откуда взялось тело? Может, Фуар и не ночевал дома? Мадр? Ты что молчишь? Ты защитник или кто?
– Кажется – «или кто», – пробормотал Мадр.
– Нож был его, – прошептал Мичан. – Фуара! Этот нож все знают в Дрохайте. У него рукоять из моржового клыка. Он всегда за него хватался. Чуть-что… Говорят, что его Фуар получил в юности за победу в боях на ножах. Или спас кого-то. Или еще что. В городе никого нет сильнее в этом ремесле. Но даже если бы не он убил Дилба, он мог не принимать нож и потребовать разбирательства. Но он взял его. Выходит…
– Ничего пока не выходит, – раздраженно повысил голос Клокс. – Даже если этот дикий обычай еще применяется здесь, заменой суду он служить не может. И в любом случае Фуар имеет право вернуться и отказаться от схватки.
– Нет, – скорчил гримасу Драхт. – Фуар не откажется. Даже если он и не убивал Дилба.
– И что будет? – спросил Дойтен.
– Как что? – удивился Драхт. – Фуар убьет Байрела. Фуар лучший на ножах. В таких схватках он убил уже человек десять. И это только в Дрохайте!
– Байрел тоже сильный! – засопел Мичан.
– Тут дело не в силе, – закусил губу Драхт.
– Подождите, – замахал руками Клокс и осекся, потому что легкое эхо – «ждите-е-е» – долетело через мгновение из темных углов. – Но ведь Фуар безумен. Кто-нибудь видел его глаза? Он отравлен…
– Разве это имеет какое-то значение? – пробормотал Мадр и посмотрел на детей. – Вы-то сами чьей победы хотите? Драхт? Мичан? Дора?
– Мне все равно, – глухо обронила Дора. – Я никому не верю. Я думаю, что из Дрохайта надо уезжать. Пусть хоть все перережут друг друга. Пока они нас не перерезали. Вот где Казур? Что с ним? Почему его не ищут?
– Дура, – прошипел Драхт. – Если бы не Байрел, где бы ты сейчас была? И Казура ищут! Дилба же нашли?
Дора хотела что-то сказать, но только махнула рукой, и Дойтен разглядел слезы в ее глазах.
Мичан тоже всхлипнул и пробормотал, опустив голову:
– Байрел дал нам работу и кров. Фуар же пинал нас. Швырялся костями. Мог плеснуть недопитой похлебкой. И называл нас отбросами.
– Он всегда был таким? – спросил Дойтен.
– Последние месяца два – так уж точно… Раньше он просто не замечал нас. Но пнуть мог, – вздохнул Мичан. – Я один раз зазевался по весне у него на дороге, он взял за шиворот, поднял, встряхнул и поставил в сторону. Хотя я думал, что об стену приложит. Я чуть не умер от страха.
– Кто может знать, каким он был? – спросил Драхт. – Вот на кухне горшки, что в них? Пока не откроешь, не увидишь.
– Можно унюхать, – прошептал Мичан. – Но это только когда то, что в горшке, протухнет. Да и какая разница, каким был? Главное, какой он сейчас.
– Разве человека можно изменить? – вдруг спросила Дора. – Каким был… Каким стал… У нас в деревне говорили, если человек напился и стал мерзавцем, значит, он мерзавцем и был. Знаем мы или не знаем настоящего Фуара, неважно. Отравлен ли он, куплен или лишен ума, он все еще Фуар, а не Райди или… Лэн. Какая разница, каким он был? У меня вот пятно на платье от соуса, а вчера его не было. И что? Я все еще я.
– Кто тебе сказал это? – спросил Клокс.
Дора пристально посмотрела на судью:
– Мой отец. Уже давно. Но я помню.
– А если он ошибся? – нахмурился Дойтен. -
– Нет, – процедила сквозь стиснутые зубы Дора. – К тому же он говорил о самом себе.
– Так, – раздраженно сунул пальцы за пояс Клокс. – Все это – пустая болтовня. Важно сейчас только одно. И это даже не то, убивал ли Фуар Дилба или нет.
– Он не убивал, – сказал Дойтен. – У него украли нож. Я, правда, слегка удивился, увидев, как он принял пропажу, но могу свидетельствовать об этом. Кстати, мой нож пропал в тот же день. Может, где-то лежит труп, в котором торчит мой тесак? Что, мне его тоже подадут рукоятью вперед?
– Неважно! – повысил голос Клокс. – Пока – неважно. Важно другое. И я не спрашиваю, почему Фуар согласился на поединок, если он невиновен. Ясно же, что он либо знает виновного, либо его устраивает смерть Дилба, да хоть для того, чтобы досадить Байрелу… Либо Фуар хочет использовать случай, чтобы свести счеты с Байрелом.
– Прибрать к рукам Сничту… – прошептал Мадр.
– Может быть, – скрипнул зубами Клокс. – Но почему Байрел его вызвал?
– Господин судья не знает, – пробормотал Драхт. – В городе из трех человек двое – рыбаки. Байрел не мог ему спустить смерть брата. Я так думаю…
– Но ведь Байрел бургомистр, а не Фуар! – зло вдвинул меч в ножны Клокс.
– Фуара мало кто любит, но… – раздался за спиной Дойтена голос Райди, – у него есть преданные воины.
Дойтен обернулся. Райди стоял за стойкой и наливал себе в кубок дрожащей рукой вина.
– Вы только посмотрите, у нее даже одисское есть! Так, о чем это я? Да, про Фуара. Кое-кого он привел в Дрохайт издалека. Тут у половины города темное прошлое. Но у тех, кого привел Фуар, – оно чернее ночи. Его дружков боятся. К тому же тут разный народ. Многие всегда готовы переметнуться на сторону победителя. Да, люди больше любят Байрела. Или, скорее, их устраивает Байрел, поскольку он не безумец, не вор, не мерзавец. Фуар на каждом углу кричал, что если бы он стал бургомистром, то уж точно навел бы порядок в городе, но это как расхваливать дорожный булыжник, мало кого можно уговорить положить такой камешек в собственную похлебку. Хотя Байрел всегда старался заручиться поддержкой Фуара. Держал его возле себя. Но если люди снова будут бросать шкурки – Байрел всегда наберет больше голосов. Но толпа труслива. Или осторожна. Тем более, что мальчишка прав. Рыбаков больше всего на острове. И все они под Фуаром. Если дойдет до схватки… горожане будут ждать, кто победит. А вот тут… У Байрела полсотни верных клинков. А у Фуара двести.
– Так какого же демона? – прошипел Клокс. – Или же возможная уступка равносильна поражению? Где его мудрость?
– А если бы у тебя был убит брат? – опрокинул кубок в глотку Райди. – Что бы ты сделал?
– Не знаю, – признался Клокс.
– А если бы при любом раскладе должен был остаться в живых только один? – спросил Райди. – Если бы твоего брата нашли мертвым в доме того, кто не сводит глаз с твоей жены? Если бы нож этого завистника торчал из спины твоего брата? Если бы ты знал, что этот завистник спит и видит себя на твоем месте? Чтобы ты сделал, даже зная, что предполагаемый негодяй не ночевал дома, потому как провел всю ночь в маленьком трактире на другом берегу острова, и тому есть свидетельства, которым ты веришь как самому себе? Если бы он словно нарочно заручился этими свидетелями?
– Я… – Клокс запнулся. – С учетом последних обстоятельств я бы дал возможность Фуару оправдаться.
– Байрел так и сделал, – развел руками Райди. – Он протянул Фуару нож рукоятью. Тот мог его не брать. Если бы Байрел хотел схватки, он бы не отдал нож, а показал его лезвие. Тогда бы у Фуара не было выбора. Таков закон Дрохайта. Но и теперь другого исхода быть не может. Уже не может. Смерть одного из двоих. Даже если явится убийца и примет вину на себя. Фуар принял нож, значит, подвергся оскорблению, которое смывается смертью. Конечно, если он невиновен.
– Чьей смертью? – раздраженно клацнул зубами Клокс.
– Одного из двух, – опрокинул в рот кубок Райди и снова потянулся за бутылью. – Друзья мои, особо не болтайте, что я тут прикладываюсь к вину. Сничта ведь и голову открутить может. Вот уж кто страшнее Фуара.
– Сничта страшнее Фуара? – в недоумении уставился на Райди Клокс.
– И что же? – нахмурился Дойтен. – Байрел обречен?
– Увидим, – вздохнул Райди.
– Фуара можно убить, – пискнул Мичан. – Если он поведет себя как мерзавец. Ну, нарушит правила схватки. Тогда его может убить любой горожанин. Должен найтись смельчак. Да хоть из этих пятидесяти? Если сумеет, конечно.
– Откуда ты знаешь? – покосился на мальца Райди.
– Мне… сказал один человек, – спрятался за Драхта Мичан.
– Да, – раздраженно кивнул Райди. – Есть такое. Фуар, конечно, еще тот… Никому бы не советовал сесть с ним играть в кости, к примеру. Но все равно слишком много «если». Если нарушит правила. Если найдется смельчак, который рискнет пойти против Фуара. Если он сможет его прикончить, а делать это ему придется на тех же правилах – с помощью ножа. Если успеет это сделать до того, как верные Фуару двести крепких воинов вступятся за него… Что-то слабо верится.
– Почему же Фуар раньше не захватил власть в городе? – спросил Дойтен. – Что изменилось кроме смерти болтуна Дилба?
– Ну, может быть, он не хотел портить отношения с Тэром и Сиуином, – проскрипел Райди. – Да и договоренности с купцами и торговцами хранятся у Байрела в тайном месте, а без них Дрохайт что голодная крепость на горном перевале. Так что или был разумен, или ждал чего-то. Кстати, тот самый случай, вокруг Дрохайта столько смертей… Самое время усомниться в силе и мудрости бургомистра. Или из-за Сничты. Все знали, что Фуар сходил из-за нее с ума. Но в последние недели он словно вовсе обезумел. Шипел, что если распять майстру на столе, да потешиться всласть, ничем она не будет отличаться от обычной бабы. Я, правда, запретил передавать эти слова Байрелу. Может и зря. А когда мы ходили к угольному поселку, и он увидел следы волчьей стаи, то начал рубить деревья. Он уже едва владел собой. Но я не думаю, что причиной была поганая трава от этого черного егеря. Что-то заползало в мозги Фуара не только через ноздри, но и через уши…
– Не ты ли говорил, что слово может быть сильнее яда? – пробормотал Дойтен над ухом помрачневшего Клокса.
– Дора! Мичан! Драхт! – раздался голос Типура. – Быстро на кухню! Нужна ваша помощь!
– А вот и Дибл, – прошептал Клокс в тот миг, когда названная троица побежала в сторону кухни, и Дойтен вздрогнул, потому что на миг представил, что Дилб появился в обеденном зале, ступая собственными ногами.
Его внесли. Четыре воина Байрела внесли тело Дилба на растянутом одеяле, чтобы положить на тот самый стол, где еще недавно врачевали Тусуса. Дойтен вгляделся в очерченный ламповым светом заиндевевший профиль болтуна Дилба и вздрогнул, до такой степени он оказался похож на своего старшего брата. А уж если учесть черный овчинный полушубок Дилба, немудрено было и ошибиться…
– Подарок этого черного егеря, – сплюнул Райди. – Дилб приходил ко мне в храм, хвастался. Мол, смотри, такой же, как и у брата. Дейк подарил! Сказал, что негоже мерзнуть и прозябать в ветоши! Чем я хуже Байрела? Обязательно надену на начало путины. Пусть путают.
– Так может… он и спутал? – прошептал Дойтен.
– Нет, – процедил сквозь зубы Райди. – Я даже уверен, что Дилба и убили в другом месте. Убили и принесли к Фуару. Нож торчал в спине, хотя, почему-то горло тоже рассечено. Полушубок и белье – в крови. А в жилье Фуара крови нет. Я не говорю, что Фуар точно не убивал Дилба, но вряд ли он потащил бы тело к себе домой.
– Тогда в чем смысл всего этого? – обернулся к Райди Клокс.
– Смысл мы скоро увидим, – снова наполнил кубок Райди. – Но кое-что я тебе скажу уже сейчас. Между рыбаками, да и охотниками, чего уж там, разговоры об одном. Байрел напялил на братца такую же одежду, как на нем самом, и принес его в жертву, чтобы свалить на Фуара покушение на самого бургомистра. Таким образом…
– Таким образом виноват тот, кто дал Дилбу эту одежду, – кивнул Клокс и посмотрел на Дойтена.
– Именно так, – стиснул кулаки Дойтен. – Дейк все это затеял! Думаю, и нож он тоже украл у Фуара. Он и убил Дилба. И отнес его в дом Фуара. И пристрастил последнего к диргской траве тоже он. Вы видели глаза старшины? А я видел сотни бедолаг под стенами Нечи, которые умирали от этой травы. Эта трава – редкостная дрянь. Думаю, и напоил Фуара в том маленьком трактире тоже Дейк. Вино в смеси с травой сбивает с ног лучше любой дубины.
– А утром он умчался прочь, – проскрипел Райди. – Прикрывал лицо каким-то тряпьем, но не узнать его было бы сложно. Да хоть по лошади и по этим его цветным ножнам. Натворил он тут дел. Вроде бы его видели вчера с Дилбом где-то у моего храма, но во сколько – никто сказать не может. Пусть даже шли они в обнимку. Народ напуган. Этот нюхач… о котором давно все знают, очень плохая примета… Кстати, не успел тебе рассказать, Клокс. Сегодня до меня дошли слухи, что этот черный егерь и лодочника прикончил. Как козявку раздавил. А потом бросил тела в лодку, повозился там с чем-то, пробил лодке дно и оттолкнул ее от берега. Она примерно там и потонула, где тела всплыли. И на все про все у него ушли секунды! Только слухи слухами, а свидетельства ни одного. Все глаза отводят, охотники, мать их. Нагнал же Дейк страху за два месяца… Но если этот черный егерь затеял всю эту заварушку, чего он добивался? Самые напуганные говорят, что он ходил по трактирам, чтобы повеселиться. Пнуть кого-нибудь, ножку подставить, кости со стола смахнуть, а потом в драке пальцы переломать или руки. Хватка у него – железная. И все с ухмылочкой. Может для него и вот это веселье? Только я никогда не пойму, для чего забавляться таким образом, если ты не можешь насладиться результатом? Он же уехал?
– А что, если у него есть такой способ? – прошептал Мадр. – Разве нельзя видеть чужими глазами?
– Что ты сказал? – переспросил Райди. – Чужими глазами? Давненько я не слышал о такой магии. Только если бы даже были такие глаза, наведенная ворожба в Дройхайте не принимается!
– Принимается, не принимается, – отмахнулся Клокс. – Лучше скажи мне другое, Райди. Что еще случилось в городе с утра? Ну, кроме этих слухов, исчезновения Дилба, Казура, смерти Дилба, ранения Тусуса и безумия этого Фуара? Да, о пропаже своего чучела тоже можешь не поминать.
– Хорошее было чучело, – вздохнул Райди. – Вот уж пакость ради пакости. Нет никаких новостей. Помощь пока ни от Сиуина, ни от Тэра не пришла. И почтовых голубей из Тэра нет, Байрел отправил с посыльным письмо нашему мытарю, чтобы тот пристроил его к голубиной почте из ближайшего острога. Там и про Алаин, и про Дейка. Ну да, тэрские дозоры не так уж близко… Да и чего уж теперь, если Алаин со своими ублюдками вырвалась из города? Снесла как щенков моих воинов, пусть и не самых лучших. Хорошо хоть бессемейных. Все десятеро мертвы, раздери меня демон! Трое прикончены такими же стрелами, какой был ранен Тусус. Еще семеро порублены. Некоторые на части. А троица вместе с Раном – ушла без единой царапины. Интересно, понял ли парень, во что он вляпался?
– И их никто не стал преследовать? – спросил Клокс.
– Как их преследовать? – спросил Райди. – Как их преследовать именно сегодня, когда уже нет свободной воды, но еще не стал толстым лед? Как их преследовать, если четыре из двух десятков плывунов вспыхнули за их спинами и выгорели за минуты до воды? Если все остальные лошади в конюшне кроме их лошадей нажрались сонной травы? Как?
– Твою мать… – щелкнул пальцами Клокс.
– Выходит, Ран оказался им полезен? – покачал головой Мадр.
– Может, мне взять ружье? – спросил Дойтен.
– Тебя тут затопчут вместе с ружьем, – оскалил зубы Райди. – Этих двухсот головорезов может остановить только одно – если Фуар будет мертв. Или… не знаю что еще. Признаюсь, если бы я был на вашем месте, я бы уже выезжал из города. Но новые плывуны будут готовы только к вечеру. Да и лошади ваши очухаются тоже не раньше завтрашнего дня.
– Я пойду проверю лошадей, – оживился Мадр.
– Нет, – рявкнул Клокс. – Не отходи от меня ни на шаг! И ты, Дойтен, тоже не отходи от меня ни на шаг!
– Вот что, – твердо сказал Райди. – Когда все это начнется, а схватка, думаю, случится где-то через час или два, держитесь со стороны лестницы. Или стойте здесь же, вы, вроде, не так уж от нее далеко. Вы, полсотни воинов Байрела, десяток мастеровых из ветеранов приведет Лэн, да и я кое-чего пока стою… Мы продержимся какое-то время. В крайнем случае я десяток лучников спрячу на втором ярусе. Жаль, нельзя сразу Фуара пристрелить, непозволительно это в схватке – лук. Но что уж, будем надеяться, что бешенство быстро истаивает, потому как подобно яркому пламени. Горит ярко, но и прогорает мгновенно!
– Но как же Байрел? – спросил Клокс.
– Увидим, – процедил сквозь зубы Райди. – Пойду я. Надо переговорить с моими молодцами.

Фуар появился в два часа пополудни. Дойтен уже переминался с ноги на ногу, когда потянуло сквозняком, и зал начал снова наполняться вооруженными людьми. Они толпились в темноте, вставали вдоль стен и у поставленных друг на друга столов, и от блеска их доспехов казалось, что в сумраке укладывается огромная чешуйчатая змея. Дойтен на мгновение закрыл глаза и вспомнил видение карусели, но на этот раз все было четко и определенно, несмотря на полутьму. А уж когда из кухни выбежали Драхт, Мичан и Дора, да наполнили жаровни тягучим земляным маслом, стало ясно, что место схватки будет прекрасно освещено. Осталось малое – к покойнику, который лежал на столе, должен был добавиться покойник из тех, кто выйдет к его посмертному ложу. Но кто им будет, Дойтен не знал. На лице отходившего от стужи Дилба застыли капли росы, и Дойтену казалось, что мертвого болтуна пробил пот. Но, Фуар, одетый выше пояса в белую камизу с длинными рукавами, выходя в центр зала, даже не посмотрел на свою или не свою жертву. Он замер в пяти шагах от тела Дилба, удерживая что-то под мышкой. Замер и стоял так, чуть откинув голову назад и закрыв глаза, минут пять, не меньше, и оставался неподвижным даже тогда, когда к жаровням вышел с факелом Райди и зажег их одну за другой. Языки пламени взметнулись чуть ли не на локоть, едва не опалив лицо Фуара, но он не шевельнулся и тогда. Лишь когда раздались тяжелые шаги Байрела, который спускался по лестнице, Фуар открыл глаза.
– Заставляешь ждать, – прошипел он негромко, вытащил из под руки и показал лисью шапку Дилба, затем шагнул к столу, осторожно приподнял голову мертвого болтуна и подоткнул шапку ему под затылок. – Забыли у меня в доме. Или подбросили позже.
– Тебе есть что сказать? – мрачно спросил Байрел, вытаскивая из-под ремня заправленную туда холщевую рубаху.
– Трусишь? – зарокотал низким смешком Фуар. – Правильно. Но я отвечу. Потому что пока что ты можешь меня услышать. Неважно – убил ли Дилба я или кто-то другой. Судьба болтуна была предрешена. Так же как и твоя. Как ни пруди речку, рано или поздно она доберется до устья. Даже если придется сочиться сквозь камни.
– Но не сквозь глину, – кивнул Байрел и потянул свою рубаху к плечам. – Превратится в болото и протухнет.
– Увидим, – зарычал Фуар и тоже схватился за свою камизу.
Они сбросили одежду и встали друг против друга обнаженными по пояс и разделенными лишь ложем с мертвым телом. Фуар чуть выше и стройнее Байрела. Байрел чуть шире в плечах и тяжелее Фуара. Возраст лишил их свежести, ни одного из соперников нельзя было бы уличить в юношеской гибкости, но и разглядеть пласты жира на их телах Дойтену тоже не удалось, и, обхватив самого себя за бока, он с огорчением понял, что собственные ребра, пожалуй и не прощупает. Предплечья поединщиков от запястий до локтей были прикрыты тонкими стальными наручами, за поясами у обоих торчали ножи – с резной рукоятью из моржового клыка у Фуара и обычный кухонный тесак с коротким лезвием у Байрела, и никакой другой защиты кроме тэйских татуировок и многочисленных шрамов на теле Фуара и как будто следов ожогов на теле Байрела, широких ремней из свиной кожи, портов из рогожи и сапог с короткими голенищами – не имелось. Расставив руки в стороны, они замерли друг против друга, и только тогда по лестнице начали спускаться воины Байрела, чтобы занять оставшуюся четверть круга. Впереди шла Сничта, прикрывая лицо платком. Следом за ней, пошатываясь и хромая, шагал Тусус, которого поддерживал под руку Типур. Из-под лестницы показался Лэн с дюжиной рослых и мрачных ремесленников, вооруженных топорами и обтянутыми сыромятной кожей маленькими круглыми щитами.
– Так и есть, – прошептал Клокс. – Фуар испытанный и бывалый поединщик, а Байрел в юности подрабатывал в угольном поселке. Когда Дилб еще лежал в колыбели там же в одном из домов. Отсюда и ожоги. А я ведь не верил…
– Тихо, – поднял руку Дойтен.
– И двести, и полсотни здесь, – снова раздался голос Райди за спиной храмовых старателей.
Дойтен в недоумении обернулся:
– Ты что ли знаешь тайный ход за стойку?
– На площади пара тысяч зевак, которые ждут, кто к ним выйдет после окончания схватки, – проворчал Райди, опустошая очередной кубок, поднял крышку стойки и пошел в круг, где уже стояли поединщики. – Никому не говори, Дойтен!
– Хорошо придумано, – пробормотал Клокс, стараясь не смотреть на Сничту и наблюдая за Райди, который поочередно обыскивал каждого из противников, заглядывая и под наручи, и в сапоги, и за пояса и ощупывая даже срамные места. – Байрел явился один, чтобы показать, что он не боится Фуара. Его гвардия подошла позже. Но, кстати, хоть одна радость, посмотри на Тусуса. Кажется, приходит в себя! Но пятно крови на портах имеется, пробивается сквозь повязку. Поверь мне, пока жив Тусус, как бы ни сложилась эта схватка, Фуару не видать места бургомистра.
– Ты так говоришь, как будто сам Фуар что-то соображает, – прошептал в ответ Дойтен. – Даже отсюда мне кажется, что у него вместо глаз темные провалы. Да приглядись, он и переминается с ноги на ногу как пьяный! И руками словно не размахивает, а разминает их перед полетом!
– Может и так, – подал голос Мадр, – но если речь идет о тэйском бое на ножах, то, боюсь, он готовится к танцу.
– К танцу? – не понял Дойтен.
– Посмотри на его шрамы, – вздохнул Мадр. – Особенно на плечах. Похоже, он многое испытал. Наверное, и многому научился.
– С чего ты взял? – удивился Дойтен.
– Он жив до сих пор, – пожал плечами Мадр.
– Странно, – пробормотал Клокс. – Разве Драхт и Мичан левши? Вроде подавали нам уже и еду, я бы заметил…
Дойтен перевел взгляд на сторону Байрела и обнаружил возле Тусуса и Дору, и Драхта, и Мичана. У всех троих в руках были скалки, словно они были готовы вступить в схватку с этим оружием. Только Драхт и Мичан действительно держали их в левой руке, уцепившись правыми за собственные пояса, и Драхт при этом что-то неслышно выговаривал Мичану, в ответ на что тот мотал головой и пытался вытереть плечом слезы.
– Говорят, у Драхта свои счеты к Фуару, – прошептал Мадр. – Тот вроде бы когда-то изнасиловал его мать. Возможно, не раз. Посмотри на Фуара, а теперь взгляни на мальчишку. Некоторые, полагают, что Фуар его отец. Сходство во всяком случае поразительное. А вот отец Мичана совершенно точно погиб из-за Фуара. Именно тот и послал его на дальний прикорм, где лед еще был тонким.
– Когда ты все успеваешь? – удивился Дойтен.
– Надо разговаривать с людьми, – ответил Мадр. – Тихо!
– Чисто! – наконец выпрямился Райди, обернулся к телу, начертил в воздухе священный круг и произнес чуть нараспев. – Клянетесь ли вы, воины, сражаться честно, согласно уложению Дрохайта, не хитрить и не обманывать друг друга, и не причинять излишних страданий друг другу, и не отказывать в смерти покалеченному?
– Клянусь, – произнес Байрел.
– Клянусь правом сильного, – растянул губы в улыбке Фуар.
– Бред какой-то, – раздалось шипение за спиной Дойтена, и, обернувшись, он увидел Лэна там же, где только что бы Райди. – Что за право сильного? Подсади меня Дойтен на стойку. Просто дай руку. С моим ростом только отсюда и можно что-то разглядеть!
– Клянетесь ли вы принять безропотно любой исход схватки, если она пройдет без нарушений согласно уложению Дрохайта? – произнес Райди.
– Клянусь, – кивнул Байрел.
– Клянусь… правом сильного, – оскалил зубы Фуар.
– Хотел бы я почитать это уложение, – прошипел Клокс.
– Вот так и творится история, – прошептал Мадр. – Последняя подобная схватка была лет тридцать назад. И тогда был убит бургомистр и вырезана вся его семья.
– Они тоже сражались? – не понял Дойтен.
– Нет, – мотнул головой Мадр. – Просто лишились защиты, и их всех убили. В этом темном городе все возможно.
– Приступайте с ударом колокола, – торжественно произнес Райди, и Дойтен немедленно представил деревянный колокол в башне Ийле, но вместо этого присел от звона над головой – коротышка Лэн громыхнул друг о друга медными тарелками.
– Начали, – выдохнул Клокс.

Нечто похожее Дойтен видел однажды в тимпальском трактире. Правда, никто не раздевался до пояса и не натягивал наручей на предплечья, просто пьянка за одним из столов вдруг превратилась в перебранку, а секундой позже лавки полетели в стороны, пьянчуги попадали на пол, и лишь два смуглых тэйца замерли друг против друга с короткими кривыми ножами, почему-то держа их лезвиями к себе. Прошла еще секунда, и они начали размахивать руками так, словно пытались испугать друг друга. Вот только от этих взмахов у обоих стали появляться надрезы на лице, руках, одежде, и вскоре один из двух захрипел, ухватившись за вскрытое горло. Второй наклонился, шустро отрезал у первого оба уха и скрылся из трактира, не дожидаясь появления стражи.
Теперь происходило нечто подобное, разве только танцевал и взмахивал руками один только Фуар, а Байрел, изогнувшись, медленно переступал, выставив вперед левую руку с ножом, и согнув перед лицом правую.
– Какого демона? – выдавил недоуменное Клокс. – Байрел же тоже правша! Отчего он нож держит в левой руке?
– Нечего подделываться под тэйца, если ты не тэйец, – ответил Лэн. – Или не прожил в их общинах несколько лет. Или не варился в одном котле или в одной шайке. Байрел рассчитывает на собственное умение. Посмотрим, поможет ли оно ему.
– А что он умеет? – не понял Дойтен.
– Мясо отбивать, – вздохнул Лэн. – Знал бы ты, что это такое – отбивные от Байрела…
Судя по первым секундам схватки, помогало его собственное умение Байрелу не слишком хорошо. Каждый взмах Фуара добавлял на плечах или груди Байрела алую царапину, которая понемногу начинала сочиться кровью, а вот резкие взмахи Байрела, особенно удары его свободной руки, почти не достигали цели.
– Он хочет выбить нож из руки Фуара, – догадался Дойтен. – Не уверен, что у него это получится, Фуар слишком быстр, но что будет, если он его выбьет?
– Если они станут следовать правилам, то Байрел должен будет бросить и свой нож, и схватка продолжится на кулаках, – прошипел над плечом Дойтена Лэн.
– И что тогда? – скорчил гримасу Дойтен.
– Байрел убьет Фуара, – ответил Лэн. – Но вот в чем загвоздка. Выбить нож из рук Фуара невозможно! Хотя, мне показалось, что у него что-то не так в последние недели с хваткой. И все же… Да ты сам смотри!
Дойтен и так не отрывался от освещенного круга. Он даже забыл о мертвом Дилбе, вокруг тела которого продолжался этот странный танец, забыл о вони, которую издавали пылающие жаровни. Он не сводил глаз с двух воинов, один из которых казался ему пьяным, но все не падал, а лишь взмахивал руками, окрашивая второго его собственной кровью, а второй напоминал обреченного на смерть, пытающегося отогнать ее выставленным ножом.
– Кто ж так бьет, – раздраженно прошипел в тишине, нарушаемой лишь звяканьем ножей о наручи и тяжелым дыханием зрителей, Клокс. – Ни разу не попал по руке Фуара! Ни разу!
– Он не бьет, – покачал головой Дойтен. – Он заманивает…
– Заманивает? – возмутился Клокс.
Как раз за мгновение до этого Фуар сделал резкое движение и едва ли ни на треть надрезал Байрелу левое ухо. Бургомистр пошатнулся, но не упал, хотя левая щека его мгновенно окрасилась кровью. Вскрикнула Сничта. Вцепился в брата Типур, заставив того застонать от боли. Тихо заскулила Дора, уронила скалку, присела и принялась тереть скулы ладонями, как будто хотела отогнать страшное зрелище прочь.
– Почему, – прохрипел Дойтен. – Почему он это делает? Если он дотянулся до уха, он же мог и глотку вскрыть?
– Он хочет надрезать оба, – прошептал Мадр. – А потом, когда Байрел ослабнет от потери крови, оторвать их у еще живого. У воров это является особым шиком.
– Ничего, – клацнул зубами Клокс. – У Байрела еще много крови… Посмотрим.
«Как же так? – подумал в отчаянии Дойтен. – У меня на глазах мерзость пытается уничтожить что-то если и не праведное, то уж в любом случае не заслуживающее смерти. И что? Что я могу сделать? А ведь где-то здесь или поблизости тот мальчишка, по следам которого шел нюхач. Что он теперь чувствует? Жив ли он еще? А если это Ран? Тогда зачем мы здесь? А если это Казур? Где он? Что с ним?» Дойтен посмотрел на уже залитый кровью пол вокруг тела Дилба и на мгновение почувствовал, что еще немного и он узнает, какое страшное видение таилось в его сне, потому что оно было рядом. Близко. Где-то за тонкой стеной…
– Вот! – заорал Клокс.
Фуар в очередной раз рванулся вперед, почти достал второе ухо Байрела, но тот, уже едва переставляя ноги, вдруг выпрямился как пружина и выбил нож из руки Фуара. Оружие старшины рыбаков зазвенело где-то в темном углу зала. За ним тут же бросилась Дора.
– Не хочешь объясниться? – прохрипел Байрел.
– Разве схватка окончена? – оскалился Фуар, потирая ушибленную руку. – Или ты забыл правила? Или думаешь, что я не силен в кулачном бою и буду вымаливать у тебя прощение?
– Кто убил Дилба? – спросил Байрел, пошатнувшись, и отбросив в сторону тесак. – Ответь, пока жив.
– Кто бы ни убил, – выставил перед собой кулаки, пятясь к телу Дилба, Фуар. – Какая разница?
– Да, – кивнул Байрел. – Кажется, никакой.
Он успел сделать два шага, удерживая перед грудью кулаки, каждый из которых мог снести голову Фуару или лишить его сознания, когда тот изогнулся и вдруг выдернул что-то из-под головы Дилба и нанес мгновенный удар и приготовился ударить снова. Зал охнул.
– Мой нож, – прошептал Дойтен. – Мой нож!
Зубья скобы раздробили пальцы бургомистра, заставили его остановиться на мгновение, которого хватило, чтобы тяжелое и широкое лезвие вошло в плечо старому воину, перебило ему ключицу и, кажется, лишило его последних сил. Байрел упал на колени.
– Дойтен! – захохотал в повисшей тишине Фуар, делая шаг вперед и протягивая руки к ушам Байрела. – Ты плохо следишь за своим нож…
Он не успел договорить. Что-то сверкнуло со стороны лестницы, и, захрипев, Фуар схватился за горло и опрокинулся на спину, сбив один из светильников и с воем забившись в огненной луже. Но когда воины Фуара обнажили мечи и двинулись вперед, над телом мужа, у которого уже суетился Лэн, Клокс, Райди, Типур и еще кто-то, встала Сничта и сдернула с головы платок.
– Назад!
Это была магия и ничего кроме магии. Нет, она не колдовала. Но в ярком свете жаровен, посреди залитого кровью ее мужа круга стояла настоящая майстра, которая не только была желанна для каждого в этом зале, но и непреклонна и властна.
– Назад! – отчеканила Сничта, поправляя волосы, и этот ее жест едва не заставил бухнуться на колени сразу всех сторонников Фуара. Дойтен во всяком случае едва удержался на ногах.
– Назад, – повторила Сничта, а затем вдруг чуть скривила губы в улыбке и сказала уже негромко, но так, что услышал каждый. – Кто уйдет из города, удерживать не стану. Кто останется, старое не вспомню. Вы ведь не успели преступить черту? Очень важно – вовремя остановиться. Очень важно. А теперь – прочь отсюда.
И они отступили.
– Будет жить, – вдруг услышал Дойтен голос Ийле и увидел ее возле Байрела, который уже лежал на руках Типура и Лэна, и хлопал глазами и что-то шептал. – Но повозиться придется.
– Ты что? – толкнул Дойтена Клокс. – Мадр, смотри-ка. Наш палач-то окаменел. Что ты увидел у себя под ногами? А мальчишка-то каков! Это ж Драхт сделал! Ножик такой и у Мичана был. Но тот не смог. Руки затряслись. Мал еще. А этот…
Дойтен посмотрел на скорчившегося на ступенях, рыдающего Мичана. На бледного и тоже словно окаменевшего Драхта, чей отец, возможно, догорал сейчас в огненной луже, на Дору, которая разглядывала подобранный ею нож с белой резной рукоятью. Снова посмотрел под ноги. В кровавом зеркале клубился отсвет пламени, и где-то у горизонта над черной водой замерли силуэты рэмхайнских гор.
– Да что ты? – не понял Клокс. – Вот и нож твой нашелся!
– Не нужен он мне, – прошептал Дойтен. – Украденное оружие опозорено. Теперь оно омыто кровью Байрела. Вот, пусть Тусус его забирает, – Дойтен повысил голос. – Тусус! Слышишь? Забирай нож себе!
– Да, – кивнул старший сын Байрела, который и так стоял возле своего отца и сжимал извлеченный из его раны, над которой теперь колдовала Ийле и суетилась Сничта, нож.
– Ты что-то заметил? – догадался Мадр.
– Да, – кивнул Дойтен, закрывая глаза и ухватывая ускользающий образ, который, теперь он был уверен, не станет больше досаждать ему. – Я, конечно, не колдун. И уж не пророк точно. Хотя и достал тебя, Клокс, со своим сном. Да и нет колдовства в Дрохайте, хотя недавно мы что-то слышали о разлитой крови, которая подобна льду над бездной. Мне кажется, я знаю, где Казур.
– Где? – замер Клокс.
– Там много крови, – прошептал Дойтен. – Это каменное здание, в котором кроме Казура никого нет. Он там один и он мертв.
– В Дрохайте все дома каменные! – прошипел Клокс.
– Там окна особые, – зажмурился Дойтен. – Арочные, но с таким каменным клювом посередине. Двойные арки. Я видел их во сне. Силуэты и кровь. Всюду кровь.
– Это всего лишь сон, – скрипнул зубами Клокс. – Нет тут такого здания! Нет двойных арок!
– Есть, – побледнел Мадр. – Есть. Это Храм Тасуила.

Глава девятая. Казур

Дойтен вышел из крохотного храма Тасуила, притулившегося между черными домами чуть ли не сразу за храмом Присутствия, который только этим утром оставила Алаин, и прислонился к стене, потому что ноги не держали его. Мороз, заледенивший уши и щеки, пока храмовые старатели шли вместе с воинами через площадь, чтобы удостовериться, что сны Дойтена полная чушь, теперь не чувствовался. Лицо горело. Перед глазами неотступно стояло видение круглого алтаря с древними письменами, как сказал Мадр, крышки высохшего колодца, на котором лежало тело мальчишки. Смерть его была страшной. Но кровь, залившая пол, отражавшая свет факелов, потому как в храме оказалось темно – окна были затянуты мешковиной, принадлежала не Казуру.
– Рано или поздно ты станешь судьей, – поежился Клокс, подходя к Дойтену. – Уж поверь мне. Виданное ли дело, прозреть такое обряд? Да еще загодя! Налицо дар. Вот только не знаю, как его обозвать.
– Дурь и разгильдяйство, – с трудом сдержал рвоту Дойтен. – Был бы дар, давно бы разобрал собственные видения и спас мальчишку.
– Вряд ли, – подал голос подошедший Мадр. – Спас бы Казура, они бы убили здесь еще кого-нибудь. Я, конечно, не помню ничего, но, судя по тому, что рассказал мне Клокс о словах, вылетавших из моего рта, речь шла как раз об этой гнусности. И сотворила ее Алаин. А вот остальное…
– Что ты там еще разглядел? – спросил Дойтен.
– Кое-что, – стиснул зубы, сдерживая дрожь, Мадр. – Не я один, вместе с Райди. Старик глазастый. Из него мог бы хороший защитник получиться. Я бы еще полазил там, не все ясно до конца, но пришла Сничта с Типуром и Дорой, а рядом с майстрой мне как-то не по себе. Хотя и не паршиво, как рядом с Алаин. Да. И Тусуса принесли на носилках. Рановато он начал прыгать. Он клянет себя, что не уберег Казура. Лэн остался с Байрелом. Райди сейчас выйдет. Впрочем, и эти тоже ненадолго. Там нечего делать. Воины уже отвязывают тело.
– Так что ты разглядел? – повторил вопрос Дойтен.
– Ему залили рот воском, – прошептал Мадр. – Вставили кляп, чтобы не захлебнулся, а потом залили воском. И держали, пока воск не застыл. Еще и прихватили платком, чтобы не вытолкнул затычку. А потом выложили на живот горячие угли. И раздували их, пока он не был прожжен до костей… Пока кровь не закипела у него в жилах.
– Зачем? – спросил Дойтен.
– Как зачем? – не понял Мадр. – Ты все же иногда разворачивай древние свитки. Тем более, если Клокс предсказывает тебе стезю судьи. Когда-то так мучили колдунов, которые отказывались подчиняться братству. Или Черному Кругу, не знаю. Убивали и заодно определяли их силу. Стояли вокруг с пергаментами и записывали каждый стон.
– Зачем? – повторил вопрос Дойтен. – Зачем узнавать силу человека, который скоро будет мертв?
– Это как вызнать секрет мастера, который скоро будет мертв, – пожал плечами Мадр. – У колдунов такие же секреты. И не все из них передаются словами. Кое-что подобно картинам, которые можно уловить, умеючи. Я, кстати, слышал, что некоторые из магов верят, что можно забрать себе силу умирающего колдуна.
– Бред, – подал голос Клокс. – Я как-то говорил об этом с Брайдемом. Бред это. Ничего нельзя забрать, если это часть духа. Улетит, не удержишь.
– Бред, – согласился Мадр. – Но те, кто делали такое, верили в этот бред. И их жертвам это не казалось бредом. Мы в Дрохайте, Клокс. Это третья проверка города на магию. Помнишь, ты передавал слова Ийле? Все сходится. Человеческая жертва случилась. И, кажется, принесла какие-то плоды. Во всяком случае Алаин точно из той же своры, что и имни, и колдун четыре года назад. Кстати, а Рану ведь повезло.
– Почему же это? – не понял Дойтен.
– Если бы она не нашла дар у Казура, то распяла бы здесь самого Рана, – объяснил Мадр. – Думаю, ей было нужно испытание на колдуне. Сможет ли тот на пороге смерти преодолеть магическое молчание Дрохайта? Она хотела испытать город болью… Есть колдовство, которое целиком извлекается из боли. Здесь оно и случилось.
– Но это же ребенок! – скрипнул зубами Дойтен.
– С ребенком еще проще, – кивнул Мадр. – Его боль острее в тысячу раз. Кстати, скоро стемнеет. День быстро пролетел. Говорят, завтра ударит колокол, и начнется путина. И все всё забудут. Мороз крепчает. Я бы ушел в тепло. Замерз.
– Мне показалось, что колокол уже ударил, когда Лэн громыхнул над моей головой блюдами, – покачал головой Дойтен.
– Да, – взъерошил бороду Клокс. – В этот раз для Дрохайта все обошлось.
– Но не обошлось для Дилба и Казура, – процедил сквозь зубы Дойтен. – И все-таки, как это случилось, Мадр? Как мы могли упустить этот храм?
– Райди говорит, что никому не давал ключ от него, – вздохнул Мадр. – Ты видел? Замок почти приржавел к кольцу. Здесь нет сэгата. Их по всему Тэру почти не осталось. Культ Тасуила очень древний… В последние лет пятьдесят здесь даже служба не велась. Но замок залит маслом и его явно открывали ключом. Потом, правда, припорошили пылью, поэтому Байрел не стал обыскивать здание, не заметил простой хитрости. Да и кто бы заметил? Впрочем, Казур был уже мертв. Значит, у Алаин был ключ. С другой стороны, после того, как у Райди утащили чучело огромного волка, я не удивлюсь, если один из прислужников Алаин ключ выкрал, а потом вернул на место.
– Но, если я ничего не путаю, то одно из колец, на которых висит замок, было перерублено, а потом забито в щель между камнями рядом! – напомнил Дойтен. – Зачем рубить петли, если есть ключ?
– Я не провидец, – обозлился Мадр. – И сны мне не снятся. Хотя и бывают провалы в памяти наяву. Как оказалось. И я даже говорю что-то чужим голосом, хотя и не помню потом ничего. Но меня здесь не было!
– Остынь, – поморщился Дойтен, успокаивая дыхание. – Понимаешь… Сничта просила меня помочь кому-то. Сказала, что назовет имя позже. Кто-то был в опасности на ее взгляд. Мне кажется, что она имела в виду Казура. Она не назвала его имени, но я чувствую вину!
– Я тоже, – опустил голову Мадр. – Судя по всему, дело было так. Алаин открыла этот храм и как-то заманила сюда Казура. Возможно, запихала его в такой же мешок, как и тот, что мы нашли у нюхача. Не знаю! Потом она со своими подручными совершила здесь обряд. Пытала мальчишку. Или по предсказанию Ийле. Или со злости. Тиса-то она действительно не нашла!
– Ты уверен? – спросил Дойтен. – Да, я тоже слышал эти слова, произнесенные твоими губами, но не тобой. Но ты уверен?
– Как я могу быть в чем-то уверен? – спросил Мадр. – Но вы же сами передавали мне, что я будто бы сказал – «Но это важнее всего. Важнее твоей обиды, важнее твоего дела, важнее Тиса. Уезжай». Я сказал именно это и сказал Алаин!
– Вот эта пакость важнее всего? – стиснул зубы Дойтен.
– Не знаю, – закрыл глаза Мадр. – Она заманила сюда Казура и пытала его. Залила ему рот воском, чтобы он не кричал. Выжгла ему живот. Жгла, пока он не умер. Хотя, скорее, он умер раньше, и она просто бросила тело с тлеющими углями. Возможно, пыталась колдовать. Впрочем, я не уверен, что она колдунья. Хотя, магические способности Рана и Казура она как-то определяла? Потом закрыла храм и ушла собираться. Перешла через улицу. Угол Храма Присутствия виден отсюда.
– Оставила мальчишку здесь, – вздохнул Дойтен. – Надеюсь, что мертвого. Уже мертвого. А потом?
– А потом, думаю, сюда пришел Дейк, – продолжил Мадр. – Во всяком случае, на пороге следы сапог одного человека. Кровавые следы человека, который выходил из храма. Скоблил подошвы о край порога. Райди сказал, что Дейк на спор, за десять монет, рубил своим мечом печные ухваты. Понятно, что они из пережженного плохого железа, но у него редкий клинок, если на нем даже зарубок не оставалось. Но он пришел сюда не один. Привел Дилба. Скорее всего ночью, когда Алаин уже убралась из храма. Может быть, даже сказал Дилбу, что покажет, где прячется Казур.
– Если Алаин сестричка, то Дейк – братишка? – скривился Клокс.
– То, что один змеевник, ясно, – кивнул Мадр. – Но не одна дружина. Ты ведь еще помнишь, как она не рада ему была? Дейк срубил кольцо, открыл храм, завел сюда Дилба. Думаю, показал ему Казура, и пока тот хлопал глазами, зарезал болтуна ножом Фуара. Там скамья на входе. Вся в крови. Там он его и положил, вскрыл ему еще и горло и ждал, пока кровь вытечет. Видели канавки в полу? Между плитами? Похоже, они не просто так. Сначала кровь потекла по ним, расчертила весь зал, потом покрыла пол полностью. Пахнет вином, возможно, Дейк плеснул еще и вина на пол, чтобы уж точно залить все. Осколки бутыли валяются в дальнем углу. Когда кровь вышла, Дейк поднял Дилба на плечо и отнес его в дом к Фуару. Тот живет неподалеку, а ночью эти переулки безлюдны. И все.
– И уехал из города, уже представляя, что произойдет дальше, – задумался Дойтен.
– Ну да, – вздохнул Мадр. – С мальчишками еще надо будет переговорить, но, как я понял, Драхт уже сказал Тусусу, что эти метательные ножи с шариками вместо рукояти им дал Дейк. И даже показывал, как их метать. Правда, Мичан в итоге бросить свой нож так и не смог.
– Драхт сказал, что Дейк дал им три ножа! – напомнил Дойтен.
– Вот третий, – в ладони Мадра блеснул узкий клинок. – Надо будет все узнать про это оружие. Я нашел его в сапоге Казура. Жаль, что он не смог им воспользоваться.
– А не маловато крови одного Дилба, чтобы залить все? – задумался Клокс. – Даже с вином. Хотя, что там зал – дюжина на дюжину шагов? Кстати, я видел надрезы на руках Казура. На них не было крови.
– Вот, – услышал Дойтен голос Доры и обернулся. Девчонка стояла у него за спиной. Ее лицо посерело от мороза, губы и руки дрожали, но это не была дрожь от холода. За ней из храма выходила процессия. Сначала вынесли на носилках Тусуса, который лежал, спрятав лицо в ладонях. Затем, на вторых носилках укутанного в ткань Казура. Следом двинулись остальные. Двинулись темными силуэтами, и в накатывающих сумерках Дойтен не мог сказать, кто из них Сничта.
– Вот, – повторила Дора и протянула руку.
Дойтен раскрыл ладонь и поймал два куска льда.
– Он смог, – прошептала Дора, и Дойтен понял по темным провалившимся глазам, что она едва может говорить. – Это было в его кулаках. Он смог колдовать в Дрохайте. Еще до того, как пол в этой часовне был залит кровью. Казур говорил всегда, что первое, что должен уметь настоящий колдун, это убить самого себя. Так повелось с древних времен. Если не можешь убить себя, то рискуешь оказаться на пыточном столе. Тебя изувечат, откроют твои тайны, убьют, но еще и выведают имена твоих близких и захватят их, чтобы убить, как и тебя. Поэтому колдун должен уметь убить себя сам. По собственному желанию. Казур заморозил свое сердце. И умер. Поэтому и крови у него нет на руках. Только вот эти льдышки в кулаках. Поэтому и Алаин была так зла. Не она, а Казур оказался сильнее Дрохайта. Они жгли уже мертвое тело. Казур мог стать великим колдуном.
Она хотела еще что-то сказать, запнулась, замотала головой, прижала к глазам дрожащие кулаки и побежала за ушедшими. Дойтен раскрыл ладонь. Лед таял и каплями стекал между пальцев.
– Все сходится, – прошептал Мадр.

На следующий день с раннего утра Дойтен вместе с Клоксом и Мадром были на берегу. Они даже ступили на лед, но Дойтен тут же вернулся на берег. Лед был достаточно крепким, тот же Лэн уверял, что куда как толще штыка лопаты, мороз-то не переставал щипать за щеки, но устоять на нем в простых сапогах было невозможно. Клокс и Мадр, озаботившиеся чуть ли не с ночи подбить сапоги стальными набойками, заковыляли к полынье, которую воины вместе с Райди вырубили в отдалении. Там же лежали закутанные в холстину тела Казура, Дилба, Фуара, нюхача, десятерых воинов, убитых у ворот, парня, повешенного в голубятне и мешки с останками со скотного двора. Как сказал Лэн, который суетился тут же, «знатный прикорм будет у самого Дрохайта». Впрочем, тех, кого должны были вырубить изо льда, собирались после осмотра снова отправить на дно. Камни для них тоже были приготовлены. Райди проводил над мертвыми обряд, Клокс и Мадр разглядывали утопленников, а Дойтен стоял на берегу, ежился от холода, крутил головой, рассматривая сани, узлы, ящики и еще какие-то устройства, приготовленные рыбаками и охотниками для начала путины, и вспоминал вчерашний вечер.
Вернувшись из храма Тасуила, они первым делом напросились в палаты к Байрелу. Тот был бледен, но, кажется, более всего обеспокоен не тем, что, как сказал Лэн, рука у него заработает не раньше чем через полгода, если вообще заработает, а тем, что едва не лишился ушей. Во всяком случае, он то и дело касался замотанной холщевыми полосами головы.
– Не слышу ни демона, – проворчал он, оправдывая свое беспокойство. – Напихали мне в уши пакли какой-то. Да еще зашивали. Хорошо хоть дали огненного пойла хлебнуть от пуза. И все равно в голове как в стекле. Ничего. Пью и тут же трезвею.
– Ты не забудешь о Драхте? – спросил Клокс, покосившись на дверь в соседние покои, за которой скрылась Сничта.
– И о Драхте, и о Мичане, и о Доре, если девчонка выкинет глупости из головы и не поедет смотреть на этот дурацкий мост, – вздохнул Байрел. – Я бы взял их в семью. Где двое, там и пятеро. Прокормлю. У меня же трактир! К тому же я все еще бургомистр! Драхт, думаю, поселится в жилище Фуара. А Доре я бы отдал жилище Дилба. Но всех троих я усыновлю!
– Удочерю, – не удержался Дойтен. – Дору ты бы удочерил.
– Точно, – расплылся в улыбке Байрел, попробовал хлопнуть в ладоши, но тут же схватился здоровой рукой за плечо, пронзившее его болью. – А ведь я знал, что с Фуаром так и закончится… Когда-то надеялся, что он образумится. Может и образумился бы, если бы не этот Дейк с его поганой травой. Я, кстати, в юности пробовал ее. Не понравилось. Сам себе я не понравился под этой травой. Ладно, хорошо хоть Тусуса не слишком сильно зацепило. Ийле осмотрела его, хвалила Лэна.
– Кто станет старшиной рыбаков? – спросил Клокс.
– Пока Лэн, – поморщился Байрел. – Он всегда всех заменяет. А там посмотрим. Кого выберут. Думаю, выбрали бы Тусуса, но он всерьез задумал обосноваться в Тимпале.
– Пусть приезжает, – кивнул Клокс. – Считай, что самое главное испытание он выдержал.
– Сами-то что собираетесь делать? – спросил Байрел. – Бедняга Казур и был тем парнем, которого искал нюхач?
– Неизвестно, – пожал плечами Клокс. – Но если тот парень уцелел, я бы не хотел продолжать его поиски. Надеюсь, что он не Ран.
– Каждый сам выбирает свою судьбу, – прошептал Байрел. – Другой вопрос, что чаще всего она предлагается в глухом мешке. Да еще и не в одном. Поди угадай…
– Не стоит гадать, – вдруг, удивляясь самому себе, улыбнулся Дойтен. – Мешок – не горшок. Можно пощупать.
– Я запомню это, палач, – рассмеялся Байрел и снова за стоном схватился за больное плечо.

Сничта ждала Дойтена на лестнице. Она пропустила с легким поклоном Мадра и побледневшего Клокса, коснулась плеча Дойтена и прошептала чуть слышно:
– Подожди, воин.
– Я так понимаю, что помощь моя уже не нужна? – спросил Дойтен, когда они остались одни.
– Некому помогать, – кивнула она, прикрывая лицо платком и как будто смахивая слезы. – Я не знаю, был ли Казур тем ребенком, которого выслеживал нюхач. Но я точно знаю, что обманулась в мальчишке. Недооценила его. Он оказался более крепким, чем это показалось мне с первого взгляда. И хотя это его не спасло, надеюсь, что избавило от мучений. Дора рассказала мне. Жаль, что она уезжает. Я бы хотела назвать ее дочерью. Может, еще вернется. Хотя, когда я ушла из родительского дома, я была немногим ее старше.
– Ты думаешь, что мы могли спасти Казура? – спросил Дойтен.
– Спасибо тебе за это «мы», – опустила платок Сничта, уже не пряча слезы или не чувствуя их. – Я не знаю. Может быть, и спасли бы. А может и нет. Знаешь, я всегда чувствую, если кому-то нужна помощь. Кстати, моему младшему – Типуру – она и сейчас нужнее, чем Тусусу, хотя ранен Тусус. Как это ни странно, среди наших служек она всегда была нужна троим – Доре, Рану и Казуру. Рану и Казуру теперь уже не поможешь, а Дора вроде бы сама справилась со своими бедами. Или просто их возможная причина покинула Дрохайт, сидя вместе с Алаин на одной лошади…
– Ран прежде всего был причиной собственных бед, – не согласился Дойтен, раздумывая, отчего двести головорезов застыли при виде Сничты? Ведь ничего не было и нет в ней угрожающего? Сейчас она даже не казалась ему майстрой. – Вряд ли он захотел бы той помощи, которую мы ему могли предложить.
– А если он и есть тот… – понизила голос Сничта.
– Не знаю, – признался Дойтен. – Если даже и так, его судьба уже не в наших руках. Но если он – это Ран, то история как-то… не складывается, что ли? Тот парень, если он, конечно, еще жив и добрался до Дрохайта, должен был пройти под две тысячи лиг. В одиночку? Скрываясь? Возможно без горсти монет в кулаке? Мне кажется, что такое сложное испытание не могло закончиться братанием с Алаин. Как-то дешево, что ли?
– Да, – вздохнула Сничта. – Это точное слово. Дешево. Хоть и дорого для всех остальных. Когда вы уезжаете?
– Пока не знаю, – пожал плечами Дойтен. – Клокс думает. Мы еще должны переговорить с Мичаном и Драхтом. Нужно уяснить все до мелочей. А так-то… Надо дождаться стражников. Неизвестно, что происходит за стенами Дрохайта. Да и не я решаю. Клокс.
– Клокс крепкий старик, – улыбнулась Сничта. – Я буду очень ему благодарна, если он поможет Тусусу. Впрочем, это его дело. Да, чуть не забыла…
Она странно улыбнулась, с каким-то облегчением, словно тяжесть свалилась с ее сердца. Или давно не разговаривала с кем-то, кто говорил с нею как со старой знакомой, возможно, с сестрой, не вожделея, не раздевая ее глазами, не каменея от ее взгляда.
– Чуть не забыла. Ийле ждет вас завтра. Перед полуднем. Путина начнется. И вы сможете увидеть все из ее башни. Впрочем, она уже пригласила вас лично, это просто напоминание. Важное напоминание. И это редкая честь. Байрела она ею не удостоила. Пока не удостоила.
– А кого же удостоила? – спросил Дойтен.
– На моей памяти только двоих. Лэна и…
– И? – прервал паузу Дойтен.
– И меня, – закончила Сничта с улыбкой, но тут же стерла ее с лица. – Тех, кого она выхаживает или выхаживала я за гостей ее не считаю. И все-таки я не прощу себе Казура. Да и Драхта… Мальчишка ведь и в самом деле был сыном Фуара. Из-за этого мне приходилось постоянно присматривать за ним. Все время казалось, что Фуар хочет его придушить. Теперь Драхту ничего не угрожает. Но то, что он сделал… оставит шрам в его сердце навсегда. Да и еще, – она вдруг растерянно развела руками, – не говори никому, но у меня украли простыню.
– Простыню? – удивился Дойтен, смутно припоминая, что это такое. – А что это?
– Понятно, – улыбнулась Сничта. – Это просто кусок белой ткани, в который можно завернуться. Или постелить как холстину на ложе. Считай это причудой. Не говори никому.
«Сничта хороший человек, даже если в ней и в самом деле нет любви», – с десяток раз повторил про себя Дойтен, пока спускался по лестнице, справлялся у Доры, где Клокс и Мадр, и, наконец, отыскал их в том же самом хранилище, где проходил первый разговор с трактирными служками. Он еще успел сказать Клоксу о повторном приглашении Ийле, когда дверь открылась, и Типур втолкнул в хранилище и Драхта, и Мичана. Мичан выглядел обиженным, а лицо Драхта сияло.
– Герой? – спросил его Клокс.
– Не знаю, – пожал плечами мальчишка, но тут же снова расплылся в улыбке. – Но в истории Дрохайта я теперь навсегда!
– И то, что я не смог, тоже, – вздохнул Мичан.
– Это вовсе не плохо, Мичан, – показал мальчишкам на скамью напротив Клокс. – В конце концов, ты еще ребенок. Где вы упражнялись?
– Здесь, – снова засиял Драхт. – Вон на ту полку ставили репу и бросали. Это очень хорошие ножи. Главное – сильно кинуть. И точно. Они так сделаны, что летят только лезвием вперед. У меня быстро начало получаться.
– У меня тоже, – пробормотал Мичан. – Но там я не смог. Я не струсил. Я не смог бросать в человека!
– В… – хотел сказать что-то Драхт, но помрачнел и махнул рукой.
– А Казур? – спросил Мадр. – Он тоже упражнялся? Он же взял нож?
– Взял, – приуныл Драхт. – Но не упражнялся.
– Он сказал, что это чужая игра, – прошептал Мичан. – И что этот Дейк – плохой человек. Что мы для него словно… ветошь.
– Ну и что? – покосился на Мичана Драхт. – Разве плохой человек не может быть против другого плохого человека? Зато теперь у нас все хорошо. Нас сам Байрел приглашал к себе. Благодарил. А Сничта – расцеловала. Типур сказал, что мы теперь станем его братьями. Правда, он не выглядел таким уж счастливым при этом.
– Это потому что узнал, что Дора уедет, как только будет подходящий обоз, – хихикнул Мичан. – Байрел пообещал ей договориться с обозником! А правда, что этот Эдхарский мост какой-то особенный?
– Такой же, как и ваш город, – кивнул Клокс. – И даже еще более странный. Расскажите мне, как Дейк дал вам ножи? И почему?
– Потому что он узнал о той нашей забаве, – понизил голос Драхт. – Ну, с Дорой. Это, правда, уже давно было. Тогда Дейка еще не боялись в Дрохайте. Он подошел с утра пораньше к трактиру и перехватил нас троих, завел за угол. Ран-то вечно опаздывал, а Дора в комнатушке слуг у Сничты живет. Я, честно говоря, струхнул. Почувствовал что он какой-то…
– Страшный? – подсказал Мичан.
– Очень, – кивнул Драхт. – Расспросил о той забаве, поругал нас. Сказал, что если бросаешь нож, то нужно убивать. Кто бы перед тобой ни был – хоть ребенок, хоть девчонка, хоть собственная мать. А не хочешь убивать, не нужно и пробовать. И дал нам по ножу. Показал, как держать, как бросать. Ну и Казур и спросил его, мол, зачем нам эти ножи, если мы никого не собираемся убивать? Казур был смелым. Он ведь и Рана не особенно боялся, хотя тот его бил пару раз. И тогда еще в Дору нож не кидал, вообще в сторону швырнул. Ран сказал, что если Казур не бросит нож, он Мичана побьет. Не самого Казура, а Мичана!
– Ага, – надул губы Мичан.
– Я до сих пор не понимаю, как она тот нож поймала, – понизил голос Драхт. – Прыгнула как белка! Она ведь тоже никого не боится. Она даже смелее Казура! А Казур с этим… черным егерем разговаривал как с Тусусом, хотя мы и слова не могли вымолвить.
– Я вообще чуть не обделался! – расширил глаза Мичан.
– А Дейк ответил, что никто не знает, что будет завтра или на днях, – вздохнул Драхт. – Никто, кроме него. Дейка. А он знает, что рано или поздно случится поединок хорошего человека с плохим. И плохой будет хитрить. И только смелый мальчик сможет его остановить и прославиться. И что от этого зависит наша жизнь.
– Он не так говорил, – наморщил лоб Мичан. – Он… подробно говорил. О том, что такое жульничество при поединке. Он говорил с нами, как с взрослыми. А потом он поднял рубаху и показал широкий пояс, а на нем таких ножей десятка два!
– Так ведь так и случилось, – повел взглядом по лицам храмовых старателей Драхт. – Или нет?
– Так и случилось, – кивнул Клокс. – Это все?
– Нет, – почесал нос Мичан. – Мы потом еще к Лэну ходили, ну, дождались, когда он напьется и разговорили. Он, когда пьяный, болтливее Дилба! Точнее… болтливее, чем был Дилб. И он сказал, что никакого поединка, конечно, в Дрохайте не намечается, но если кто-то жульничает, то он, конечно, заслуживает смерти. Он много разного рассказал.
– И еще, – неожиданно буркнул Драхт. – Я, наверное, должен это сказать. После того, как Казур стал спорить с Дейком, тот словно стал другим человеком. Ну… еще страшнее. Оскалил зубы…
– И сказал, что убьет нас… – выдохнул Мичан.
– То есть? – не понял Дойтен.
– Сказал, что убьет нас, если мы не сделаем то, что должны, – прошептал Драхт. – Найдет и убьет. Вы успокойте, Мичана, а то он спать не может. Говорит, что если он не смог, то…
– Дело сделано и вам бояться нечего, – мрачно проговорил Мадр. – Спи спокойно, Мичан.
– Точно так, – потрепал толстяка по голове Клокс. – Только вы не болтайте об этом больше. А если еще увидите этого… Дейка, то бегите от него как можно быстрее.
– Почему? – нахмурился Драхт.
– Я думаю, что это он убил Дилба, – объяснил Клокс.

Тогда и Драхт, и Мичан даже не побледнели, а позеленели, а теперь такими же зелеными были лица Клокса и Мадра, которые ковыляли от полыньи к Дойтену.
– Ну, что там? – спросил их Дойтен.
– Что бы я еще раз взял в рот эту стеклянную рыбицу? – сплюнул Клокс. – Они ж уже считай, что наполовину были съедены!
– Поэтому и всплыли? – спросил Дойтен.
– Нет, – поднялся на берег Мадр. – Соль. Наверное, у лодочника была соль в лодке. В холщевых мешках по две меры. Дейк, если это был он, за секунды сунул несколько таких мешков в тот, с которым охотились за Тисом, прихватил узлом за ноги лодочника и безухого, пробил дно лодки и оттолкнул от берега. И вот когда соль растаяла, они и всплыли.
– Нож? – нахмурился Дойтен.
– Ножа нет, наверное, вытащил, – задумался Клокс. – А лодочнику и нож не понадобился. Лэн сказал, что ему просто сломали шею.
– Вот же забавник, – пробормотал Дойтен. – Что же получается? Алаин выслеживала мальчишку. Пристроила ему на след нюхача с мешочниками, но тут появился ее братишка и все испортил?
– Перебил всю тайную дружину, – крякнул Клокс, прихлопывая себя по плечам. – Знаешь, как бывает? Ну, к примеру, идет королевская охота. Есть те, кто поднимает зверя, есть те, кто ведут, есть те, кто загоняет, но есть и старший егерь. Смотрящий, чтобы никакой загонщик зверя этого раньше времени не уколол своей пикой, поскольку зверь должен выйти на короля. А там уже найдутся мастера, чтобы его величество и под локоток поддержать, и тетиву за него натянуть, и пушинку с обшлага снять.
– И кто же этот смотрящий? – сдвинул брови Дойтен. – Неужели Дейк?
– Вряд ли, – задумался Клокс. – Он, наверное, посыльный. Или старший помощник. Или сокольничий, мало ли… А вот смотрящий, скорее всего, Тогхай.
– Ты так думаешь? – посмотрел на Мадра Дойтен.
– Это он так думает, – кивнул на Клокса Мадр. – А я лишь молю богов, чтобы больше такая пакость со мной не случилась.
– Мы забыли главное, – посмотрел на башню Ийле Клокс. – Тасуил – это одно из имен Дайреда. Храм Тасуила, считай, что храм Дайреда.
– Нож Дайреда, – понял Дойтен.
– Круг замыкается, – кивнул Клокс. – Алаин, похоже, не хотела дать мальчишке пробиться в Приют Окаянных. Возможно, надеялась его использовать, как Казура. Но кто-то более сильный, возможно даже тот, кому она служит, хотел, чтобы он туда попал. Вот как только представишь это, то сразу все и сходиться начинает.
– Подожди, – забыл о морозе Дойтен. – Ну так если это что-то вроде королевской охоты, так на ней каждый загонщик должен знать свое место и свою задачу!
– Пожалуй, – согласился Клокс. – Но не пес, которого спускают с поводка. Пес должен гнать зверя, не думая, что это игра. Алаин – это пес. Зверь – Тис.
– А король? – поднял брови Дойтен.
– Короля нет, – вздохнул Мадр. – Есть заповедный лес, куда надо загнать зверя. Приют Окаянных. Стебли, где Тиса должны спасти и обогреть. И принять за своего.
– С чего вы взяли, что он не свой? – удивился Дойтен. – Что вы о нем знаете?
– Пока – ничего, – кивнул Клокс. – Но только это объясняет эту неприязнь между Дейком и Алаин. Она едва не перестаралась. А может, и перестаралась. А он взял ее на поводок. Как умел.
– Одну из своих задач она выполнила, – не согласился Мадр. – Подтвердила, что колдовство в Дрохайте возможно. Не знаю, что это ей дало, но так оно и есть. А остальное… загадка.
– А эти смерти? – нахмурился Дойтен. – Угольный поселок? Егеря? Зачем они?
– Не знаю, – покачал головой Клокс. – Это как-то связано с ножом Дайреда. Думаю, что Ийле права. Это поиски силы. Поганой силы.
– Да уж, – скривился Мадр. – Точнее не скажешь.
– А ты подумай, – прищурился Клокс. – Если мерзавцы сами ведут мальчишку в Стебли, значит, они как-то хотят протащить через него туда какую-то гадость. Демон меня раздери, Алаин же какую-то отметку искала на левой руке у каждого! А гадость может быть только проклятием. А что требуется, чтобы проклятие было сильнее? Кровь. Кровь и смерть.
– Одни догадки, – скорчил гримасу Мадр.
– Догадки и ни одного ответа на главный вопрос, – кивнул Дойтен. – Кто же этот зверь? Или – где он? Где маленький зверек? Где Тис?
– Через неделю или позже придет обоз из Приюта Окаянных, – сказал Клокс. – И вот тут Тис и должен себя проявить. Тот, кто попросится в этот обоз, тот он и есть.
– Слишком просто, – усомнился Дойтен.
– Не ищи сложности там, где можно обойтись простотой, – отмахнулся Клокс. – До полудня еще не очень близко, но я уже замерз как пес. Пошли к Ийле. Надеюсь, она нас примет чуть раньше.
– Думаешь, что она знает ответы на твои вопросы? – спросил Дойтен. – И надеешься, что раскроет их тебе?
– Нет, – рассмеялся Клокс. – Надеюсь на чашку горячего бальзама. Кажется, вкуснее, чем питье у Ийле, я никогда и ничего не пробовал. А вот Мадр не верит.
– Я вообще молчу, – пробормотал Мадр.
«Лучше бы ты и в самом деле молчал», – подумал Дойтен, но не сказал этого.
– Кстати, – хмыкнул Клокс. – Сничта передала с нами Ийле пирогов. Мы идем не с пустыми руками!

Глава десятая. Стебли

Дойтен никогда не ходил в тройке под Эгричем, но помнил его хорошо. Эгрич был не просто судьей, он был и наставником, и помощником, и другом. Не то чтобы Клокс был хуже, про судью не скажешь – лучше он или хуже, и с Клоксом можно было посидеть с бутылью хорошего вина, но Эгрич был особенным. Он был как отец. А Клокс – как брат. И не всегда старший. Иногда вообще – седьмая вода. Чего уж теперь, если Эгрича давно нет… Ни к чему бередить былое, но сколько Эгричу было в тот год, когда он приметил в далекой Нечи Дойтена и предложил ему послужить Священному Двору прямо в Тимпале, а не на дальней окраине Арданы? На вид ему было лет… пятьдесят? Сколько же лет прошло? Святые угодники… Двадцать три года! Точно, самому Дойтену тогда было двадцать четыре. Постой-ка… А Клоксу, выходит, тридцать девять? Меньше, чем Дойтену сейчас. Отчего же он уже тогда казался ему стариком? А вот Мадру было двадцать шесть. Правильно, он же на два года старше Дойтена. Всего два года, которые теперь ничего не стоят, а когда-то казались пропастью… Так же как и те долгие недели пути из Нечи в Тимпал, во время которых Дойтен твердо решил, что будет служить хоть демону, главное, чтобы во главе его отряда стоял Эгрич, и никто иной. Но служить сначала пришлось обычным стражником, а когда пришло время стать усмирителем, Эгрича уже не было. На его месте оказался Клокс, который, кажется, сам был этому не рад. И случилось это двенадцать лет назад. Получается, что одиннадцать лет продержал пику стражника в руках Дойтен? Конечно, не самыми плохими были эти одиннадцать лет, но сможет ли так долго ждать Тусус, если Клокс пристроит его в храмовую стражу? И кого этот Тусус заменит, когда придет его черед становиться храмовым старателем? И врагу бы не пожелал Дойтен попасть в первую тройку. Судья ее – Айнхейл, который напоминал угловатую скалу на входе в какой-нибудь залив, скалу, о которую разбилась не одна сотня кораблей, вроде бы был еще туда сюда храмовником. Но дело было не в Айнхейле, тот всего лишь оставался загадкой, плотно закрытой и запертой на прочные замки шкатулкой, отлитой из чугуна, а вот усмиритель первой тройки Дэт скорее напоминал умертвителя. Не палача, а пыточных дел мастера. А ведь он точно как и Дейк числил себя бывшим черным егерем с западного склона Черной гряды, правда, соответствующий запяст не мог предъявить, да и вряд ли бы замкнулся даже самый большой запяст на его руках-бревнах. А их же защитник Сейст? Скользкий и какой-то… чужой. Вроде и зла никакого не сделал никому, во всяком случае Дойтену о том было неизвестно, но спиной к такому не повернешься. А если повернешься, то уж точно спина одеревенеет и уши отвалятся от ожидания какой-нибудь пакости. Отчего Ата держит их при храме? Отчего почти не отпускает по дальней надобности, а гоняет вторую тройку? Или именно таким образом привечает и выделяет особую гвардию, которая больше смахивает на троицу подельников с большой дороги? Или чего-то боится? Ведь говорил же как-то Клокс, что не огромная змея опасна, что на выселках кольца свивает, а крохотная змейка-червячок, что по руке змеится? Что первая тройка сможет против червячка? Это ж как сломанную сережку в ремонт нести лудильщику котлов. Или не Ата это решает? Да, не только в голову Аты, но и в головы его старших сэгатов залезть невозможно. А ведь еще есть и третья тройка…
Дойтен шагал следом за Клоксом и Мадром по берегу замерзшего озера, пробирался в морозной толкучке, разглядывал сотни, тысячи обветренных лиц рыбаков и охотников, вылезших к полуденному часу к кромке льда, качал головой, отмечая странные железные полосы, которые добытчики прикручивали к ногам, дивился на диковинные салазки с жердями и парусиной и думал, что, не занеси его судьба в Дрохайт, так бы и не узнал он толком о странном городе, вокруг которого на сотни лиг почти нет ни деревень, ни хуторов, а только глухой лес и непроходимые горы, в чьих теснинах затаилась странная крепость Стебли, именуемая теперь Приютом Окаянных. Неизвестный Гантанас там правит или бывший храмовник Брайдем, Дойтен в точности так и не уяснил, но вот уж что ему было известно доподлинно, так это то, что Брайдем и был этим самым судьей третьей тройки. Тройки, которая собиралась в особых случаях, и которая должна была состоять из наставников самого приюта. Кроме всего прочего Дойтен помнил и о том, что пусть даже этот приют находится и в дальней стороне от Тимпала, но если что случится с самим Дойтеном или с тем же Мадром, то восполнить недостачу храмового старателя опять же будет должен один из наставников приюта. Понятное дело, не в каждой деревне, даже не в каждом городишке имелся такой сэгат, как Райди, на которого можно положиться как на самого себя. Хорошо хоть этот самый Брайдем вызывал то же самое ощущение надежности, которое Дойтен запомнил по Эгричу, чем бы ни завершилась жизнь последнего. Но видел Дойтен Брайдема всего несколько раз, да и то мельком, и тому было объяснение. Хотя Стебли только с этого года набрали первых воспитанников, восстанавливались они уже больше десяти лет. Как раз с того самого года, в который случилась уже давняя беда в Гаре, где перемололо судью Эгрича, Брайдем да еще какие-то умельцы и занялись древними развалинами, но была ли прямая связь между одним и другим, Дойтен точно не знал.
Всякие разговоры ходили по Тимпалу. Кто-то говорил, что молодой Ата ничего не знает о древней крепости, и все это самовольство Брайдема, который свихнулся после убийства прежнего Аты. Кто-то говорил, что молодому Ате задурили голову и обобрали его казну. Кто-то повторял, что молодой Ата только покровительствует затее, мол, слишком велика беда, давшая знать о себе в Гаре, чтобы не замечать ее и не пытаться восстанавливать древнюю крепость, которая как раз против подобных бед и была построена в седой древности, но денег на нее не дает. Но так ведь и короли Сиуина и Тэра, что так же записали себя в покровители приюта, не орошали вроде бы деньгами восстановление древних руин? Откуда же тогда средства? Да хоть на ту же закупку рыбы в Дрохайте? И откуда взялись наставники в этом приюте? Набирались так же как Ийле, пусть она сама и отказалась от лестного или нелестного предложения? Если так же, то хотел бы Дойтен однажды попасть в эту крепость и приглядеться к уважаемым мудрецам. Вряд ли Брайдем стал бы терпеть там никчемных людей. Присмотреться бы и к нему еще раз. Каким он запомнился Дойтену? Что отметил в седом бывалом храмовнике усмиритель тройки Клокса – зрелость, плотность, прямой взгляд – хоть сейчас в первые ряды любого войска, пусть и прихрамывает он на одну ногу. Все? Нет. Ощущение, что такой не сломается. Хотя, вот Эгрич, кажется, в итоге сломался. А ты, Дойтен, не сломаешься, если судьба возьмет тебя на излом?
– Завтра же отправимся домой, – проворчал Клокс, пробираясь по ледяным камням к башне Ийле. – Пока я здесь все ноги не переломал. Дождемся хоть каких-то известий о том, что происходит в окружающих лесах, и отправимся. Или послезавтра. Хочу домой, в тимпальском трактире меня точно заждались. Да и башка начинает болеть, боюсь, снег завтра повалит.
– Как ты приметы-то делишь? – удивился Мадр. – Башка болит – снега не будет, будет мороз. Снег пойдет – опять же башка болит.
– Вот доживешь до моих лет, так же делить станешь, – кашлянул Клокс. – Башка большая, примечай, с какого угла болит, смотри вокруг, да запоминай. Лет пять посмотришь и все будешь знать.
– Надо же, – хмыкнул Мадр. – Сложная наука, выходит. Одно не могу понять, как быть тем, у кого голова круглая, без углов?
– Гы… – передразнил защитника Клокс. – Пошутил? Углы внутри головы. Как упрется тебе в черепушку острым изнутри, сразу и вспомнишь мои слова. Дойтен, мать твою. Ты чего в небо уставился? Снег только завтра будет!
– Дыма нет, – отметил Дойтен, отрывая взгляд от серого неба и от круглого среза башни-маяка. – Опять дыма нет. Или печь не топила и нету ее, или куда-то не туда дым уходит.
– Она его сматывает, а потом мягкие котто вяжет, – проворчал Клокс. – Дым серый, небо серое, какая разница? Вот если ее нет, тогда беда. Вы как хотите, а я обратно в трактир и спать… Но бутылку хорошего ашарского у Доры стребую… Ну-ка… Ждешь ли ты нас, хозяйка? Да ладно, Дойтен! Почему нет? Открыто же!
От толчка Клокса дверь легко ушла внутрь, и старик уже было шагнул в полумрак башни, когда Мадр ухватил его за плечо.
– Ну, что еще? – оглянулся судья.
– Посмотри, – прошептал защитник. – Под валунами вроде лестница. Ну точно, как у эдхарского маяка.
– Это мы еще в прошлый раз заметили, – проворчал Клокс. – Ну лестница и лестница. Что с того? Тем более она валунами завалена.
– Так она в воду уходит, – объяснил Мадр. – И про эту лестницу все знают в городе, но никто не говорит о ней. Не хотят говорить. Заметь, весь берег народом заполнен, а здесь никого. Дурная слава? Куда она ведет, эта лестница? В городе говорят, если выпить озеро, то окажется, что остров куда больше. Там по водой еще есть и улицы, и дома…
– Если много выпить, всё кажется куда больше, – отмахнулся Клокс. – И улицы, и дома. Еще и подводные рыбаки на берегу сидят. Приди в себя. То вести о каких-то чудищах, здесь захороненных, то лестница у него на глубину уходит… Пошли. Ийле просто так дверь открытой не оставляет.
Дойтен вгляделся в древние базальтовые ступени, и в самом деле едва различимые под покрывающими их валунами, и поспешил за спутниками внутрь. В самом деле, даже если эта лестница и ведет куда-нибудь, разве приоткроешь водный покров Чидского озера? Да и мало ли разных загадок в Ардане? Те же Стебли! Не важнее ли скорее укрыться за стенами, чтобы отогреться?
Внутри никого не было. Сквозь тусклый свет, падающий из узких окон-бойниц Дойтен разглядел все ту же пустую коновязь, сеновал, ящики с углем и стол со скамьей, но на погруженной в полумрак узкой лестнице Ийле не оказалось. Клокс зашагал по ступеням, и Дойтен последовал за ним и Мадром, гадая про себя, смог бы он жить вот так же – в уединенной башне в городе, в котором тебя вроде бы и почитают, но числят колдуньей и не слишком жаждут встречать тебя на улицах. Дрова на третьем ярусе башни были рассыпаны, и деревянный колокол порядком попорчен. Из ближнего его края был вырублен кусок едва ли не в локоть. Дойтен подошел поближе, прикоснулся к потемневшему от времени дереву и неожиданно почувствовал запах древесной плоти. Закрыл глаза и представил гигантский ствол, уходящий в небо, который послужил материалом для искусно вырезанного изделия. А ведь только в Бейнском лесу можно найти дерево, подходящее для такого колокола. И десять человек не обхватили бы такой ствол.
– Ну? – обернулся Клокс. – Чего встал? Я уже слышу запах бальзама! Нас ждут!
– Подождут, – наклонился Дойтен. – Не знаю уж, кто тут развлекался, но явно не сама Ийле. Колокол мы не починим, а вот дрова можно и в поленницу уложить. Да и взять по охапке с собой. Хозяйка, конечно, не выглядит старушкой, но будет благодарна, думаю.
– Мадр! Подержи пироги! – окликнул защитника Клокс и принялся забрасывать полешки на согнутую руку. – Не зря мне говорили, что свяжешься с выходцем из Нечи, так всю жизнь, как в деревне и проживешь. Вас не переиначишь.
– Да уж, – кивнул Дойтен, выпрямляясь. – Не стоит и пытаться. Куда как проще послушать. Дел-то было на минуту. А вот теперь пошли.
Они занесли наверх, в тепло две охапки дров, но Ийле не обнаружили, хотя и в тепло окунулись, и чан ринского бальзама нашли, да и то, что ложе ее вновь стало походить на ложе уважающей себя хозяйки, отметили. Мадр выложил пироги в блюдо, потянулся было к черпаку, но Клокс ухватил его за руку и покачал головой:
– Если не появится, так и уйдем отсюда… не хлебнувши. Как хочешь, а обитательница этих покоев заслуживает уважения.
– Это чересчур, – вдохнул Мадр дивный аромат. – За пытку сойдет. А если я не выдержу и погибну? А ну как она и вовсе не появится? Может, ушла по каким делам? Не на крышу ли она вылезла?
– Не на крышу, – пробормотал Дойтен, гладя перила резной лестницы, поднимающейся к бронзовому люку, за стеклом которого по-прежнему виднелось серое небо. – Хотя спуститься может и с крыши. А ведь дыма над башней по-прежнему нет.
– Да пусть, – махнул рукой Клокс. – Лучше посмотрите в это окно. Думаю, что и в самом деле лучшего места, чтобы наблюдать за началом путины, нет.
Дойтен вслед за Мадром шагнул к окну и при виде открывшегося ему зрелища едва не задохнулся от восторга. Края толстого стекла, изгибаясь морозными узорами, покрывала наледь, но и середины хватало, чтобы увидеть освещенную морозным солнцем черную ледяную гладь до горизонта, над которым все так же вставали мутные силуэты Рэмхайнских гор.
– Ну? – восторженно крякнул Клокс. – За такой вид приплачивать надо. Ты посмотри, народ столпился со своими придумками вдоль берега, словно вот-вот грянет колокол. И ветер южный. От берега к северу, то что надо. Смотри-смотри. Каждый к путине подготовился. Кто паруса натянул на санки, кто стальную полосу на сапоги прилепил. Не слышал о такой забаве? Тогда смотри, не моргай. Говорят, нигде больше не увидишь такого, только здесь. Осталось только колокола дождаться…
– Тень, – прошептал Мадр.
– Что «тень»? – не понял Клокс.
– Посмотри, – постучал по стеклу Мадр. – Сейчас полдень, солнце на юге. Тень от башни перед нами. Видишь блеск на срезе? Это лучи проходят через люк над лестницей в окно, из которого мы смотрим. И все.
– Что все? – нахмурился Клокс.
– Я думал Ийле на крыше, – объяснил Мадр. – Но там никого нет. Выше нас, выше окна – никого. Никакой лишней тени. Где же…

Он не договорил.
Или договорил, но Дойтен его не услышал.
У него что-то задрожало в животе. Задрожало на одно мгновение, потому что в следующее мгновение уже дрожал весь он, словно звук, сокрушительный звук колокола пронзил его до того, как коснулся его ушей. Впрочем, Ийле не обманула, в ушах он показался ему куда тише, чем его услышало тело. Наверное, услышь он звук колокола в полной мере, его бы разорвало на части. Еще через мгновение или на исходе еще первого мига донесся отзвук звона с третьего яруса. Разбитый, рассохшийся, искалеченный деревянный колокол, копия своего невидимого собрата, отозвался на донесшийся сверху, с несуществующего этажа звон и влил в этот уничтожающий звук жалобный скрип и стон.
– Святые угодники! – выдохнул Клокс, хватаясь за уши и задирая седую бороденку к потолку, но в ту же секунду Мадр заорал, тыкая пальцев в окно:
– Смотрите!
Огромная толпа добытчиков, выстроившихся темной широкой змеей вдоль кромки льда, ринулась на лед. Сотни, тысячи рыбаков и охотников, нагруженные мешками и санками, стрелами, пиками и снастями, бросились вперед. Словно темная сетка начала наползать на черную поверхность, делая ее серой. Прошла секунда, другая и вслед за бегунами подняли паруса диковинные сооружения из длинных саней с выставленными для опоры отдельными лыжами. Обгоняя бегунов, они тоже помчались на север, и управляющие ими старатели дудели в охотничьи рожки, предупреждая об опасности странных повозок, так громко, что звук их доносился в маяк. Путина началась.
– Это стоило того, чтобы приехать сюда, – восхищенно прошептал Мадр. – Что их заставляет спешить?
– Азарт, – пожал плечами Клокс. – Кроме всего прочего есть награды от цехов. Они в поплавках, вмерзших в лед на рыбьих отмелях. Есть зачем погоняться. Да и занять лучшие места – тоже важно. Касается и охотников. У них ведь тоже свои тропы, свои угодья на том берегу. Но им придется бежать чуть дольше. До того берега восемь десятков лиг.
– Давно проводится этот обряд? – спросил Дойтен.
– Лет двести, – раздался голос Ийле за их спинами. – И даже не думайте, я не могу это засвидетельствовать лично. Я слишком молода для этого.
Она спускалась из люка. Спускалась все в том же платье, в котором впервые встречала Клокса и Дойтена, и в котором Дойтен ее видел в день схватки в обеденном зале трактира Байрела. Она спускалась с крыши, на которой дул пронзительный ветер и замерзала слюна на губах, но ни на лице, ни на руках, ни на платье, ни на волосах не было и следа от этой стужи.
– Не спрашивай, – покачала она головой, обращаясь то ли к Дойтену, то ли к Клоксу, то ли к Мадру, то ли ко всем сразу. – Вы же и сами знаете, чего не следует включать в отчеты? Чтобы не прослыть безумцами… Пожалуйте к столу, я повторила тот напиток, что так понравился тебе, Клокс. Хотя, Сничта была не слишком довольна. Сказала, что так я переведу ее запасы лучшего ашарского. Ничего, не обеднеет. Кстати, спасибо ей и вам за пироги. С мясом, луком и чесноком. Как я люблю.
– А если я поднимаюсь на крышу? – спросил Мадр, когда первые чашки бальзама и первые пироги отправились туда, куда и были предназначены.
– Заледенеешь через минуту, – пожала она плечами. – Может быть, продержишься дольше, если закутаешься в теплое. Минуты полторы. Там, наверху, холод и ветер. Там холоднее, чем на кровле трактира Байрела. Много холоднее. Глазные яблоки обращаются в камень.
– Но… – нахмурился Клокс…
– Не пытайся спуститься в пропасть, если твоя веревка короче ее глубины, – посмотрела она на Клокса и перевела взгляд на Дойтена. – Открытая дверь вовсе не означает свободного прохода. Шагнув в неведомое, не обещай себе, что попадешь туда же, куда попал шедший перед тобой. Дейк понял это не сразу. Он приходил ночью. Хотел добраться до меня. Может быть, и не только до меня. Но лишь открыл люк. Ему хватило. Кожа слезла с его лица. Поэтому и взбесился. Рубанул по колоколу. По тому, что висит внизу.
– И уехал, – кивнул Клокс. – С обмороженной мордой. Зачем он сотворил все это? Все то, что случилось в Дрохайте?
– Потому что может, – ответила она, подумала и добавила. – Знаешь, бывают палачи, которые не находят себе места, если неделя пройдет без казни. Настоящие палачи, не усмирители. Причем, дело не в тоске по ремеслу. Нет. Дело во вкусе смерти. Чужой смерти. Даже на расстоянии. Даже в том случае, если это всего лишь предвкушение чужой смерти. Оно подобно отложенной сладости. И это сильнее какой-то там травы. Дейк из таких. Но…
Дойтен замер, слушая ее. Ийле улыбнулась ему, окинула взглядом поочередно всех троих и прошептала:
– Но он не безумец. Если потребуется, он будет тих, молчалив и скромен. И очень опасен. И он, конечно же, никакой не черный егерь.
– А что там летом? – ткнул пальцем в крышу Мадр.
– Пламя! – улыбнулась Ийле. – Испепеляющее пламя!
– Только ты можешь подняться… на крышу? – спросил Дойтен.
– Нет, – она задумалась. – Правда, таких людей мало и еще меньшее их число знает об этой лестнице. И уж тем более знающих о том, что они могут подняться. Из тех, кто сейчас в Дрохайте, на это способен только тот, на кого охотилась Алаин. Но он не знает об этой лестнице. Да и не полезет наверх, даже если бы знал. Он слишком мудр, несмотря на юность.
– Так он точно не Казур? – застыл Клокс.
– Казур – это моя великая боль, – медленно произнесла Ийле. – Не первая, но самая острая на сегодняшний день. Да, он тоже смог бы, но его уже нет. Я вижу многое из окон этой башни, но не все. Тот страшный обряд я не различила… Дрохайт скрыл его от меня, как он скрывает всякую магию. К тому же алтарь, на котором это было сделано, очень не прост. Но я должна была предвидеть это. Наверное, я слишком понадеялась на разум Алаин.
– На разум? – не понял Мадр.
– Совершая обряд, она потратила невосполнимое, – объяснила Ийле. – Использовала в качестве грузила драгоценный камень. Порвала тонкую бесценную ткань на тряпки. Да, она доказала, что над бездной можно натянуть хлипкие мостки, но ступить на них невозможно. Ведь даже тот, кто вселился в тебя, Мадр, тот, кто воспользовался торной дорогой, тот, кто обладает огромной силой, вовсе не обладая весом, не смог продержаться более нескольких секунд.
– Торной дорогой? – побледнел Мадр.
– Думаю, ты меня понял, – вздохнула Ийле. – Гар.
– Гар… – прошептал Клокс. – Я тоже там был. Но почему не я?
– Наверное, ты обещал что-то другое, – посмотрела на судью Ийле. – О чем ты молил врага, когда оказался в самом пекле?
– О смерти, – выдохнул Клокс.
– Ее ты и получишь в свое время, – кивнула она и посмотрела на Мадра. – А ты?
– Я был готов на всё, – закрыл он глаза. – Тогда я был готов на всё.
– Значит, ты выбрал службу, – пожала она плечами. – Но у меня для тебя есть и хорошая новость. Обещание, взятое под пытками, недействительно. Ты можешь отказаться.
– Как я мог отказаться тогда на площади, если я ничего не понял и ничего не помню?! – прошипел Мадр.
– Ты должен отказываться каждую секунду оставшейся жизни, – мягко проговорила она. – И тогда ничто не сломит тебя, даже если тебя распнут на зачарованной крышке высохшего колодца в заброшенном храме!
Мадр задрожал и спрятал лицо в ладонях. Клокс ухватился за рукоять меча и стиснул ее так, что пальцы захрустели у него на правой руке.
– Как он сумел убить себя? – спросил Дойтен. – Как Казур сумел убить себя? Ведь кровь Дилба еще не была пролита. Не было даже хлипких мостков. Я ведь правильно это понял?
– Он просто сделал шаг в сторону, – прикрыла глаза Ийле. – Отошел от края бездны. В тот миг, когда решил умереть. Ушел туда, где нет ничего. Ни Дрохайта, ни Арданы. Великие колдуны все на это способны. А вот сделать шаг в сторону, и вернуться оттуда, остаться жить, мало кто может даже из них. Думаю, почти никто. Возможно, это может тот, кого не нашла Алаин. Но вряд ли осознает это…
– А если бы Алаин распяла на крышке люка Рана? – спросил Клокс.
– Я была бы так же огорчена, – проговорила Ийле и добавила через секунду. – Но я не плакала бы.
– Послушай, – Клокс вдвинул меч в ножны, взглянул на поникшего Мадра, на Дойтена, что не сводил глаз с Ийле, снова посмотрел на хозяйку башни. – Я о многом хотел бы спросить тебя, даже зная, что ты не ответишь почти ни на один мой вопрос. О том, что это за колодец и почему именно там был проведен обряд. О слухах, которые живут в городе, что сам Дрохайт вроде могильника для каких-то опасных чудовищ, что все еще не вполне мертвы. О черных ступенях, что начинаются у дверей твоей башни и уходят под воду. Об этой охоте на мальчишку, в которой одни хищники противостоят другим, упуская жертву. О многом. Но прошу тебя, скажи мне главное. То, что я должен знать. Что есть главное?
– Дайред, – ответила Ийле.
– Нож Дайреда, – понял Клокс и покосился на Дойтена. – Да, мы это уже слышали. Он имеет собственную волю, которая вдруг пробудилась. Так ведь? Но что…
Клокс в недоумении развел руками, как будто не находя нужного слова.
Ийле покачала головой и стала смотреть куда-то сквозь Клокса, и сквозь каменную стену за его спиной, куда-то туда, куда уж точно не мог дотянуться ничей другой взгляд, но Дойтен обернулся и тоже посмотрел на стену. «Запад, – определил он про себя. – Она смотрит на запад. Но это ничего не значит. Она смотрит на то, что мы увидеть не можем. На то, что мы почувствовать не можем. Даже если она разжует это и положит нам в рот».
– Храни и сохранишься на сохраненном, – вдруг произнесла Ийле, а потом нашла взглядом Дойтена и ответила как будто сама себе. – Сохраняю и сохраняюсь.
– Не понял, – после долгой паузы произнес Клокс.
– Просто слова… – прошептала Ийле. – Знаете, почему я сейчас говорю с вами? На вас на всех лежит печать смерти. Не обязательно вашей, может быть, кого-то, кто важен для вас. И это не обязательно случится скоро. Возможно, речь идет об обычной смерти, которой никто не избежит. Но…
– Но? – переспросил Клокс.
– Но она ведет вас, – вздохнула Ийле. – Она важна. Ваша жизнь предопределена. Если хотите, отмечена, выделена. Но главное – если важна смерть, важной становится и жизнь.
– Ничего не понимаю, – наклонился, почти уперся лбом в стол Мадр. – А разве жизнь того же Казура не была важна? А жизнь Дилба? А жизнь угольщиков? Жизнь егеря, которого сварили в его собственном доме? А жизнь тех десяти молодых воинов – простых охотников, которых Алаин порубила на воротах Дрохайта? Она не важна?
– Не знаю, – прошептала Ийле.
– Кем отмечена? – спросил Клокс.
– Не знаю, – развела руками, посмотрела на потолок Ийле. – Я всего лишь слышу чуть больше, чем другие. Мы слышим чуть больше, чем другие. Ваши жизни – важны. И это… как цвет волос. Его нельзя изменить.
– Можно покрасить волосы, – заметил Дойтен.
– Покрасить – можно, – кивнула Ийле. – Изменить нельзя. Кстати, – она посмотрела на Мадра. – Ты и прав, и не прав. Важна каждая смерть, и каждая жизнь. Но есть капли воды, что составляют дождь или наполняют кубок, а есть те, что спасают от жажды. Время и место. Время и место. Время и место…
Она повторила эти слова трижды.
– Будь я проклят, – выдохнул Клокс.
– Будешь, – кивнула Ийле. – Но устоишь.
– Это всё? – спросил Клокс.
– Нет, – повела подбородком Ийле. – Это лишь начало. Все еще впереди.
– Ну, ладно, – поднялся из-за стола Клокс, подхватил кубок, допил бальзам и хлопнул в ладоши. – Самое главное – это нож Дайреда. О нем нам следует почитать в древних свитках. Так же как и об истории Дрохайта. Да, и найти описание закатника тенистого. Какая-то редкая травка, о которой не знает даже Мадр. Она должна будет открыть нам глаза. Ты посоветовала это при прошлой встрече. Я ничего не забыл?
– Этот Тогхай… – вдруг вспомнил Дойтен. – Или нож Дайреда, если это был он, не важно. Он сказал Клоксу, что у них общие знакомые. Кого он имел в виду?
– Кого вы потеряли в Гаре, но не уверены, что он мертв? – спросила Ийле.
Дойтен посмотрел на Клокса. Клокс перевел взгляд на Мадра. Мадр поднялся из-за стола, потер виски:
– Эгрич.
– Эгрич, – кивнул Клокс. – Но если в него вселился…
– Он никуда не делся, – прошептала Ийле. – Часть его никуда не делась. Считай, что она в темнице собственного тела.
– И его нельзя освободить? – так же тихо спросил Клокс.
– Нет, – ответила она. – Остался только отзвук. Это все, что я хотела сказать.
– Прощай, – вздохнул Клокс.
– Прощай, – поклонился Ийле Мадр.
– Прощай, – привычным движением расправил усы Дойтен и вслед за спутниками пошел к лестнице.
– Оглянись, воин, когда будешь покидать Дрохайт, – сказала Ийле вслед Дойтену. – На том месте, на котором впервые увидел город, оглянись. Возможно, если совпадет время и место, если солнце выглянет в эту минуту, и ты окажешься там, где нужно, а не на локоть в сторону, ты что-то увидишь.
– Хорошо, – кивнул Дойтен.

Когда они вышли на холод, Клокс поднял голову и толкнул кулаком Дойтена:
– А ведь дыма и в самом деле нет. А ты чего приуныл, Мадр? Мы живы. Этого мало?
– Я тоже хочу в тимпальский трактир, – проворчал Мадр. – Меня там, правда, не ждут, как тебя, Клокс. Или как того же Дойтена. Но они от меня не отделаются. Она ведь ничего нам не сказала, Клокс.
– А по мне так сказала больше, чем мы того заслуживали, – похлопал себя по плечам Клокс. – И вот, что я тебе скажу. До тимпальского трактира еще надо добраться, хотя я и не уверен, что мы направимся домой старой дорогой, а вот байреловский трактир тут рядом. И они-то уж точно от нас не отделаются. Во всяком случае, я собираюсь надраться.
– И я, – кивнул Мадр.
– Как пойдет, – вздохнул Дойтен и с тоской вспомнил молочницу из Граброка.
– Вот демон! – вдруг выругался Клокс.
– Что такое? – обернулся уже двинувшийся по валунам Мадр.
– Забыл спросить у нее, кто и зачем уволок у Райди чучело волка? – воскликнул Клокс. – Да еще и пузырь с кровью!
– Обряд, – мрачно заметил Дойтен. – Еще один обряд! Если хорошенько смазать чучело кровью, есть надежда, что оно оживет!
– Да ладно? – нахмурился Мадр. – В Нечи так делают?
– Или нет надежды, – покорно согласился Дойтен под хохот Клокса. – Но я бы попробовал.
– Пожалуй, я бы посмотрел, – вытер выступившие слезы Клокс.
– А ведь они стоят друг друга, – заметил Дойтен. – Что Ийле, что Сничта. И если одна мужскую натуру как хочет вяжет, то другая – мозги в косу заплетает. А в итого одно и то же, на колени хочется бухнуться и говорить всякие глупости – что одной, то и другой. Хотя эта ваша хваленая майстра тоже не без глупостей! Притчу мне рассказала в прошлый раз!
– О чем же? – снова обернулся Мадр.
– Сказала, что если в нору барсука провалится медведь, то сразу барсук окажется в гостях у медведя, а не наоборот, – проговорил Дойтен. – Интересная притча, с намеком. Мол, крути на ус, Дойтен, имей в виду переменчивость обыденной жизни. Только неправильно это. Никак медведь не окажется в норе барсука, не поместится он там. А вот лис вполне барсука может выжить. Знаете, как он это делает? Гадит у входа. Залезает так глубоко, как может, и гадит. И в конце концов барсук не выдерживает, и уходит рыть другую нору. Трудно жить в дерьме, особенно в чужом.
– Ты сейчас ведь про Дейка? – догадался Клокс.
– Нет, – махнул рукой Мадр. – Он про Райди.
– Это еще почему? – удивился Дойтен.
– Ну как же? – развел руками Мадр. – Кто станет лучшим выбором на место старшины рыбаков, коих две трети города? Райди. Но он старшина охотников. Значит, нужен старшина охотников. Мне кажется, Дойтен подходит.
– Ну, не знаю, – подкрутил усы Дойтен. – Гадить, во всяком случае, у логова Райди я не собираюсь. К тому же я так его вовсе закупорю!
– Мерзавцы! – схватился за живот Клокс. – Дайте хоть до трактира дойти!

Храмовые старатели покинули город на следующий день. Но сначала ранним утром в Дрохайт прибыли сразу два конных разъезда стражи – и из Сиуина, и из Тэра. Или, точнее сказать, из не слишком близких острогов. С ними оказались и полдюжины черных егерей. С этой стороны Черной гряды и настоящих, пусть даже серебряные запясты были на руке не у каждого. Оказалось, что их еще нужно заслужить. Но, главное, с ними были клетушки с голубями. Клокс тут же накинул прямо поверх котто судейскую мантию и отправился в палаты к Байрелу, который хоть еще и не поднялся на ноги, но уже принимал и прибывших старшин, и егерей, и давал наставления и Райди, и заменяющему Фуара Лэну. В ожидании Клокса Дойтен с Мадром отдавали должное жаркому в полупустом трактире, с удовлетворением поглядывая на пару корзин со снедью, когда по лестнице спустился прихрамывающий Тусус.
– Что там? – спросил его Мадр.
– Клокс просил передать, чтобы вы не слишком налегали на вино, и были готовы, – присел рядом Тусус. – Через час вы покинете город. Ты ружье забрал, Дойтен?
– Как видишь, – погладил испорченный чехол Дойтен. – Ключ отдал Сничте.
– Спасибо за нож и за ножны, – прикоснулся к невольному подарку Дойтена Тусус. – Хорошая работа. Не жалко?
– Не потеряй, – усмехнулся Дойтен. – Он мне дорого обошелся, но тебе еще дороже. Запомни, если расстаешься с чем-то, никогда не жалей. А если жалеешь, не расставайся. На вино мы не слишком налегаем, припас в дорогу взяли, лошади готовы. Твой младший брат распорядился на конюшне. Даже несколько бутылей ашарского приторочил к седлам. Теперь, главное, чтобы они не полопались на морозе.
– Клокс сказал, что ослабнет мороз, – напомнил Мадр. – Снег начнет падать еще до полудня.
– Из Тэра какие новости? – спросил Дойтен. – Нам-то ничего рассказать не хочешь?
– Клокс вам все расскажет, – пожал плечами Тусус. – К тому же, я не все слышал, но главное скажу. Ни Алаин с ее помощниками, ни Дейка в Тэре не знают. Во всяком случае, никаких ярлыков им не выдавали. Так что скоро сюда прибудет тэрский королевский дознаватель и будет разбираться с их самозванством в подробностях.
– Ага, – хмыкнул Мадр. – А их уже и след простыл.
– Дозорные говорят, что такого не должно повториться, – задумался Тусус. – Острог восстановят и усилят. Возможно, добавят острог поближе к Рэмхайнским горам и Приюту Окаянных. Окрестности уже прочесали. Нашли след стаи имни, но те с морозами ушли на северо-запад, к Бейнскому лесу. След обрывается на берегу Курсы. И да, среди волчьих следов были и следы медведей, чего не случалось раньше никогда. Эти егеря, что прибыли в Дрохайт, были по делам в Тэре, но по просьбе короля до весны будут следить за здешними угодьями. И дорога на Тимпал свободна.
– Вот это дело! – хлопнул в ладоши Дойтен. – Может, удастся в Граброк заглянуть?
– Вряд ли, – замотал головой Тусус. – Райди при мне передал послание Клоксу. Прилетел голубь со Священного Двора. Вас ждут в Тимпале.
– А сам? – вздохнул Дойтен и улыбнулся Доре, которая водрузила на стол бутыль ашарского и умчалась с пустыми тарелками, оставив все тот же медовый аромат.
– Через недели две, – улыбнулся Тусус. – Как только рана совсем затянется, так и отправлюсь вслед за вами. Да, отец просил, чтобы я пошел с эдхарским обозом. Хотя бы до сиуинского тракта присматривал за Дорой. Вот ведь, втемяшила себе в голову… Эдхарский мост… Он и вправду так хорош?
– Он восхитителен, – прошептал Мадр. – Это все?
– Наверное, – пожал плечами Тусус. – Да, Клокс просил меня, чтобы я присматривал за Дорой, Драхтом и Мичаном хотя бы эти последние дни. И особенно, когда придет обоз из Приюта Окаянных. Мы ждем его со дня на день. Ну а потом присматривать будет Типур. Он здорово изменился в последние дни.
– Да, – вдохнул Дойтен. – Мне тоже так показалось, хотя вот Дора считает, что люди не меняются.
– Они взрослеют, – засмеялась Дора, которая принесла еще одну бутыль вина. – Сничта просила, чтобы вы не очень налегали. Ее запасы на исходе.

Через час, едва Клокс успел стянуть судейскую мантию, небольшой отряд уже выезжал из Дрохайта. На плавучем мосту выделялись срубленные взамен сожженных новые плывуны. Можно было бы сократить дорогу, но по голому льду да без угольных подков путешествие могло бы оказаться слишком веселым. Но когда отряд отдалился от Дрохайта на лигу, небо потемнело, принесло тепло и вместе с теплом начало осыпать дорогу, лед и мерзлую топь пушистым снегом. К полудню или позже отряд достиг мыса, с которого Дойтен увидел впервые Дрохайт. Усмиритель обернулся, прищурился и попытался разглядеть в снежном месиве что-то, что обещала ему Ийле. Но не смог разглядеть не только ее башню, но и сам город.
Снег валил не переставая весь путь, который занял более двух недель, хотя вроде бы и не было короче дороги, и желанный Граброк остался далеко в стороне, что весьма расстроило Дойтена, тем более что спешка оказалась напрасной, никто их к Священному Двору особенно не торопил. Уже в Тимпале Клокс отправился с отчетом к старшему сэгату, которому рассказал далеко не все о происшедшем, а потом в книгохранилище, чтобы пошелестеть древними свитками да составить отчеты о дознании, а Мадр и Дойтен как обычно окунулись в тимпальскую суету, в которой им приходилось быть и стражниками, и наставниками молодых лоботрясов, и караульными у главного храма, но – самое главное – завсегдатаями самого известного тимпальского трактира. Туда за ними еще через месяц и прибежал молодой стражник, чтобы робко сообщить, что сам судья Клокс требует их к себе незамедлительно.
– Именно так и сказал? – строго спросил Мадр, продолжая держать в руке кубок, из которого он так и не успел отпить ни глотка.
– Сказал… – посыльный зажмурился и выпалил, – чтобы вы брали ноги в руки и рысью неслись к нему. Кто-то приехал из Дрохайта.
– Интересно, как он это представляет, – покачал головой Дойтен, ухватывая себя за колени, но выпивку вслед за Мадром решил отложить.
В каморке при книгохранилище, где Клокс обитал последние недели, сидел Тусус. Увидев напарников, он вскочил с места, показав, что успел за прошедший месяц избавиться от хромоты, и тут же утонул в их объятиях. Вроде бы и знакомы почти не были, а показалось Дойтену, что он встретил родного человека.
– Ну, хватит обниматься, – прогудел Клокс, растирая мешки под глазами. – Ему еще устраиваться, я уже отправил посыльного к караульному старшине, без места сын Байрела не останется. Лучше послушайте, друзья мои, что он вам расскажет.
– Да чего уж там рассказывать, – сразу помрачнел Тусус, успевший за прошедший месяц обрасти небольшой бородкой, но опустился на место и начал недлинное повествование.
Никаких особых происшествий в Дрохайте больше не было. Уже через пару дней после отбытия храмовых старателей начали прибывать обозы, с ними купцы и скупщики и прочий торговый люд, которые радовались благополучному началу путины, не забывая проклянуть наваливший снег, через который пришлось пробиваться чуть ли не с лопатами и скребками. Прибыл и обоз из Приюта Окаянных. За главного там был Синай – приметный приказчик с седой головой и бородой, но с черными усами. В обозе имелись четыре подводы, за которыми присматривали четыре охранника на снокских лошадках. Судя по всему или из тех же черных егерей или из бывалых охотников с запада Тэра. Этот Синай в один день обставил все дела, переговорил с глазу на глаз с Байрелом, вроде бы сделал ему новый заказ, закупился и свежей рыбой, и копченой, и соленой, и даже прихватил несколько кип кож у соседей Лэна с его поганого острова. Ни с Драхтом, ни с Мичаном, ни с Дорой, ни еще с кем-то Синай не разговаривал, хотя в трактире видел всех троих. На воротах стража осматривала его подводы чуть пристальнее чем прочие. Ничего и никого не нашли.
– Это все? – спросил Мадр.
– Нет, – продолжил повествование Тусус. – Еще через неделю сразу два обоза выходили в сторону Эайда через Блатану. Отец договорился, что они возьмут с собой Дору и меня. От Эайда до Эдхара каких-то пять сотен лиг, купцы обещали пристроить к кому-нибудь девчонку. Меня взяли до Граброка, от него я уж по хоженому тракту и сам бы добрался до Тимпала, так и случилось на самом деле. Вот только Дору я не уберег
– Как это? – похолодел Дойтен.
– Да уж половину пути прошли до Граброка, – вздохнул Тусус. – Снег, конечно, валил, но хоть мороза не было. Потеплело. Она всю дорогу передо мной сидела, ну, на подводе, которая впереди ехала. Так и не отдала никому свой мешок да эту… как ее. Циновку, с которой и приплыла в Дрохайт. Сидела, головой крутила по сторонам. Ну, край-то незнакомый. А уже ночью отошла от костра по нужде, я не стал ей досаждать, девчонка все же, неудобно, ну и…
– Ну и? – повторил Мадр.
– Волк, – выдохнул Тусус. – Огромный, судя по следам. Разорвал девчонку. Мы только и услышали рык и визг ее. Там дело-то на три секунды было. Пока добежали, факелы запалили, только и нашли – обрывки одежды, лохмотья от циновки ее, да… куски плоти. Ошметки, можно сказать. Весь снег был в крови. И волчьи следы. Огромные. Обозники испугались, сразу к лошадям, а я пошел по следам. Но далеко не пробрался, завяз в чаще. Там кустарник непролазный, ничего не видно. К тому же уже ночью опять пошел снег. Впервые за неделю. И ни следов, ничего. Я всю ночь там бродил, глотку надрывал. Пока не рассвело. Ничего и никого не нашел. Там чащи чуть ли не до Рэмхайнских гор.
– Вот как… – выдохнул Дойтен, стиснув ладонями виски.
– Твою же мать, – покачал головой Мадр.
– Я сейчас умру, – закатился в визгливом хохотке Клокс. – Точно умру. Ну, девка… Ну выдала!
– Ты свихнулся или как? – нахмурился Дойтен.
– Пожалуй, что или как, – утер слезы Клокс. – Хотя немудрено и свихнуться. Ты что, забыл одно с другим складывать? А чучело волка из каморки Райди тоже забыл? А бычий пузырь с кровью и мясо, что пропали с кухни? Насадила нас всех Дора на вертел и пропекла как следует. Даже и не сомневайтесь.
– Подожди! – вскочил с места Дойтен, не обращая внимания на разинувшего от изумления рот Тусуса. – То есть, ты хочешь сказать, что ее никто там не сожрал? Что она дождалась подходящего места, дождалась снегопада и устроила представление для обозников и Тусуса?
– Точно так, – кивнул Клокс и подмигнул Тусусу. – Ты бы рот закрыл, приятель. А то при нашей службе так и будешь ходить с открытым ртом.
– Подождите, – замахал руками Мадр. – Правильно ли я понимаю, что Дора, которая прибыла в Дрохайт с драной циновкой, несла в ней два меча? Что именно она устроила два тайника, где и хранила их на тот случай, если за ней будет охота? Так-так… Возможно, охота была уже давно, но она отрывалась от преследователей. Затем она убила нюхача и показала тайник, избавившись от одного из мечей. Переждала всю эту кутерьму, не купилась на прибытие обоза Синая и отправилась любоваться на Эдхарский мост. Однако в пути представила себя погибшей и пошла в сторону Стеблей? Ну, или еще куда. Не слишком ли все это сложно для сопливой девчонки? Не слишком ли она умела и смела? Да демон меня раздери! Не слишком ли она мала!?
– Угу, – буркнул Дойтен. – Я уж не говорю о том, что мы искали не девчонку.
– А ведь это самая главная запинка, – согласился Клокс. – А вот все остальное – сходится. Это вы месяц в трактире порты просиживали, а я тут пергаментами шелестел, да списывался с разными приходами. Много интересного для себя открыл. И вот что выходит. Мальчишка Тис, которого не нашли в той деревне Лиственнице, подсчитывая его убитых односельчан, пригрелся у кузнеца Фомха года за два до тех событий. Откуда взялся – никто не знает. Малолеток ведь, и не спросишь. А еще за два года до этого у Фомха была жена, которая умерла от какого-то недуга. И ее как раз звали Дорой.
– И о чем это говорит? – нахмурился Дойтен.
– Пока ни о чем, – хмыкнул Клокс. – Разве только о почтении, которое его приемыш оказал погибшему кузнецу. Теперь слушайте дальше. Помните намеки Ийле? Нашел я, что такое эта самая редкая травка под именем закатника пятнистого. Травка и в самом деле редкая, даже там, где ее только и можно найти – в Бейнском лесу. Однако применения у нее никакого нет, поскольку скотина ее не ест, и сама она ни под снадобье, ни под яд какой – не годится. Потому как свойство у нее поганое. Если ее принимать по листочку в два-три дня, или в неделю, тут неясно, да даже случайно в рот отправить вместе с кислицей, то кожа твоя покроется пятнами, что от конопушек не отличишь, а волосы покраснеют. Причем вместе с корнями.
– Мать моя, – вытаращил глаза Дойтен. – А почему свойство это поганое?
– Потому что вместе с конопушками придет к тебе невыносимый зуд, – объяснил Клокс. – И пока ты не избавишься от этого окраса, а уйдет на это с неделю, будешь так чесаться, что сдерешь с себя кожу. Некоторые, судя по описанию, гибли, не зная, как избавиться от зуда.
– И как же избавиться? – скривил губы Мадр.
– Вижу, ты догадался, – кивнул Клокс. – Нужно мазать кожу медом. Об этом, кстати, я всего лишь в одном древнем лечебнике нашел. Но там же написано, что совсем избавиться от зуда невозможно, и даже смазав такого больного медом, следует связать ему руки.
– С ума сойти… – прошептал Тусус.
– И еще одно свойство у нее есть, – продолжил Клокс. – Боль она снимает. Хотя, думаю, скорее отвлекает от боли, если человек страдает тяжким недугом или мучается от ран.
– Дороговато избавление обходится, – прошептал Дойтен. – А ведь было в ней что-то такое. Надрыв какой-то. И глазищи ее… Ну точно, как у Фуара. Только причина у тех зрачков была другая.
– Именно так, – кивнул Клокс. – Девка-то, выходит, из хорошей стали отлита. Обставила не только Алаин, но и всех прочих. Даже Ийле, судя по всему, не сразу догадалась.
– Нет, – вскочил Мадр. – Ясно же было сказано! И не только в том донесении, но и моими собственными устами, что это был парень именем Тис! При чем тут девка?
– Не знаю, – пожал плечами Клокс. – Вот увижу Брайдема, может, и разговорю его относительно того, кто к нему придет в Стебли – Дора или Тис. Кто его знает, может она с самого начала была Дорой, а прикидывалась Тисом, чтобы этот бедолага кузнец Фомх чего не заподозрил. Хотя… в семь лет? Не сходится что-то… Может, колдовство? Но это же Дрохайт!
– Какая теперь уже разница? – опустился на место Дойтен и смахнул пот со лба. – Хотел бы я пожелать ей или ему удачи. А что, насчет Дрохайта ничего нет в книгохранилище? Насчет ножа Дайреда? Насчет чудовищ?
– Нет, – вздохнул Клокс. – Но зато я узнал, что есть тут сундуки, к которым нет доступа даже у меня. И я даже не уверен, что сам Ата знает, что написано в хранящихся там пергаментах.
– Это точно, – пробурчал Дойтен. – У меня вот до сих пор его слова из башки никак не выветрятся. Ну о том, что надевая древний доспех, следует помнить, что броня его может оказаться крепка там, где защита не нужна. А там, где нужна, заостренные шипы, повернутые внутрь. Что это все-таки значит, демон меня раздери? А? Мадр? Или это ты сам придумал?
– Не сам, – вздохнул Мадр. – Но тоже ломаю голову. Враг ты или не враг. Человек или зверь какой – зачем шипы, повернутые внутрь, ума не приложу. Может, это какое-то инословие?
– Чего ты сказал? – наморщил лоб Дойтен. – Инословие?
– Тебе послышалось, – отмахнулся Мадр.
– Ты чего окаменел, Тусус? – нарушил повисшее молчание Клокс. – Можешь успокоить свое сердце, ни в чем ты не виноват. Думаю, что и заснеженный лес для такой бедовой девчонки не помеха.
– Я вот о чем думаю, – медленно проговорил Тусус. – Мало ли, вдруг вам придется вновь нагрянуть в Дрохайт или мать моя или отец заглянут в Тимпал, да еще и Типура возьмут с собой. Вы не рассказывайте эту историю. Если Типур узнает, что Дора на самом деле не Дора, а… какой-то парень, то… может ведь и руки на себя наложить.
– Могила, – пообещал Клокс.
– Ни слова, – поклялся Дойтен.
– Ни полслова, – с трудом сдержал смешок Мадр. – Подожди, Клокс. Это все, что тебе попалось?
– Не только, – вдруг стал серьезным Клокс. – Эти два события, что связываются с Тисом или Дорой, ну, я говорю о массовой резне – они ведь случались и раньше. Просто как-то мимо прошли.
– Гар мимо не прошел, – помрачнел Мадр.
– Гар – это другое, – покачал головой Клокс. – Но я нарыл еще три похожих случая. Через год после беды в Гаре случилось массовое убийство в деревне Кин Клойч под Сиочаной.
– Что? – нахмурился Дойтен. – Опять перерезанные глотки?
– Не знаю, – задумался Клокс. – Деревня была сожжена вместе с жителями. Никто не уцелел, глотки у обугленных трупов никто не рассматривал. Но одна большая семья была выведена и запытана насмерть в одном из оврагов. Как раз возле старого алтаря Дайреда.
– Запытана? – напрягся Мадр.
– Именно так, – кивнул Клокс. – Их закапывали по пояс в землю и резали живыми. Жгли, кололи, душили. Кто это сделал и что послужило тому причиной – до сих пор неизвестно.
– Святые угодники, – прошептал Дойтен. – Прости, Клокс, я помню, что это твоя присказка.
– А годом позднее затонуло судно на стремнине Курсы, – продолжил Клокс. – На большой глубине. На стрелке, при впадении в Курсу Триуса у городишки Туара. Не море, конечно, а все одно – себе дороже встанет поднимать. Да и давно уже это случилось.
– Уголь перевозили что ли? – нахмурился Дойтен.
– Людей, – ответил Клокс. – Полный трюм. Самый конец лета был. Так что трюм был забит мисканами. Корабль шел из Фионы в Амхайн, вез забойщиков на замену уставшим. Но дальше Туара корабль не поднялся. Затонул. Его, кстати, и поднимать потому не стали. Кому охота трюм со вспухшими мертвецами растаскивать? Да и кораблик был так себе…
– А в чем странность-то? – не понял Дойтен. – Мало ли?
– Восемь человек были найдены, – ответил Клокс. – Команда. Выловлены из воды. И всё.
– Восемь? – не понял Дойтен. – И что с того?
– Они были выловлены частями, – объяснил Клокс. – Порублены на куски.
– А третий случай? – спросил Мадр.
– Четыре года назад, – ответил Клокс. – Мы как раз с тобой ехали в Дрохайт, чтобы разобраться с делом имни. Навигация началась на Курсе, хотя льда в том году не было, и первое же судно, что пристало к Бейнской заветри, есть там одна деревенька на Лысом холме, не обнаружило никого. Вся деревня и кузница неподалеку были сожжены. Жители – перебиты. Больше ста пятидесяти костяков нашли тэрские стражники. Но, как водится, опоздали, тлен не пощадил плоть погибших. Хотя две вещи они установили с точностью. Люди были порублены и погибших было больше, чем жителей деревни, на три с лишним десятка человек.
– Я помню это донесение, – сказал Мадр. – Весь излишек трупов образовался возле кузницы. Думаешь, везде отметился нож Дайреда?
– Не знаю, – задумался Клокс. – Дело вообще мутное. Ничего о нем неизвестно.
– Значит так, – принялся загибать пальцы Дойтен. – Вы уж не обижайтесь, я все в одну кучу свалю. Полторы тысячи лет назад случился первый обряд в Нечи.
– Первый известный нам обряд, – уточнил Мадр.
– Хорошо, – кивнул Дойтен. – Двенадцать лет назад – Гар. Хотя такой резни не было. Через год – эта деревня Кин Клойч. Там и пожарище, и резня, даже если считать ею пытки. Еще через год – эта ерунда на Курсе. Честно сказать, боюсь, что мисканцы утопли не просто так. Не удивлюсь, если порезаны и порублены до одного и так свалены в трюм. Потом четыре года назад эта ерунда на Бейнской заветри. И вот – угольный поселок. Где следующая беда?
– Я не провидец, – покачал головой Клокс.
– Подгорает как будто что-то, – подал тихий голос Тусус. – Полторы тысячи лет назад – один случай, а за последние двенадцать – пять. Что это все значит?
Ему никто не ответил.

Зима уже подходила к середине, когда на горном плато, как раз на краю пропасти, за которой высилась залепленная навалившим снегом проклятая крепость Стебли, появился всадник с уже заживающим от обморожения лицом. Приблизившись к узкому каменному пути, что вился по столь же узкой каменной гряде ко входу в крепость, он мгновение вглядывался в безмолвные башни крепости, затем развернулся к занесенной снегом, стоявшей тут же, у начала пути избе, спрыгнул с лошади и постучал кулаком в низкую дверь. Вскоре на пороге появился заспанный клыкастый. Увидев гостя, он переменился в лице и попытался было захлопнуть дверь, но гость удержал ее и нехорошо засмеялся:
– Ты удивляешь меня, Дуруп. Неужели ты думаешь, что эта дверь меня остановит? Кто еще в доме?
– Гирек и хозяин – Тид, – проблеял Дуруп. – Старик-сторож. Присматривает за постройкой. Что у тебя с лицом, Дейк?
– Уснул у костра, – ответил гость. – Я смотрю, сестричка моя никак не угомонится? Вовсе обезумела? Как вы должны были его убить?
– Из самострела, – поморщился Дуруп. – Если, конечно, он проскочит. А так-то связать и доставить к Алаин. Но она согласна была бы и на мертвого.
– Выходит, в обозе его не было? – спросил Дейк.
– Нет, – замотал головой Дуруп. – Кули с рыбой маленькие, их тут перегружали на лошадей с подвод. Не было там мальчишки.
– Ясно, – кивнул Дейк. – А ну-ка, зови сюда Гирека. Да чтоб в полной выкладке. Где лошади?
– В пристройке, – задрожал Дуруп.
– Сделай так, чтобы в дом вам возвращаться не пришлось, – посоветовал Дейк. – И не трясись. Не будешь дурить, останешься жив. И скажи этому хозяину, чтобы не высовывался, если жить хочет, пока не уедем. Быстро!
– Понял! – скрылся в темных сенях клыкастый.
Не прошло и пары минут, как на крыльце показались оба. Гирек, хотя и выглядел побледневшим, спокойно кивнул Дейку, обогнул дом и через еще пару минут вывел двух оседланных лошадей. Дуруп все это время маялся на крыльце.
– Как сумел так быстро управиться? – спросил Дейк.
– Дед помог, – неохотно ответил Гирек. – Из дома есть проход в пристройку. Он понятливый, не высунется, пока мы не уедем.
– Я, смотрю, ты тоже понятливый, – кивнул Дейк и, развернувшись, ударил Дурупа кулаком в лицо. Тот рухнул без чувств, едва не вышибив головой дверь. Из сломанного носа поползла кровь.
– Зачем? – хмуро спросил Гирек.
– Хочешь избавиться от лишних ушей, бей в нос, – хохотнул Дейк.
– Мои уши, выходит, не лишние? – буркнул Гирек.
– Нет, – покачал головой Дейк. – Но не ты будешь слушать ими.
– А кт… – попытался спросить Гирек, но вдруг замер, изогнулся, выпучил глаза и, странно удлинившись ростом, прошипел. – Что собираешься делать, Дейк.
– Даже не знаю, – преклонил колено перед Гиреком гость. – Он жив?
– Да, – кивнул Гирек. – Будь он мертв, я бы почувствовал.
– Что его скрывает? – спросил Дейк.
– И этого я тоже пока не знаю, – ответил Гирек. – Хотя по-настоящему удивлен. Но это не так уж важно. В этой земле много драгоценных вещиц.
– Если бы в земле… – поморщился Дейк. – Я хочу убрать этих недоумков отсюда. Не знаю, удастся ли образумить мою сестричку, она, похоже, закусила удила, но Тис должен оказаться в Стеблях. А там как пойдет.
– Ты думаешь, этот росток будет плодоносить по замыслу Олса? – спросил Гирек.
– Не знаю, – признался Дейк. – Да и не все замыслы мне известны. И не все ростки. Не все ли равно? Главное, что он должен оказаться в Стеблях. Я делаю то, что мне поручено. Тем более, что он почти добрался сюда. Думаю, он где-то неподалеку. Выжидает.
– Он знает? – спросил Гирек.
– Вряд ли, – задумался Дейк. – Когда его родители были убиты, ему не было и шести лет. Маловато для того, чтобы уяснить что-то. Да и что он может знать? Даже я мало что знаю о нем.
– Он удивил тебя, – понял Гирек. – И похоже, что раздосадовал.
– Не без этого, – признался Дейк. – Я так и не узнал, под какой личиной он скрывался в Дрохайте. Можно было опросить мешочников, но я не хотел облегчать себе задачу, и просчитался. Хотя, думаю, это и к лучшему. В любом случае, я позабавился. Но склонен думать, что Тису на удивление повезло. Даже с учетом того, что я знаю, кто его мать и кто его отец, он всего лишь ребенок… Впрочем везение следует оценивать в конце жизни, а не в самом ее начале. Я не слишком болтлив?
– Терпимо, – скривил губы в улыбке Гирек.
– Когда я снова смогу говорить с тобой, Тогхай?
– Не скоро, – ответил Гирек. – Но, возможно, ты увидишь меня во плоти. Запомни главное и передай это Олсу – больше не нужно поить меня кровью. У вас много работы, которая потребует нескольких лет труда, я тоже буду ею занят, не отвлекайте меня. И не нужно опекать Стебли. Закваска брошена. Следует оставить ее в тепле. Если же Алаин хочет сломать себе шею, пусть попробует. Не сдерживай ее. Чем сильнее она старается, тем больше веры нашему семени. Если же она добьется своего, значит, мы поставили не на того.
– И что же? – спросил Дейк. – Есть и другие?
– Ты не спрашивал, я не слышал, – засмеялся Гирек.
– Я тебя понял, – склонил голову Дейк.
– За что! – очнулся, задергался, заскулил, тыкаясь сломанным носом в снег, Дуруп.
– Случайно, – улыбнулся, поднимаясь, Дейк. – Не огорчайся, жив же пока.
– Все? – прохрипел, уменьшившись ростом, Гирек. – Что это было?
– Не скажу, чтобы ты не загордился, – запрыгнул в седло Дейк. – Следуйте за мной… воины.
Вскоре они скрылись в пелене снега, который вновь начал падать, заваливая и лес в ближайшем распадке, и скалы, и крепость, и дорогу, и вершины гор над крепостью или за нею. Только пропасть, что отделяла крепость от небольшой избы, нельзя было завалить. Она была слишком глубока. К тому же где-то на самом дне ее шумела незамерзающая река.

Через час после того, как троица скрылась, снегопад слегка ослаб, и из дома вышел ссутулившийся от прожитых лет, но еще крепкий старик, который выудил из сеней деревянную лопату и стал разгребать снег, чтобы можно было подойти к дороге, ведущей к крепостным воротам. Уже в сумерках, порядком утомившись, он сунул лопату обратно в сени, вынес из дома масляную лампу и дважды повел ею из стороны в сторону. Через мгновение над центральной башней крепости неразличимый фонарщик повторил то же самое движение. Старик кивнул сам себе, пробормотал что-то и ушел спать. Исключая недолгий сигнал, ни единого огня не блеснуло со стороны Стеблей. Крепость погрузилась во тьму беззвучно и безсветно, как и в любой другой день.
На следующее утро старик вышел из дома снова, и снова принялся разгребать снег, пока не очистил площадку перед домом, а так же перед пристройкой, внутри которой переступала с ноги на ногу и всхрапывала кое-какая сберегаемая им живность, и даже выскоблил ото льда и снега деревянную скамью под крохотными окнами. Как раз тогда, когда он сидел на этой скамье и глотал горячий ореховый отвар, наливая его из медного чайника в один из двух стоявших рядом с ним кубков, со стороны леса появился человек и пошел вдоль пропасти к избе.
Он был как будто закутан в белую простыню, поэтому долгое время оставался незаметным, но старик явно знал о его приближении, потому что, не оборачиваясь в его сторону, наполнил второй кубок отваром в тот самый миг, когда незнакомец подошел почти вплотную.
– Вот, – протянул кубок с горячим гостю старик и только тогда бросил на него взгляд. Перед ним был мальчишка лет десяти, хотя по тому, как он молчал и двигался, ему можно было бы дать куда больше. Но по лицу и силуэту ему было не больше десяти. Черные волосы его были спутаны, но лицо оставалось чистым, хотя и исхудавшим. Длинный и острый нос на этом лице, пожалуй, мог бы вызвать усмешку, так же, как и темные брови, сходящиеся над ним домиком, но всякая усмешка оборвалась бы, стоило ее обладателю наткнуться на взгляд темных, слишком темных глаз. Впрочем, он щурился.
– Спасибо, господин … – замер мальчишка.
– Сторож я, – замешкавшись на миг, вымолвил все же старик. – Присматриваю за этим домиком. И любуюсь на башни на той стороне пропасти. Как тебе Стебли? Неприступная крепость. Одна из последних.
– Предыдущие тоже были неприступными? – спросил мальчишка, присаживаясь рядом. – Неприступных крепостей не бывает. И эта – не исключение. Ее штурмовать нужно с утра. Пока солнце слепит защитников. Сторож – это имя?
– Меня зовут Тидом, – проговорил старик, косясь на мальчишку, который стал снимать с себя самодельное белое одеяние.
– Буду знать, – кивнул мальчишка, не поворачиваясь в сторону старика и поправляя на слежавшейся, судя по всему давно не стиранной одежде пояс, на котором висел тонкий меч в простеньких ножнах и небольшой нож с белой резной рукоятью из моржового клыка. – Как тут живется?
– Не жалуюсь, – ответил старик и мотнул головой в сторону леса. – А тебе? В берлоге на второй опушке прятался? Хорошо укрылся, я ходил в лес, думал, что ты ушел… А если бы медведь лег в нее?
– Медведи с осени ложатся, – пожал плечами мальчишка. – Да и лежку медвежью от пустого логова отличить не сложно. Хотя, встретить гостя я был готов. И отнорок, чтобы уйти, приготовил. А в четверти лиги есть большая барсучья нора. Ты ведь убил зверя?
– Спина, – вздохнул старик. – Понадобился барсучий жир. Ты охотник?
– Нет, – мотнул головой мальчишка. – Я… жил с охотником. Хотя он не охотился. А ты наставник из этой крепости?
– Нет, – ответил старик. – Просто сторож. Ты учиться пришел? Почему так поздно? Даже если эти мерзавцы ждали тебя, и тебе пришлось дожидаться, когда они уберутся, ты все равно опоздал.
– Путь был долгим, – объяснил мальчишка. – Да и не учиться я сюда пришел. Так что опоздать никак не мог.
– А зачем? – с недоумением посмотрел на мальчишку старик.
– Передохнуть, – ответил мальчишка и добавил после минутной паузы. – Может быть, попросить совета. Или помощи.
– Тогда ты не ошибся, – кивнул старик. – Хотя, учиться тоже полезно. Я б еще поучился, будь я… помоложе. Если хочешь, можешь зайти в дом, я разогрею воду. Даже помогу постирать одежду. Если не хочешь, можешь попробовать пройти в крепость. Не пугайся, если не получится. Сразу – мало у кого получается. Для того я и здесь. Некоторые тут неделями живут. До крепости трудно дойти.
– Я дойду, – прошептал мальчишка. – Гантанас там?
– Да… – невольно вымолвил старик, нахмурился, как будто досадуя на собственную оплошность, и прошептал. – Но я не чувствую твоего таланта.
– А те, у кого нет таланта, помощи не дождутся? – спросил мальчишка.
– Зачем им помощь тех, кто в крепости? – спросил Тид. – Им будет достаточно и моей помощи. Обычные дети не смогут дойти до крепости Если у тебя нет таланта, тебе не на что будет опереться.
– Вот и посмотрим, – хмуро буркнул Тис.
Он наклонился, сбросил сапог, задрал пропитанную потом и грязью штанину и стал разматывать тряпицу на голени, пока под нею не показался браслет, собранный из кривых клыков какой-то твари. Сняв его, мальчишка спрятал браслет в суму.
– Все равно не чувствую, – подал голос Тид.
– А может это и есть талант? – натянуто улыбнулся мальчишка. – Чтобы ты не чувствовал?
– Это испытание, – напомнил старик. – Трудное испытание. У тебя достаточно сил?
– Откуда я могу знать? – удивился мальчишка. – Узнаю у ворот.
– Ты нездоров, – нахмурился старик. – У тебя то ли жар, то ли лихорадка. Что за боль тебя сжигает?
– Это не заразно, – прошептал мальчишка, поднялся на дрожаших ногах и направился к узкому пути через пропасть. Он обернулся уже у самого края и крикнул:
– Прости, я давно не говорил ни с кем просто так. Меня зовут Тисом.

Часть вторая. Приют Окаянных

Глава одиннадцатая. Трое

Брайдем, забыв про свои седины, ломоту в костях и старых ранах, наблюдал за тремя подружками до середины зимы. К счастью, они сами облегчили ему задачу, сдружившись за месяц-полтора и превратившись если не в одно существо, то уж во всяком случае, как заметила лекарка и повариха Хила, в трехголовое чудовище, пусть и весьма симпатичное на вид. Или же в тройку необъезженных лошадок, запряженных в одну тележку, которая из-за их резвости разлетелась вдребезги, оставив лишь невидимую упряжь, что продолжала связывать непокорных в одно целое. Нет, в часы занятий все трое – и Гаота, и Йора, и Дина сидели в классах или потели в зале под присмотром прекрасной Пайсины, но в перерывах, а уж тем более в свободные дни, когда случалась лишь пара занятий, а то и вовсе ни одного, за ними нужен был глаз да глаз. Но самое главное, на поясе каждой из них болтался, позвякивая и цепляясь ножнами за все, за что только можно и нельзя было цепляться, меч, и именно это обстоятельство не давало Брайдему покоя. Стоило ему закрыть глаза, как он тут же начинал видеть картины отрубленных голов и конечностей в доме учеников или в трапезной или еще где, после чего неизменно задумывался о том, что если он не может управиться с тремя разбойницами в их десять полных годков каждой, то что он будет делать через год или через два? Небесные покровители, а ведь эти малолетки и на свет-то появились вот только что, всего лишь через два года после того, как он – Брайдем, впервые оказался на краю Козлиной пропасти, пригляделся к затянутым пеленой древности башням и попытался пройти в неприступный замок Стебли. Куда время девается? Может, именно поэтому они и спешат все успеть, неугомонные?
Этим утром он выглянул в окно, порадовался тому, что мороз ослаб, посетовал, что опять валит снег и, пожалуй, снова придется браться за лопаты, а сгребать его уже некуда, а между тем торчащая посреди площади гранитная ваза снова едва видна. Посмотрел на облепленные тем же снегом часы на срединной башне, с трудом разглядел в утреннем сумраке, что до завтрака еще целый час, хотя можно было и не напрягаться, к завтраку небо как раз и светлело, и вдруг заметил цепочку следов, выходящих из дома учеников и исчезающих за хозяйством Орианта. Несколько секунд смотритель приюта вглядывался в проложенную через сугробы едва различимую тропку, а затем начал судорожно натягивать порты и искать под кроватью валенцы. Предчувствие Брайдема никогда не обманывало, тем более, что одним из предметов, которые он преподавал ученикам, как раз и было прорицание и ясновидение. Однако предвидеть, что именно может выкинуть темноволосая троица, было никому не под силу, поэтому следовало ожидать худшего. Разве в такую рань и в такую погоду мог кто-нибудь выбрался из теплой постели с добрыми целями? Месяц назад можно было сослаться на утреннюю пробежку тех же учеников с неугомонной Пайсиной, но с началом морозов Гантанас уличные пробежки запретил, да и не очень-то пробежишь через тот же лес Орианта, где снегу намело в два человеческих роста, не хватало еще в Снежную пропасть свалиться. А что если они как раз и решили ее исследовать, пока туда падать мягко? Ну вот что ты будешь с ними делать?
Не прошло и нескольких минут, как Брайдем, досадуя на без сомнений сладко спящую старосту первого и пока единственного набора учеников Сиону, которая и должна была присматривать за озорницами, уже пробивался через сугробы к свежей тропке.
След огибал занесенный вместе с крышей сарай Орианта и поворачивал к конюшне. Настроение Брайдема немного улучшилось, потому как конюшня была куда как менее опасным приключением, чем выход из крепости через Орлиные или Тайные ворота, которые хотя и были заперты, но кто их знает этих малолеток, на что они вообще способны? Еще через несколько шагов Брайдем к собственному удовольствию разглядел кузнеца Габа, который усердно махал лопатой, пробивая тропу от Кузнечной башни через всю крепостную площадь к Водяной башне. С той стороны, ему навстречу, кажется, то же самое проделывал мастер Уинер, снег во всяком случае над снежной целиной взлетал, и это значило не только то, что жизнь Приюта Окаянных продолжается несмотря ни на какие капризы природы, но и то, что выбраться за пределы крепости девчонки не могли. Хотя, как уже успел разузнать Брайдем, к лестницам и сложенным у дровяного сарая ремонтным лесам Уинера они успели присмотреться. Впрочем, те самые лестницы теперь тоже были занесены снегом, поднять их и приставить к стене оказалось бы нелегкой задачей даже для Брайдема, к тому же мало забраться на тыльную стену крепости, с нее надо еще и спуститься, да и обещанные Юайсу лыжи для ходьбы по глубокому снегу Уинер подготовить не успел, а, значит, и утаскивать у него девчонкам было нечего.
Размышляя об этом, а так же не забывая о том, что милостью той же Гаоты, которая была не только заводилой всех хулиганств в тройке, но и непревзойденной целительницей, его собственное много лет назад покалеченное колено не беспокоило смотрителя приюта уже целый месяц, Брайдем выбрался ко входу в конюшню и остановился в растерянности. Мало того, что прямо под открытым небом перед хозяйством Капаллы попыхивал на небольшой жаровне котелок с чем-то ароматным и, судя по всему, чрезвычайно уместным для зимнего утра, так кроме ладной светловолосой хозяйки, что присматривала за этим варевом, поблизости от нее, заливаясь хохотом и, возможно, отпуская не самые приличные шуточки, шустрили с лопатами все три малолетние девицы, не позволяя сохранять лицо седому наставнику колдовства Грану, который скорее всего появился перед конюшней не только для того, чтобы облегчить зимнюю участь ее правительницы, но и чтобы проявить собственную симпатию к последней. «Вот ведь, проныра!» – скривил губы Брайдем, который и сам был не прочь посодействовать в мелких и не слишком мелких хлопотах Капалле даже за одну лишь ее улыбку, но явиться к ее заведению с лопатой все же не догадался. Площадь перед конюшней, обратившись снежными стенами в рост человека по ее краям, была уже очищена, и теперь девчонки вместе с Граном врезались в снежную целину перед скотным двором, явно намереваясь пробиться к постирочной, половину дороги к которой еще с утра пораньше успел расчистить кузнец Габ. Брайдем окинул взглядом занесенную снегом тыльную крепостную стену с двумя башнями и двумя воротами, попытался разглядеть в снежном месиве вершины Срединного Рэмхайнского хребта, снова посмотрел на неразлучную троицу и озадаченно хмыкнул. То, что девчонки затеяли хулиганство, он не сомневался, но с какой именно стороны следовало ждать их очередную шалость, понять было невозможно.
– Брайдем! – окликнул смотрителя приюта Гран, освобождая от снежного наноса вход в скотный двор. – Какими судьбами? Не ты ли говорил, что свободный день для тебя единственная возможность отоспаться? И где твоя лопата? Что тебя подняло в такую рань?
– Не что, а кто, – проворчал себе под нос Брайдем, но улыбку на лицо натянул и даже помахал рукой и Грану, и трем его помощницам.
Нет, до лопаты дело, конечно, дойдет, но надо бы сначала разобраться что здесь и как, к тому же и до завтрака не так уж далеко. Перебравшись через насыпанный у угла конюшни снежный вал, Брайден кивнул Капалле, которая не замедлила плеснуть горячего варева в один из кубков, и с благодарностью принял из ее рук угощение.
– Держи! С можжевеловой ягодой, медом и дикой сливой, точно как ты любишь!
– Все одно, не для меня заваривала, – с грустью заметил Брайдем, тут же разглядел на лице лошадницы ответную грусть в виде едва различимой паутины морщин в уголках глаз, и отвернулся. Не для того, чтобы приглядывать за девчонками, которые при виде смотрителя приюта стали прыскать в кулаки и придуриваться, присыпая друг друга снегом, а чтобы не столкнуться взглядом с женщиной, которая дала ему отворот лет пять назад. Или же все шесть? Так ведь и не уступила никому. А может, ей и не нужен никто?
– Покоя не дают? – спросила Капалла. – Сомневаешься, что пришли снег чистить? Правильно сомневаешься. Падать они пришли.
– Падать? – удивился Брайдем, с наслаждением прихлебывая сладкий ягодный отвар.
– Именно так, – кивнула Капалла, заправляя за маленькое ухо русую прядь. – Не иначе Юайс и Пайсина уже заклеймили им мозги, будто всякий – что воин, что борец, что фехтовальщик – должны уметь падать. Ну, чтобы не покалечиться и сразу же снова вскочить на ноги. Падать и вставать, падать и вставать. И на траву, и на землю, и на камни.
– Так и есть, – согласился Брайдем. – И меня так учили. Прежде чем учиться твердо стоять на ногах, нужно научиться падать. Только при чем тут твоя конюшня?
– Ну как же? – рассмеялась Капалла. – Надо же с чего-то начинать? Почему бы не попадать в снег? Особенно, пока он мягкий и глубокий. А теперь представь – падать в снег с лошади. Это же мечта. Приключение!
– Ты еще скажи с крепостной стены, – усомнился Брайдем и привычно потер уже здоровое колено. – И как же вы с этой скользкой задумки перешли к уборке снега?
– Пришлось пообещать кое-что, – призналась Капалла. – Не волнуйся, в их шалостях я участвовать не собираюсь. Но вот научить ездить на лошади по-диргски, без седла и стремени посулила. Понятно, что не сегодня и не завтра, но при первом удобном случае.
– Так это? – нахмурился Брайдем. – Дирги-то вроде бы уже лет сто как и седлами, и стременами пользуются? Да и какой смысл-то?
– Насчет смысла не скажу, но одно пообещать и тебе смогу, – спрятала улыбку в уголках губ Капалла. – Дня три они после первого же занятия беспокоить тебя не станут. А может, и неделю. Стонать будут!
– Дожить бы еще до той недели… – пробормотал Брайдем. – Долго ты еще их здесь продержишь?
– Я их не держу, – развела руками Капалла. – Так же как и тебя, и Грана. Обещались до угла скотного расчистить. Могут убегать. Как раз умыться, поболтать о девичьем и на завтрак. Хотя, могла бы и подержать. Снег мягкий, потеплело. Лопатой помахать – в радость. Поваляться в снегу – еще большая радость. Тебя-то что тревожит, Брайдем? Дети они дети и есть.
– Меня многое тревожит, – поморщился Брайдем и покосился на Грана, который уже скоблил лопатой ступени скотного двора. – Я здесь хоть и тринадцатый год, но Приюту-то считай всего полгода. Он, конечно, с детишками словно ожил, но как оно пойдет, никому не известно. Нет, все вроде бы идет как должно, но беспокоят меня вот эти три девицы. Поверь мне на слово, рано или поздно эта шайка шеи себе повывернет! Ты знаешь, чем они заняты?
– Ну, всего я знать не могу, – пожала плечами Капалла, – но слышала, что они ищут тайный ход из крепости. Зря беспокоишься. Они же ведь его ищут не за тем, чтобы уйти. Уходить им некуда, здесь теперь вся их жизнь. Они ищут его, потому что это тайна. Ищут, чтобы найти.
– Ага, – с досадой посмотрел на опустевший кубок Брайдем. – Чтобы найти. А видишь их мечи? Они же их не снимают! Они этими мечами или ноги себе переплетут, или животы вспорют, или…
– Шеи повывернут, – подсказала Капалла, с улыбкой забирая у Брайдема кубок. – Я их, кстати, в конюшню с оружием не пускаю, заставляю снимать. Да и вряд ли та же Пайсина их учит падать с мечом на поясе.
– Не учит, – принял у хозяйки вновь наполненный кубок Брайдем. – Ну так они даже в трапезную без мечей не ходят. А Гантанас собирается и всем прочим оружие раздать. Понятно, что младше этих никого и нет, но что я буду делать? Тут ведь как, если не раздавать никому, то и у этих нужно отнять. А если раздавать всем, то хоть голову в петлю… Гантанас, кажется, уже и сам не рад, что это дело затеял.
– Они взрослые, – вдруг стала серьезной Капалла. – Ты присмотрись к ним. Все взрослые, и вот эти три сопливые девчонки, пусть и самые маленькие почти, а как бы ни взрослее прочих. По пережитому, так уж точно. Мне даже кажется, что эти их шалости что-то вроде рыданий, которые им пришлось когда-то задушить в себе. Вон, они смеются, а мне чудится, что всхлипывают. Я спрашивала у Сионы, она же обходит комнаты по ночам. Девичьи, так уж точно. Они плачут во сне. Все трое. Относись к ним как ко взрослым, и все разрешится само собой.
– И как же мне это поможет? – нахмурился Брайдем.
– Все же на видном месте, – вздохнула Капалла. – У меня что ли меча нет? У тебя? Ты-то отчего его на поясе не таскаешь? Да посмотри хоть на тех же стражников? Крайса и в дозоре меч на себя не навешивает. А Домхан?
– Домхан сам как меч! – пробурчал Брайдем. – Они же все следуют правилам. На службе меч должен быть под рукой. На отдыхе – либо при себе, либо в оружейке. Во избежание соблазнов и случайностей.
– Вот и все! – щелкнула пальцами Капалла. – Либо при себе, либо в оружейке. При себе только на службе. А что за служба у наших учеников, Брайдем? Учеба! А когда она должна быть с оружием? Пара часов в неделю на фехтовании да еще, может, на занятиях с Юайсом? Ну и час рассказок Габа про мечи и доспехи. Этого вполне хватит и для бахвальства, и для хвастовства. Я вот ходила к Уинеру, просила петли заменить на загородках в денниках, расшатались, скрипеть стали, лошади пугаются. А пока он в своих ящиках копался, разглядела у него за сотню старых бронзовых замков в ведре. Он их в масле выдерживает. Вот и решение.
– Какое решение? – не понял Брайдем.
– Вот ведь… – с досадой покачала головой Капалла и с неодобрением посмотрела на пыхтящего в отдалении Грана. – Похоже, за вас не только разжевывать, но и глотать надо. Как вы только в нужнике управляетесь? От чего замки-то? Откуда их столько?
– Ну как же? – удивился Брайдем. – Собрали. Еще лет десять назад, как стали расчищать пожарища, так и собрали. В каждой комнате, считай, валялись. А кое-где десятками. Ну, хотели как-то иначе употребить, но Уинер сказал, что если выдержать в масле, то…
– Это замки от оружейных ящиков, – понизила голос Капалла. – Или от шкафов. Или не помнишь, что мы их из древесной трухи поднимали? Петли на каждом болтались. Им сотни или тысячи лет, но или бронза особенно хороша, или что-то хранило их. Уинер уже на каждый сундук в своей мастерской такой замок приспособил. Ключи ко всем подобрал, а ключи, заметь, все разные. Хотя тому же Уинеру труда не составит любой из этих замков вскрыть, о чем и говорить никому не надо. А теперь представь – равные правила и для стражи, и для учеников, и вместо меча на поясе – ключ на шее. А уж где этот ящик-шкафчик будет стоять – в оружейке, или в той же комнате в доме учеников, это второй вопрос. Только шкафчики эти надо побольше делать, чтобы при случае и доспех туда влез. Думаешь, я не знаю, чем Габ занимается?
– Да секрета особого нет, – задумался Брайдем. – Только ведь трудное это дело с доспехом, они же растут! Только подберешь…
– Подберешь, – кивнула Капалла. – Ты пей-пей, у меня еще много. Если каждый год под два десятка ребятишек подбирать, то все в дело пойдет. Да и что там за доспех – шлемы и наручи? Ну, нагрудник туда же. Главное же – оружие. Ты только представь, если хотя бы тот же Юайс объявит состязание, у кого шкаф для оружия будет лучше? Мол, украсить на свой вкус или отделать как-то. Девчонки ради победы в таком состязании костьми лягут. Да и парни не отстанут. А ты головной боли лишишься.
– Подожди, – сдвинул на лоб шапку, разгреб седые волосы пятерней Брайдем. – И ты думаешь, что вот эта троица, если у них ключи будут на шее, а не мечи на поясах, оставит меня в покое?
– Ну, – Капалла скривила губы, – совсем уж покоя я тебе не обещаю, но если ты их займешь чем-нибудь, то несомненно.
– И чем же их занять? – заинтересовался Брайдем. – Снег чистить? А растает?
– Разве они уже не заняты? – прищурилась Капалла. – Ты же не был удивлен, когда я намекнула на их поиски. Сколько в крепости тайных ходов? Я слышала про один.
– Один и нашли, да и тот держим в тайне, – признался Брайдем. – Ну, наставники знают о нем, вот и ты слышала, да и ученикам станет известно к концу года. Юайс с Гантанасом что-то придумывают там насчет летнего испытания, тем более, что Тайс проверил его уже на всю длину. По этому ходу, правда, можно только выйти из крепости, войти нельзя, если, конечно, гонца не будут ждать в трудном месте помощники из крепости… Но, если верить старым летописям, таких ходов было пять. Причем один… особенный. До конца мы так и не разобрались, но вроде как ведущий в разные места. Наверное, разветвляется. Или с магией что-то такое там… Только ведь дело в том, что мы их можем никогда не найти. Сколько лет уже прошло. Они же и обрушиться могли.
– Крепость не обрушилась, хотя и обгорела и тленом пропиталась, – прошептала Капалла. – Пусть занимаются. Не все, а только эти трое. Пусть пестуют доверенную им тайну. Пусть разгадывают загадки. Пусть ищут. И тот, что вы нашли, и те, что вам не поддались. Приглядывай за ними, подели крепость на части и позволяй обнюхивать угол за углом. Нам же нужны эти тайные ходы?
– Еще бы не нужны! – процедил сквозь зубы Брайдем. – Это же не только спасение при случае, но и опасность! Может их замуровать надо? Или скрыть еще лучше, чем они скрыты? А вдруг они открыты с той стороны каждому?
– Где она – та сторона? – прищурилась Капалла.
– Неизвестно, – развел руками Брайдем. – Это же Рэмхайнские горы! Где угодно! А если они их не найдут?
– Они найдут, – отобрала у Брайдема вновь опустевший кубок Капалла. – Поверь мне. А если не найдут, тогда будут заняты. Но я думаю, что найдут. Ты, конечно, поговори сначала с Гантанасом.
– Ты сейчас на секрет Стеблей намекаешь? – понизил голос Брайдем.
– Просто пусть найдет нужные слова, – кивнула Капалла. – Он ведь так и не раскрыл тайну четырех пределов. Мало ли на что они наткнутся. Самая мощная магия в сердце своем может оказаться хрупкой и податливой. Девчонки должны знать, что одно неверное движение, и крепость будет беззащитна. Или почти беззащитна.
– Эта защита не ослабла за тысячи лет, – заметил Брайдем.
– Всему когда-то приходит конец, – улыбнулась Капалла и закричала, обернувшись к уборщикам. – Хватит на сегодня! В постирочную будет чистить проход тот, кто собирается постираться! Низкий поклон и благодарность за помощь. Лошадки будут рады встретить вас с хлебными корками в любой день. А катание по-диргски сразу, как растает снег. Если, конечно, вы не передумаете. И тебе спасибо, Гран. Я тронута. Ты очень помог мне сегодня. Надеюсь, этот снегопад последний.
– Еще только середина зимы, – пробормотал Гран, улыбнулся, пряча тоску в морщинках, и зашагал по следу, оставленному Брайдемом.
– Господин смотритель, – маленькая Гаота вытянулась, чтобы казаться чуть выше и зажмурилась, чтобы не выдать хитрость, готовую выплеснуться из глаз. – Разрешите нам подняться на среднюю башню!
– Сегодня свободный день, – надула губы остроносая Дина.
– Пожалуйста! – жалобно попросила круглолицая Йора.
– Это… – растерялся от неожиданного обращения Брайдем и обвел глазами всех троих, вспоминая обстоятельства, при которых они оказались в Стеблях. Гаоту-то как раз он сам и вез от самой Черной гряды. Знал бы, что везет самому себе головную боль… привез бы все равно. Даже если бы она и не исцелила ему колено. – Разве мое разрешение требуется? Тем более что свободный день.
– Нас Айран гоняет, – вздохнула Йора. – Кричит, чтобы мы и носа не показывали на крышу.
– Так холодно же! – нашелся Брайдем.
– Сегодня уже не холодно, – замотала головой Гаота. – А мы можем снег почистить на крыше!
– Только этого не хватало, – нахмурился Брайдем, который сам и приказал Домхану, чтобы девчонок на крышу не пускали. – Что вы там забыли?
– В трубу посмотреть хотим! – прошептала Дина.
– В трубу? – с тоской переспросил Брайдем, прикидывая, высоко ли ограждение у угла открытой площадки на средней башне, и не сломают ли негодницы древнее устройство, которое Габ восстановил с большим трудом. – А вы хоть знаете, как с ней обращаться?
– А что там знать-то? – перестала жмуриться Гаота. – Чехол расшнуровать, в снег не класть, повесить на крючок. На стекло не дышать, чтобы не заиндевело. Особо ничего не крутить, только если колесико слева на стойке, чтобы трубу повернуть можно было, да колесико справа, чтобы навести на…
– На четкость, – подсказала Дина.
– Ага, – улыбнулась Гаота. – На четкость! Именно так. Навести на четкость. Габ нам все уже рассказал. Потом все затянуть, накрыть и зашнуровать. Господин смотритель?
– Габ им все рассказал… – с трудом удержался от крепкого словца Брайдем. – Ладно. Зайдите сначала к Домхану, скажите, что я разрешил, но чтобы глаз с вас на крыше кто-нибудь не спускал. А он уж сам передаст стражникам. Только недолго! И чтобы с края башни не свешиваться!
– Мы что, дети, что ли? – обиженно протянула Йора, и Капалла наконец рассмеялась, глядя вслед рванувшей по сугробам к дому учеников троице.
– Не откладывай, Брайдем, – подмигнула она смотрителю. – Иди к Гантанасу. Как раз успеешь переговорить до завтрака.

– Прошло! – задыхаясь, проговорила Гаота, когда вся троица влетела в дом учеников, прошлепала валенцами по ступеням и едва не вышибла дверь, вваливаясь в ставшую им родным домом комнату.
– И что же прошло на этот раз? – прозвучал мрачный голос Сионы.
За спиной озорниц, успевших плюхнуться прямо в верхней одежде на небрежно убранные постели, стояла, как говорил Гантанас, староста начального курса Приюта Окаянных. В ответ на ее появление из-под кровати Гаоты тут же высунулась усатая кошачья морда и угрожающе зашипела.
– Дождь собирается, – пискнула Дина, отчего лицо прекрасной Сионы, которая отличалась умением пусть и не со слишком большим размахом управляться с погодой, пошло розовыми пятнами. – И, кажется, с грозой.
– Ну как же? – лишь на мгновение запнулась Гаота, подхватила и прижала к себе тут же заурчавшего зверя. – Капалла нас не прогнала, дала лопаты, позволила разгрести снег у входа в конюшню и даже кое-что пообещала. И не только разрешила покормить лошадей корками. Правда, это не сейчас, а когда снег растает, но она слово держит. Но что именно – сказать не могу. Секрет!
– А вот врешь! – высунулась из-за спины Сионы ровесница неразлучных подруг Фаола. – Снег они чистили. Не верю. Я слышала. Вы собирались с лошадей в сугробы прыгать!
– Так и собираемся, – натянуто улыбнулась Гаота. – Ну, может, не в этом году. Надо еще с Пайсиной посоветоваться. Да и снег проверить, вдруг там под снегом что-то твердое?
– Надеюсь! – скорчила гримасу Фаола и раздраженно добавила. – А еще они кота назвали Брайдемом. И он откликается!
– Брайдиком, – поправила Фаолу Гаота, стараясь не рассмеяться. – Хорошее имя, кстати. Я бы назвала Фаолой, но он же кот, а не кошка!
– Дура! – показала язык Фаола и хлопнула дверью комнаты напротив, в которой она как раз и жила вместе с Сионой.
– Правда, снег чистили? – спросила Сиона, сдерживая улыбку.
– Так пойди и проверь, – предложила Йора. – Только не затягивай, там сейчас лопатами Габ и Уинер машут, нам за ними не угнаться. Спроси у Капаллы, если не веришь. Или у Грана. Он вместе с нами напрягался.
– Спрошу, – кивнула Сиона, поправила светлые локоны, которые прикрыли ей глаза, шагнула было прочь, но остановилась. – Вы это… держите себя в руках. Если у вас свободный день, пусть и у меня он будет свободным. А то Брайдем уже замучил меня наставлениями, чтобы я с вас глаз не спускала. У меня и без вас двенадцать человек! И из них восемь – мальчишки! У меня, может, свои дела есть. И в старосты я не напрашивалась!
– Одиннадцать, – пискнула Дина.
– Что одиннадцать? – не поняла Сиона.
– Без нас одиннадцать, с нами – четырнадцать, – объяснила Дина и тут же ехидно прищурилась. – Нет, конечно, если ты себя считаешь, то двенадцать. И как же ты сама за собой присматриваешь?
– Да ну вас! – под звонкий девичий хохот наконец скорчила гримасу Сиона и хлопнула дверью, крикнув уже через нее. – Поспешите! Горячая вода в нижней душевой еще есть, но мальчишки могут утащить! А то от вас потом пахнет!
– Правда, что ли? – ткнулась носом в собственное плечо Йора. – Вроде пока нет. Да и кто нас будет нюхать?
– Фаола – змея, – заявила Дина, сбрасывая котто. – То-то она крутилась вчера на ужине возле нашего стола. Подслушивала!
– Она хорошая, – не согласилась Гаота, расчесывая котенка, который раскинулся на постели. – Просто ей скучно. Может и обидно, что нам хорошо втроем. И что у нас котенок есть. Она наша ровесница, а живет с Сионой. А Сионе четырнадцать лет уже.
– Сиона красивая, – вздохнула Йора. – Видели, какие у нее волосы? А глаза? Кстати, а какие у Сионы «свои дела»?
– Она ходит после завтрака в средний зал, – объяснила Гаота. – Наставники играют в четыре корзины, ну, помнишь, мы играли? Ну, и если Пайсины, Капаллы, Крайсы или Деоры нет, то Сиона кого-то из них заменяет.
– Была охота, – выпятила губы Дина. – Вот уж точно вся потом пропахнешь. Против них же играют Юайс, Скин, Спрай и Роут. Здоровенные мужики! Ну, иногда Джай, но редко. Их не перебегаешь. Какой интерес?
– Во-первых, – заметила Гаота, – парни выигрывают далеко не всегда. Пайсина и Деора никому не уступят. Да и Крайса с Капаллой не отстают. Там же главное скорость и ловкость. Ну какая ловкость у того же Спрая или Скина? Мощь – да, но не ловкость. А во вторых, Роут.
– Роут? – не поняла Дина.
– Роут, – повторила Гаота, томно закрыла глаза и прижала ладони к груди.
– Ну и что? – снова не поняла Дина. – Ты вот тоже глаз от Юайса не отрываешь, а в средний зал не рвешься.
– Ты не понимаешь, – вздохнула Гаота. – Юайс меня спас. И он мне как… родной человек. Но я пока еще сопливая девчонка, а Сиона – девушка хоть куда.
– Ты видела, что у нее тут? – закатила глаза Йора, ощупывая собственную грудь. – А здесь?
Она погладила себя пониже спины.
– Всему свое время, – буркнула Дина. – И у тебя вырастет, и у меня, и у Гао. А Роут уже старый.
– Какой же он старый? – удивилась Гаота. – Ну уж точно не старше Юайса, а тот вовсе молодой. Даже Капалла еще не старая, хотя у нее и морщинки у глаз, как у мамы…
Гаота поняла, что сказала не то, что следовало, и осеклась. Застыли все трое. Застыли так, что даже мурчание Брайдика показалось более громким, чем оно было на самом деле.
– Мне вот Джай нравится, – нарушила тишину Дина.
– Красавчик? – прищурилась Йора. – Парню плохо быть красавчиком. Характер портится. Нос задирается. А когда девчонки липнут, то еще сильнее.
– И кто же к Джаю липнет? – сдвинула брови Дина.
– Да хоть бы ты, – прыснула Йора. – Ладно-ладно. Ты не липнешь. Ты – сохнешь. А вот Мисарта и Йока – липнут. Так и ходят за ним хвостиками.
– Йоке вообще девять лет, – отмахнулась Дина. – А Мисарте хоть и двенадцать, что толку? Джай все равно ее не замечает. А ты вот сохнешь по Бичу.
– Ну, – вздохнула Йора, – не то, чтобы сохну, но… посмотреть есть на что.
– Вы что, забыли? – окинула удивленным взглядом подруг Гаота. – Какой Джай? Какой Роут? Какой Бич? У нас все срослось! Нам разрешили выйти на крышу и посмотреть в трубу! Я же говорила, чуть-чуть помашем лопатами, и Брайдем все разрешит! Все прошло!
– Ну, так это еще только перед обедом будет? – сдвинула брови Йора.
– К тому же, вдруг ты ошибаешься? – скорчила гримасу Дина.
– Вряд ли, – задумалась Гаота.
– Тогда поспешим, – улыбнулась Йора. – А то мальчишки и в самом деле могут утащить горячую воду!

К середине зимы Гаота понемногу начала привыкать к своей новой жизни, и та ей даже нравилась. Нравилась их комната, где она занимала одну из четырех постелей, хотя заняты были всего три. Нравился рыжий котенок, который уверенно присвоил себе четвертую постель, и, лежа на ней, толстел и на глазах превращался в здоровенного кота, но, верное, не подозревал, что он кот, поэтому вел себя в комнате девчонок как собака, пусть и не лаял на нежданных гостей, а шипел. Нравился день ото дня становящийся привычным распорядок дня, занятия, древние стены вокруг, почти все наставники, сверстники и просто соученики, все то, что палец за пальцем вытягивало ее из темной пропасти, оставшейся за спиной.
Но главным было то, что отдалялась от нее не ее старая, счастливая жизнь, а конец этой жизни. Провал после нее. Пропасть. Беззвучие, безвременье, бесчувствие. Старая жизнь как будто оставалась где-то рядом. Близко. Не докричишься, а все одно – близко. Все понемногу налаживалось, хотя, конечно, вовсе наладиться уже не могло. Каждый вечер Гаота засыпала в надежде увидеть во сне мать, отца, сестер, но не видела ничего. Возможно, какие-то сны и приходили к ней в ночной тишине Приюта Окаянных, но они в этой тишине и оставались. А днем начинались новые хлопоты, интересы, трудности и радости, и к вечеру Гаота чувствовала, что в ее душевной крепости появился еще один камешек. Осталось точно так же прожить еще лет десять, чтобы она сама стала неприступным бастионом. Правда, было еще одно. Она как будто разделилась на части. Одна ее часть вновь научилась смеяться, шкодничать, удивляться, радоваться, огорчаться, придумывать разные шалости, обниматься с подругами, которые на удивление оказались похожими на нее саму, но другая часть как будто наблюдала за ней со стороны. Нет, эта другая часть уже не заливалась слезами, может быть, только ночью, заботливо прибирая за собой к утру и воспоминания, и какие-то другие, вовсе неосознаваемые вещи, но она холодно и рассудительно процеживала каждую секунду обыденности Гаоты и уже вечерами порой подбрасывала ей какие-то полезные мысли.
Вот и теперь в утренней суете, в которой Гаота успела не только умыться, но и окатить подруг водой в умывальне для девочек на первом этаже дома учеников, в торопливом облачении в свежую одежду, в гвалте, который в большой, приготовленной не для одного курса учеников, а для нескольких – трапезной легко создавали все те же пятнадцать первых учеников Приюта Окаянных, или не первых, но вновь появившихся через тысячи лет разрухи и безлюдья, она все видела как будто чужими глазами. Видела и запоминала. Вспоминала увиденное. Угадывала знаки и постигала их смысл. Взгляд надежды, который обращал на Капаллу возле конюшни не то, чтобы старый, но уж точно не юный Гран. И точно такой же взгляд, но уже без надежды, который обращал на нее же смотритель приюта Брайдем. И тот взгляд, который не замечали ни тот, ни другой, но который совершенно точно Капалла обращала на неприступную Деору и получала от той изредка если и не взгляд, то ответный кивок. Точно такой же кивок, которыми некогда обменивались между собой мать и отец Гаоты. Как же они обходились без слов? Ведь почти никогда не разговаривали друг с другом, только с дочерьми или еще с кем-то, а с друг другом все больше кивками или просто долгими взглядами.
И вот почти таким же долгим взглядом теперь Гаота смотрела на себя со стороны, потому что больше смотреть было некому. Замечала, как она замирает при виде Юайса. И как набухает от гнева, готовясь зарычать или выпустить несуществующие когти, когда слышит, как Джай или Флич подшучивают над толстяком Броком. И как пропитывается тоской от долгих и пустых поучений наставника Бейда. И как восхищается стойкой Пайсиной. И как ловит каждое слово, взгляд, жест, тон наставника Гантанаса. И как жалеет смотрителя Брайдема. И кузнеца Габа, который каменеет при виде стражницы Крайсы так же, как каменеет Гран при виде Капаллы, а Сиона при виде Роута. Гаота, наверное, вовсе бы уже пришла в себя, если бы не этот долгий взгляд, которым она замечала даже то, чего и не следовало замечать.
Чуть ли ни месяц назад она обнаружила, что чудной старик Тид, что обитал в избе на той стороне пропасти, перестал приходить к обеду в столовую. А ведь раньше по нему можно было сверять часы. Если в свободный день случалась перед обедом игра в догонялки в галерее на втором ярусе, длина которой была аж двести больших шагов, достаточно было поглядывать в бойницы. Как на том краю пропасти появляется Тид – самое время бежать в трапезную, до обеда пять минут. Поэтому, когда Тид появляться перестал, Гаота сразу решила, что или старик умер, или заболел, или ждет новичка.
– Какого еще новичка? – не поняла Дина.
– И ты брось насчет «умер», – надула губы Йора. – Тид хороший. Я у него неделю прожила летом, пока научилась пределы проходить. И он еще очень крепкий.
– Ты с ним сражалась, что ли? – хихикнула Дина.
– Нет, – улыбнулась Йора. – Он сам сказал. Сказал, что лет десять еще продержится, а там или Стеблей уже не будет, или всей Арданы.
– Он напивался что ли, когда ты у него жила? – не поняла Дина. – Я пару дней у него тоже провела, но он ничего такого не говорил.
– Ну, не напивался, – сморщила нос Йора, – но пригубливал иногда что-то такое из маленькой фляжки. А еще он говорил, что надо бы острог у Белой тени возродить, а то лезет в долину всякая погань, а ему рубить ее вовсе не с руки. Так о каком новичке ты говоришь?
– О девочке, – хмыкнула Гаота.
– Подожди, – поморщилась Дина. – Ты чего, все еще веришь в эту чушь? Ну, что если мальчишек восемь, то и девчонок должно быть восемь? Ты, может, еще нас и на пары разделишь?
– Это еще зачем? – не поняла Гаота. – Ну ладно, не о девочке. Неважно о ком. Но я думаю, что это будет шестнадцатый ученик или ученица. Или же Тид умер. Вы же сами говорили, что летом, особенно в его конце он вообще не покидал своего дома. Все время встречал учеников.
– Брось, – вздохнула Йора. – Набор давно закончен. Теперь только на следующий год. Интересно, что мы здесь будем делать летом?
– Жить, – угадала Дина. – Побежали на главную галерею. Посмотрим.

Тид не умер. Время от времени он выходил из дома, осматривался, брал лопату, чистил снег и даже порой махал рукой, словно хотел дать знать что-то невидимому наблюдателю из замка. А потом Гаота заметила его гостей. Их было двое. Они выходили на крыльцо, иногда обходили дом, вглядываясь в южную или восточную сторону, но никогда не чистили снег и никогда не разговаривали с Тидом, хотя, наверное, объедали его усердно – дым над трубой дома поднимался без перерыва. Гаота не могла рассмотреть незнакомцев, до них было слишком далеко, но поняла, что один из них, что был тоньше и слегка сутулился, подчинялся тому, кто казался чуть ниже и толще. И еще она поняла, что это враги.
– Мерзавцы, – кивнула, прищурившись, Йора. – Если из-за них Тид не ходит в столовую, точно мерзавцы.
– А может они пытались пройти в крепость, не смогли и теперь приходят в себя? – предположила Дина, которая наблюдала за незнакомцами вместе с подругами из главной галереи.
– Если бы они пытались пройти в крепость, или Брайдем, или Домхан, или Юайс давно бы переговорили с ними уже на той стороне, – пробормотала Гаота. – Но они не идут к ним. Значит, это точно враги. И они здесь кого-то ждут.
– Кого? – не поняла Дина.
– Я уже говорила, – пожала плечами Гаота. – Ученика.
– Для чего? – спросила Йора.
– Чтобы не пустить его в Стебли, – объяснила Гаота.
– Как это – не пустить? – удивилась Дина.
– Убить или украсть, – прошептала Гаота. – У меня есть такие знакомцы, которые очень хотели бы убить меня или украсть.
– И чего же тогда Домхан не выйдет со стражниками и не прикончит этих негодяев? – не поняла Йора.
– Этого я не знаю, – призналась Гаота. – Но уж точно не из-за трусости. Может быть, если убить этих негодяев, придут другие? И лучше пусть они будут на виду? В какое время вы переходили пределы?
– В полдень, перед обедом, – тоже перешла на шепот Йора.
– Точно так, – кивнула Дина. – В полдень, перед обедом. Ты, кстати, кажется, тоже переходила в полдень перед обедом. Или, скорее, как сказала Сиона, переползала. Она видела тебя отсюда же. Сказала, что ты совершила невозможное, все четыре предела отыгрались на тебе. Такого не было никогда.
– Не знаю, – опустила голову Гаота. – Пока что я пришла последней, мне себя не с кем было сравнивать. Вот появится следующий ученик, я и сравню. Давайте присматривать за этой дорогой перед каждым обедом. Даже если у нас будет всего пять минут.
– Все равно мне не по себе из-за того, что какие-то мерзавцы поселились у Тида, – пробормотала Йора. – Если бы я была как Пайсина, я бы вышла и прогнала их. А если бы они не ушли, тогда бы убила.
– Даже не знаю, – задумалась Гаота. – Можно, конечно, проявлять мудрость, но сначала лучше убить.
– А если это и есть мудрость? – спросила Дина.
– Мы просто не знаем всего, – объяснила Йора. – Я вот слышала разговор Домхана и Крайсы, так вот он ей сказал, что старик Тид очень хорош. И он бы не поставил против него и медной монеты, даже если с этой стороны против него будет сражаться Юайс.
– Вот этот старый дед сильнее Юайса? – вытаращила глаза Дина.
– Надеюсь, они никогда не будут сражаться, – твердо сказала Гаота.

Вскоре забегать на главную галерею перед обедом стало у подруг привычкой. Брайдем первое время даже пытался подкараулить их у бойниц, думал, что они свертывают в бересту ивовый мох и курят его, чтобы в глазах вспыхивали звезды, но когда узнал, что девчонок беспокоит здоровье Тида, который перестал приходить в столовую, только махнул рукой:
– Оставьте старика в покое. Он еще надоест тут всем. Дела у него. Нечего беспокоиться.
– Кто сказал, что мы беспокоимся? – проворчала Йора, смотря вслед смотрителю приюта. – Нам просто интересно. И что это такое – звезды в глазах? И что такое курить?
– Гадость, – поморщилась Гаота. – Насчет звезд не знаю, когда подерешься и тебе засветят кулаком в глаз, вот тогда звезды точно бывают. А курить это как обкуривать. Ну, как пчел обкуривают. Или больных смоляным дымом. Дышать невозможно. Потом даже может вырвать.
– Точно гадость, – согласилась Дина. – Тошнота и кулаком в глаз. Никакого удовольствия.
Они продолжали бы так забегать на второй ярус до самой весны или до тех пор, когда старик Тид снова заковылял бы со своими горшками и кастрюльками через четыре предела, но именно вчера, не в свободный день, а в короткий, когда у них всего было два занятия, а Юайс отпустил их чуть раньше, они заметили у дома Тида чужака. Там же стояла его лошадь. Чужак или крикнул что-то, или постучал в дверь дома, потому что в дверях кто появился. Кажется, не старик, а один из незнакомцев. Вроде бы сутулый. Прошла минута, другая, девчонки забыли про обед, прильнув к бойнице, из дома вышли оба незнакомца, но Тид так и не показался на крыльце. Толстый сходил за дом и вроде вышел с двумя лошадьми. Сутулый оставался на у дверей. И в это мгновение чужак вдруг ударил сутулого. Ударил быстро, словно спустил рычаг самострела. Сутулый повалился как гнилой ствол. А чужак стал разговаривать с толстым. И тут Гаота поплыла.
– Что с тобой, – подхватили ее под руки Дина и Йора.
– Там кто-то очень плохой, – прохрипела она, размазывая по щекам пошедшую из носа кровь. – Я пыталась присмотреться, но меня ударило. Как обожгло. Но это не тот ужас, что чудился мне в день гибели моей семьи. Это что-то другое.
– Кто из трех? – выпрямилась Йора. – Новый? Толстый? Сутулый?
– Сутулый валяется без чувств, – замотала головой Дина.
– Никто, – с трудом выпрямилась Гаота. – Оно появилось из неоткуда и уже ушло. Смотрите!
И чужак, и толстый, и пришедший в себя сутулый сели на лошадей и направились прочь из долины. И почти в ту же саму минуту начал падать снег.
– Вот и все, – вздохнула Йора, подавая Гаоте платок. – Все кончилось. Никто не пришел. Дозор снят. Если Тид жив, он скоро придет на обед. Надо было пробраться к трубе и смотреть через нее.
Тид на обед не пришел. И никто из крепости тоже не вышел к нему. Ночью девчонки шептались и разрабатывали план проникновения на среднюю крышу к трубе. А утром побежали к Капалле «прыгать с лошадей в снег».
В тот же день еще до обеда они стояли на верхнем ярусе средней башни и смотрели через трубу на Тида, который сначала бродил вокруг своего дома с лопатой, а потом сел на скамью и стал потягивать горячий отвар из кубка. Седой охранник Айран, злобно сопя, прохаживался вокруг фонаря башни и ждал, когда неугомонные уберутся восвояси.
– Надо же, – восхищенно прошептала прильнувшая к трубе Дина. – Как будто рядом. Кажется, что можно протянуть руку и отнять у Тида кубок. Как это сделано? Это магия?
– Не, – замотала головой Йора. – Габ сказал, что это не магия. Это… как часы на башне. Или как насос, который подает воду. Сейчас насос качают два ослика по очереди, а Габ сказал, что можно сделать так, что даже ослики не понадобятся, а вода все равно будет подаваться.
– Вон там, – показала пальцем на фонарь северной башни, который едва был виден над ее же верхним ярусом, Дина. – Там большущий бак. Вода накачивается сначала туда, а потом уже…
– Тихо, – раздраженно прошептала Гаота. – Вот он…
– Кто он? – воскликнула Дина.
– Где? – закричала Йора.
– Да тише вы, – в свою очередь прильнула к трубе Гаота. – Чуть левее и чуть дальше от дома. Уже подходит. Он идет со стороны леса. Его почти не видно. Он в белом.
– И Тид знает об этом! – восхищенно прошептала Дина. – А я-то думала, почему у него два кубка.
– Мальчишка, – вымолвила Гаота.
– Дай посмотреть! – взмолилась Йора.
Следующие несколько минут, отталкивая друг друга, подруги наблюдали за тем, как незнакомый мальчишка как будто разговаривает с Тидом, стягивает с себя странный белый балахон, зачем-то разувается и что-то снимает с ноги.
– У него меч! – шептала Йора.
– И какой-то нож на поясе! – вторила ей Дина.
– И у него черные волосы, длинный нос и худое лицо, – прошептала Гаота и замерла. Но не потому что ей показалось, будто незнакомец посмотрел прямо на нее, хотя она почувствовала его взгляд. Она замерла, потому что вдруг ощутило то, что уже начала забывать. Сухость в горле, звон в ушах и мгновенный жар. Как тогда, когда в день гибели ее семьи она увидела страшный лик на внутренней стороне их повозки. Или же это было похоже на то ощущение, которое она испытала не далее как вчера?
– Что дальше? – спросила Йора.
– Эй! – окликнул подруг Айран. – Не забудьте все упаковать и завязать. Хватит уже. Поиграли и будет.
– Он идет, – прошептала Йора. – Ставлю сладкое, что он сломается на первом пределе.
– Ставлю сладкое, что на втором, – пискнула Дина.
– Ничего не ставлю, – замотала головой Гаота, стараясь удержаться на ногах. – Он не сломается.
– Поползет, как ты? – спросила Дина.
– Нет, – выдохнула Гаота. – Он просто пойдет.

Глава двенадцатая. Тис

Найденная берлога оказалась брошенной, медведь залегает в спячку в середине осени, так что в начале зимы ему уже взяться было неоткуда. Дилис учил Тиса, что медведю не так уж важно вырыть берлогу самому, сгодится и вырытая кем-то другим, но она должна быть в земле или песке, равнинный медведь в горы не полезет, хотя всякое бывает. Дольше всего будет служить берлога, вырытая под корнями прочного лиственного дерева, не одно поколение медведей может зимовать в ней. Но сгодится и вывернутая бурей коряга, а то и занесенный листвой и мусором ствол кедра. Другое дело, что брошенная берлога может стать и логовом волка, и всякой другой опасной твари. И еще одна сложность имеется, не роет медведь отнорков. Обычно ему хватает лаза, чтобы протиснуться, да самого укрытия размером с его же длину вдоль и поперек и высотой с его холку. Так что, забрался в пустую медвежью берлогу, принюхался или очистил логовище, отдыхай, пережидай бурю или мороз, но будь готов встретить гостей.
Тис вышел к Приюту Окаянных еще за пару недель до середины зимы. Вышел ночью, но к дому на этой стороне приближаться не стал. Почувствовал засаду. Еще в Дрохайте исхитрился поставить отметины на служках Алаин, за прошедший месяц с небольшим его метки истаяли, но не рассеялись вовсе, так что следовало уходить в ближайший лес и ждать, когда путь освободится, нежданное препятствие маячило словно два черных пятна – стоило закрыть глаза, и вот они. Тису не составило бы труда скрытно миновать засаду, но он не мог знать точно, что его ждет на узком пути в крепость, и не хотел получить стрелу в спину, если случится какая заминка.
Берлогу он отыскал на второй опушке, чуть дальше нашел и чистую барсучью нору, но выбрал медвежью. Тис бы втиснулся и в барсучью, но ни встать хотя бы на колени, ни сесть в ней не смог бы. А в медвежьей берлоге как раз под стволом давно упавшего кедра, он не только мог стоять, но и без особых затруднений за половину дня сообразил себе отнорок – толстые сучья, на которые несколько лет назад упало огромное дерево, сломались не все, и устроить под гниющим стволом лаз было не сложно. Осталось только нарубить лапника, соорудить мягкое ложе из листьев и старой хвои, которые он нагреб, сооружая отнорок, для питья набить снегом кожаную сумку, да заточить несколько кольев, чтобы предупредить непрошенных гостей. Снег падал уже несколько дней, и замерзнуть Тис был не должен. Но если бы ударил мороз, такой же, что случился в Дрохайте в начале путины, ему бы пришлось разводить костер, и еще половину дня Тис собирал сухие ветки, которые должны были сгорать без дыма, хотя был уверен, что обойдется без огня. А потом зарылся в приготовленную гору мусора и подумал, что, кажется, пришла пора отдохнуть. Боль, которая мучила его с прошлой весны и лишь чуть-чуть отстранилась в последние месяцы, вновь начинала подбираться к своей жертве.
Несколько дней он проспал, просыпаясь лишь для того, чтобы попить, поесть, облегчиться, да помахать руками и ногами. Это медведь по весне выбирается из берлоги так, словно и не провалялся в дремоте полгода, еще несколько дней может и не есть после пробуждения, а человеку следует разгонять кровь по жилам и разминать суставы каждое утро, смеялся когда-то старый Дилис. А то однажды проснешься, а руки и ноги тебя уже не слушаются. И вот еще, что ты должен знать, парень. Будешь добывать еду, а в этих лесах, если без охоты, только бурундук тебя выручит, не усердствуй. Не бери все. Половины тебе хватит. Понятное дело, что зверек мстить не будет, да и слезами обливаться не станет, не верь охотничьим байкам, но не бери все.
– Почему? – спросил его тогда еще совсем маленький Тис.
– Даже не знаю, – задумался Дилис, тоже маленький, но маленький от старости, седой и узловатый словно вывороченный из земли и обглоданный корень. – Понимаешь… Последнее забрать – это… как убить. Как убить беззащитного. Или не беззащитного, но случайного человека. Нутро от этого портится. Не, даже с порченным нутром можно жить, но такая жизнь не по мне.
– А как определить, когда можно убить, а когда нельзя? – прошептал, затаившись, Тис. – Как узнать, беззащитный человек или нет? Случайный или неслучайный?
– Никак, – пробормотал Дилис, отвернувшись от крохи, который хоть и прожил со стариком уже почти два года, но все одно – крохой и остался, потому как и восьми лет ему еще не было. А когда пришел к Дилису впервые – до шести оставалась пара месяцев. Как же он добрался до него?
Уже выспавшись, стараясь не шевелиться без нужды, дышать размеренно и ровно, чтобы боль не разыскала его, хотя она уже была рядом, начинала жарко дышать в ухо и прихватывать мальчишку железными пальцами за запястья, Тис лежал в кромешной темноте и тишине и вспоминал. Наваливший снег не только защитил его от холода, но и скрыл от лесных звуков, и теперь Тис, чтобы не остаться наедине со своей болью, то ли пытался вспомнить, то ли понять, как же он тогда добрался до Дилиса? Как же он добрался до Дилиса после того страшного дня, когда его отец застыл, вглядываясь в идущих со стороны поселка людей и в дым, поднимающийся за их спинами. Оглянулся, посмотрел на изгиб Курсы, огибающий единственное лысое место между Маолским водопадом и Амхайном – Бейнскую заветрь, разглядел и там ладью и отряд незнакомцев в два десятка или больше воинов у окраинной наледи. Весна только начиналась, зима была теплой, и Курса так и не встала, хотя сугробы по ее берегам намело вдосталь, но снега на заветри почти не осталось, выдуло. Бейнский лес стоял с востока и юга, черная река подмывала заснеженный берег с севера и запада, за рекой высились горы Айслинг и Бейнская долина, в которой лежали руины великого Бейна, но бежать было некуда. Только три месяца назад родители Тиса прибыли в этот забытый край. Рассчитывали хотя бы на полгода покоя, прослышав о смерти старого кузнеца в глухой стороне и выкупив у мытаря купчую на заброшенную кузницу, не справляясь о том, в каком она состоянии, разграблена ли или нет. Кузница оказалась в порядке, и маленький домик стоял себе неизгаженным, с почтением относились жители деревни к кузнечному промыслу, но уж очень боялись огня от горна, так что настояли когда-то, чтобы кузнец строился на отшибе. Хотя, может, резон в этом и был, ветер дул на вершине заветри, не переставая, искры то и дело взлетали над трубой, но дым за спинами незнакомцев происходил не от этих искр. И все же ветер был сильным и обжигал холодом самого Тиса и развевал вихры его отца, который громко позвал его мать и только после этого спросил сына, спрятавшегося от незнакомцев за ящик с углем:
– Когда трогал нож?
– Давно, – надул губы маленький Тис. – Когда староста приходил с сыном. Он хвастался своим ножом, а я показал… наш.
– Я же говорил, не высовываться из кузни, – покачал головой отец. – В поселке никто не должен был знать, что у нас есть сын.
– Я ему сказал, что я твой племянник, – признался Тис. – И староста меня не видел. Племянник – это же не сын? Но он дал честное слово, что никому не расскажет. А то я с ним не буду больше играть…
– Да, ты не будешь с ним больше играть, – вздохнул отец и посмотрел на подошедшую мать, которая протягивала ему сверток. – Две недели. Быстро они добрались.
– Когда-то это должно было случиться, – ответила она отцу.
Он вздрогнул. Теперь Тис отчетливо вспомнил, что его отец вздрогнул. Нет, об этом еще нужно было подумать, вспомнить что-то еще, он помнил многое, не все со словами, но картинами, пожалуй, где-то со своих лет двух, а обрывочно и еще раньше, но в тот момент его отец вздрогнул впервые. Не из-за десяти идущих со сторона горящего поселка и еще двух десятков поднимающихся от берега, к ним уже можно было привыкнуть, они шли медленно, наверное, чтобы подойти к кузнице одновременно. Отец Тиса вздрогнул из-за того, что мать Тиса ответила ему. Они же никогда не разговаривали. Разговаривали с Тисом, говорили что-то вслух, бормотали себе под нос, но никогда друг с другом. Точнее – отец Тиса бормотал что-то себе под нос, говорил иногда вслух, беседовал с Тисом, но мать – никогда. Она говорила только с Тисом. Было отчего вздрогнуть.
Отец Тиса взял нож в руки, сбросил с плеч котто, задрал рукав на левой руке и стал что-то делать там с ножом. Мать Тиса присела перед сыном, поймала его лицо в ладони, не дала ему смотреть на то, что делал отец. Прошептала чуть слышно:
– Не нужно было этого делать. Я рассчитывала, что у меня есть несколько лет. Жаль. Теперь тебе будет нелегко.
– Что нелегко? – хрипло спросил Тис, думая, что легко ему никогда и не было.
– Все, – вздохнула она, улыбнулась, хотя слезы уже катились из ее глаз, и повесила ему на плечо тяжелую сумку, которая, кажется, была у нее готова во всякий миг. – Здесь еда на первое время и еще кое-что. Я очень хочу, чтобы ты был жив и здоров.
– Вот, – рядом присел побледневший отец и, перемотав почему-то влажной тряпицей сверток, тоже засунул его в сумку. – Спрячь так, как не прятал ничего и никогда. Если не будет другого ножа, грызи зубами то, что нужно отрезать, но этот нож не разворачивай. То, что я рассказывал, не было сказкой.
– Ничего не было сказкой, – кивнула мать. – У нас осталось несколько минут. Ты все знаешь, даже то, чего пока не осознаешь. В твоей сумке в кисете собраны ключи к мудрости, откроешь их один за другим. В любом порядке, но не сразу, а когда подрастешь и станешь сильным. Повесишь этот кисет на грудь, чтобы не потерять, и будешь носить, пока он не опустеет, и по мне так он важнее любого ножа. Но это все потом. Сейчас запомни самое главное. Когда все закончится, возьми одеяло, если оно найдется, и иди к воде. Пройди к пристани, выбери лодку помельче с коротким веслом, сядь в нее и оттолкнись от берега. Греби вниз по течению, но лишь до темноты. Потом можешь поспать. Лучше лежи в лодке до следующего полудня. Потом смотри на правый берег. Ближе к вечеру должен разглядеть поваленный кедр. Его корни в воде, а ствол лежит на склоне гранитного холма. Там – греби к берегу, лодку не оставляй, оттолкни ее. Выбирайся к верхушке холма, там найдешь узкую тропку. Иди по ней. Так, как я учила. На шаг в сторону. Понимаешь?
– На шаг в сторону, – прошептал Тис. Это он помнил хорошо, почти так же хорошо, как и то, как укрываться пеленой.
– Мэтт, они уже близко, – подал голос отец и звякнул чем-то.
«Мечи, – понял Тис. – Те, что я помогал ковать отцу. Но их же еще шлифовать и шлифовать! Рукояти вот только насадили! В двух кузницах занимались, эта третья…»
– Пройдешь четыре лиги и, если не столкнешься с ним на тропе, дойдешь до его дома.
– До чьего дома? – спросил Тис.
– До дома Дилиса, – прошептала мать. – Он приютит тебя. Он мой бывший наставник. Скажи, что ты от Мэтт. И скажи, что Мэтт – всё.
– Всё? – не понял Тис.
– Всё, – кивнула мать, на мгновение стиснула ладонями лицо сына, поцеловала его, вымазав собственными слезами, и выпрямилась, подхватив из рук отца длинный и узкий меч. – Тис, я очень хочу, чтобы ты был жив и здоров. Эх, мне бы свой клинок…
– Алаин забрала его, – пробурчал отец, прижав кроху сына к собственному колену.
– Будь она проклята, – равнодушно проговорила мать.
– Будет, – ответил отец и сказал что-то совсем уже почти неслышное, после чего добавил со вздохом. – Тис, укрывайся. И не сбрасывай пелену, чего бы тебе это ни стоило.
– Какой пеленой мне укрыться? – спросил Тис.
– Вот, – показала мать на впадину в мерзлой земле, черную проплешину на фоне прошлогодней травы, след валуна, который отец выковырнул и укатил в воду в первый же день на Бейнской заветри. – Будь больше своих желаний, Тис. Это сохранит тебе жизнь. Если что-то случится с Дилисом, ищи Гантанаса.
– Кто он такой? – спросил Тис.
– Родной человек, – прошептала мать, взглянула на сдвинувшего брови отца и добавила. – Он поможет тебе. Я очень хочу, чтобы ты был жив и здоров.
– Где… – хотел спросить Тис, но мать уже взметнула над головой меч и прошипела едва слышно:
– Быстро!

Когда он сбросил пелену, возле кузницы уже никого не было. Не было и самой кузницы. Нет, она еще пылала, но уже обрушилась внутрь, и от пожарища пахло паленым. На раскаленных углях обгорала чья-то плоть, и ее было очень много, слишком много для отца и матери Тиса, для Глика и Мэтт. Тот же запах доносился и со стороны сожженного домика. И со стороны поселка. Чувствуя уже привычный звон в голове и сухость, которую его отец прозывал чем-то вроде похмелья, так всегда бывало даже после недолгой пелены, с трудом сдерживая рвоту, Тис шагнул к началу склона, посмотрел на реку и не увидел ладьи врагов. Мгновение он думал о том, что не знает, вниз или вверх по течению она ушла, но затем решил, что вряд ли это важно. Почти сразу он почувствовал холод, вспомнил про одеяло, которое взять было негде, обернулся, потянул на себя котто и понял, что на плече оно рассечено до подкладки, но не глубже. Не было не только раны, но и синяка. Тис закрыл глаза и с некоторым напряжением, но вспомнил – да, так и было. Три человека стояли над порубленными телами – два мужчины и одна женщина с перевязанным плечом, и она кричала:
– Где он, раздери меня демон, где?
– Раздерет ведь, не кликай, – смеялся тот из ее спутников, что был ниже ростом, хотя вряд ли мог прослыть коротышкой. Второй, возвышающийся над ним на голову, стоял молча, скрестив руки на груди.
– Где еще искать? – вопрошала она. – Если бы он был в кузнице или доме, пламя бы открыло его!
– Две недели прошло, – продолжал смеяться первый. – Глик мог его кому-нибудь и передать.
– Кому? – процедила сквозь зубы женщина. – Мы были в поселке. Эта парочка прожила здесь три месяца, и никто кроме старосты не заходил к ним. Никто не приходил ни по реке, ни, тем более, через этот поганый лес. С осени до весны тут никого не бывает, кроме местных. Для них и это парочка была чудом.
– Теперь тут и местных нет, – отбросил ногой чью-то голову первый. – Не рви нутро, Алаин, все идет своим чередом. Бейнский лес слишком близок, а то можно было бы призвать Олса, он бы помог. Хорошее место они выбрали, чтобы скрыться. Если бы не их оплошность… Спрятать, однако, успели. Может, бросили его в воду?
– Не мели чушь! – оскалилась женщина. – Нож дал бы знать о себе сразу!
– Знаю-знаю, – захихикал первый. – Успокойся. Как бы Глик ни укрывал нож, рано или поздно тот подаст голос, потому что Глика больше нет. То же самое касается и Мэтт. Но, не думаю, что она была бы готова прикоснуться к нему.
– Теперь уже не спросишь, – подняла голову к серому небу, закрыла глаза женщина. – Хватит смеяться, Дейк. Шутки кончились. Лучше скажи, где мне искать нож? Мы могли сомневаться, разродилась ли Мэтт ребенком или нет, но в том, что Глик унес нож – нет никаких сомнений. Нож дал о себе знать именно здесь. Где он? Мы обыскали все!
– Посмотри под камнем, – неожиданно сухо произнес высокий, и женщина, покосившись на него с раздражением, ковырнула ногой, вывернула валун, ничего не нашла под ним и рубанула со злости по камню мечом.
– Хороший клинок был у Мэтт когда-то, – заметил первый. – Я, конечно, готов рубить своим мечом плохое железо, но камень бы остерегся. Хотя мой меч ковал Глик.
– Меч Мэтт останется хорош, в чьи бы руки он ни попал, – сухо ответил высокий. – Даже сразив собственную хозяйку. Кстати, ты могла бы быть аккуратнее, Алаин. Мэтт едва не отсекла тебе руку.
– Мои ножи лишили ее сил, – дурашливо поклонился первый. – Алаин явилась уже почти к погребению. Ну, ладно… В первую очередь, твои стрелы. И только потом… Кстати, Глика ведь тоже ты проткнул стрелкой? Каково было выпускать ее в родного братца?
– Как обычно, – ответил высокий. – Или ты почувствовал что-то особенное?
– Будь оно все проклято, – поставила ногу на валун женщина. – Да, мы прикончили беглецов, но потеряли всех воинов и ничего не нашли. Лучших воинов! И ни ножа, ни… Что будем делать?
– Если они погибли, значит были не лучшими, – потянулся, раскинув огромные руки, высокий. – Теперь же нам следует собирать трупы и бросать их в огонь, а потом отправляться домой и ждать. Год, два, три. Время у нас есть.
– А вот брата уже нет, – заметил первый.
– Брата? – не понял высокий. – Я думал, что брата у нас нет с того дня, когда он сбежал вместе с Мэтт. Главное, что у нас нет хорошего кузнеца. Любой из них будет хуже Глика. Эти две недоделки, которыми они рубили наших воинов, очень хороши. Ни один меч наших воинов не сумел противостоять им.
– Ну, кузнец нам вроде бы пока без надобности? – засмеялся первый. – Или мы без оружия? Мне вот другое интересно, смог ли Глик оприходовать Мэтт? Или так и волочился за ней, как хвост за лошадью? Жаль, что не сумели взять ее живьем. Уж я бы… Как она тебе показалась, Файп?
– Как все бабы, – ответил второй. – Связанные они все… на одно лицо. Впрочем, я не помню ни демона. Пьян был. Да и нечего там было помнить. Не будем медлить. Но камни, Алаин, рубить все же не следует.
– Надо было проверить… – проворчала женщина. – Да и ничего с этим клинком не сделается.

Он все видел. Теперь, ощупывая разрез, сделанный на его котто мечом, который когда-то принадлежал его матери, мечом, который ее и сразил, Тис понял, что он все видел. Смутно, потому что мать набросила что-то поверх его пелены, наверное, это что-то и привлекло женщину, рубанувшую камень, скорее всего – вторую пелену, пелену спокойствия и удержания, чтобы ее сын не рванулся из-под собственной пелены, когда увидит, как гибнут его родители, но он все видел. Видел, но погружаться в увиденное не мог. Не мог, не смотря на то, что в этих страшных картинах, вставших у него перед глазами, прозвучало что-то важное. Что-то важное, касающееся его самого. Что-то важное и настолько страшное, что разбирать его детали казалось невозможным. Лучше было бы вовсе этого не знать. Тис еще раз взглянул на лежащие в золе куски обгоревшей плоти и стал спускаться к воде.
Дрожь его начала бить уже в лодке. Это была не дрожь холода, ему стало жарко, он был настолько горячим, что собственными горячими руками чувствовал, как у него пылает лоб. Это была дрожь ненависти и боли, которые могли точно так же привести к смерти, как и смертельная зимняя горячка. Наверное его спасло то, что он был слишком мал для того, чтобы понять, что он может умереть. Уже ночью Тис начал делать то, чему научила его мать – выискивал в самом себе оборванные волокна силы, прочности и спокойствия и связывал их наново, связывал одно за другим, тратя на это такие силы, что вместо сна под утро он провалился в обморок.
Тис пришел в себя ближе к полудню. Скорчился от холода, испугался, глядя на заросший лесом крутой правый берег Курсы, что уже проплыл мимо упавшего кедра, но не нашел в себе силы, чтобы причалить к берегу. Силы, пусть и небольшие, появились ближе к вечеру, когда он все же разглядел и утес, и лежащий среди молодой поросли великан кедр, да и выемку, из которой этот великан или был вырван ураганом, или снесен давним оползнем. Тис взял в трясущиеся руки весло и начал загребать к берегу. Величественная темная Курса несла свои воды неспешно, но преодолеть ее силу оказалось не просто. Уже у самого берега Тис понял, что берег слишком высок, чтобы он мог выбраться на него с лодки. Подвел скорлупку к корням, прыгнул и повис на скользких отростках погибшего дерева. К счастью, они оказались достаточно прочны, чтобы выдержать вес маленького человека. К несчастью, лодка ускользнула из-под ног Тиса, и он повис на прогнувшихся корнях, погрузившись в холодную воду почти по пояс, но, закрыв глаза, как будто услышал голос отца – «Спокойно. Не спеши. У тебя все получится. Не отступай. Нет сил на большой шаг, сделай маленький. Или очень маленький. И еще один. И еще один. Давай…»
И он перехватился чуть повыше. И еще чуть повыше, вздрагивая от холодного ветра, который тут же облизал его намокшее тело. И нашел опору для ноги. И перехватился еще раз. И сумел опереться на локоть. Наверное, он выбрался на вершину холма только через час. Правда, или успел за это время просохнуть, или привыкнуть к холоду. Сил у него почти уже не было, он даже подумывал вновь набросить на себя пелену, согреться так было можно, но потом сил не осталось бы вовсе, да и мать не разрешала ему скрываться в пелене слишком часто, говорила, что он еще не готов. А к чему он готов? К дороге, – подумал Тис, разглядев в начинающемся сумраке начало узкой тропки. Казалось, кто-то приходил раз или два в день на вершину утеса, чтобы полюбоваться рекой или горами за ней. Кто-то один. Может быть, как раз этот Дилис? Что еще сказала ему мать? Идти по тропе, сделав шаг в сторону? Правильно, это же страшный Бейнский лес. Отец его бледнел от одного вида Бейнского леса, а мать смотрела на него как на обычную чащу. Шаг в сторону. Сейчас. Поправить чуть промокшую сумку на плече. Вытереть слезы. Сейчас. Шаг в сторону…
Он, конечно, не пошел вдоль тропы. Шаг в сторону значило совсем другое. Он должен был обратиться тенью. Он мог вовсе исчезнуть, уйдя не на шаг в сторону, а на два, на три, в ту мглу, из которой в дни смертей и непосильных мук поднимаются безумные грисы, но мать предупреждала, что никому еще не удавалось вернуться оттуда. Это хорошо или плохо? – спрашивал ее Тис. Не знаю, – отвечала мать. – Этой способности у меня нет. Я вообще никого не знаю, у кого она есть. Но если бы оттуда можно было вернуться, я с ужасом представляю, что могло бы пробиться в наш мир. И боюсь подумать, с чем там можешь столкнуться ты.
Там ничего не было. Тис точно не знал, что оставалось от него на этой стороне, он лишь повторял ощущения, которые запомнил из опыта первых двух лет жизни, что если чуть сдвинуть себя в серую мглу, то исчезнут и недуги, и боли, и страх. Да, всё вокруг обратится в тени, даже любимая мама у детской кроватки станет мглистой тенью со светящимися глазами, но зато придет покой и легкость. Главное, не уходить далеко. На один шаг, не более того. Как же мама плакала, когда ей показалось, что вместо ее сына в постели сгусток мглы. Как она сумела его вытащить, если ей не за что было его ухватить? Как она прижимала его к себе после этого! Шаг в сторону, не более того, а потом медленно и осторожно идти вдоль узкой тропки, пропитываясь покоем и легкостью.
Он едва не столкнулся с сутулым старичком. Отшатнулся, пропуская его, затем выбрался из тени, сделал один обратный шаг и позвал:
– Дилис?
– Кто тут? – выпрямился как соскочившая дверная пружина старик, выхватив из ножен узкий клинок, который закачался в воздухе в пальце от лица Тиса.
– Я, – прошептал Тис. – Я – сын Мэтт. Она просила сказать тебе, Дилис, что она всё.
– Всё? – сокрушенно переспросил старик, выронил меч, упал на колени и заплакал. И только тогда по-настоящему заревел и Тис.

Он пробыл у старика почти два года. Жил в его доме, устроенном в невесть откуда взявшейся среди страшного леса полуразрушенной древней башне. Учился разбирать следы и расплетать магию леса, которая окутывала его словно паутина. Прислушивался к каждому слову Дилиса, который только через месяц завел с ним разговор о том, что же случилось с его матерью?
– С матерью и отцом, – прошептал, разбивая угли в очаге, Тис. – С Мэтт и Гликом. К нам пришли враги. Я спрятался, а они сражались. Но врагов было слишком много. Они почти все погибли, но победили. И матери и отца не стало.
– Кем был твой отец? – спросил Дилис.
– Кузнецом, – вздохнул Тис, вспомнив тот страшный разговор у пепелища кузницы, и повторил. – Очень хорошим кузнецом. Он учил меня. Я все запомнил. Он выковал два меча. Для себя и для мамы. Ими они и сражались. Я не знаю, буду ли я кузнецом, но меч себе я должен буду выковать сам.
– У твоей матери когда-то был очень хороший меч, – заметил Дилис. – Таких мечей во всем Талэме и десяти клинков не наберется. Такой меч нельзя выковать.
– Его забрала та женщина… – Тис поморщился, но не стал произносить ее имя. – Не тогда, еще раньше. Она пришла с врагами. Она… сражалась ее мечом. И осталась жива. И еще двое.
– Ты еще слишком мал, – прервал затянувшуюся паузу Дилис. – Поэтому запомни главное, если ты будешь думать о мести, то вся твоя жизнь превратится в один единственный поход. В одну битву, после которой ничего не будет. Ты истратишь себя. Я хорошо знал Мэтт. Она была удивительной. И я уверен, что она хотела бы, чтобы ты вырос, научился всему, чему можно научиться. Стал сильным, мудрым и прожил долгую, очень долгую жизнь. Если ты будешь думать о мести, ничего этого не выйдет. А вот если будешь жить так, как жила Мэтт, то в какой-то момент снова столкнешься с теми, кто отнял у тебя самое дорогое. И они не будут концом твоего пути, они будут всего лишь коротким привалом на нем. Понимаешь?
– Нет, – замотал головой Тис.
– Поймешь, – улыбнулся Дилис. – А теперь давай-ка начнем эту твою новую жизнь так, как начинала свою жизнь маленькая Мэтт, которую я учил сражаться. Для начала возьми мой меч, потрогай его, подержи, погладь, только не поранься, конечно. Он очень острый. Завтра я покажу, как его держать, как стоять с мечом, и как его чувствовать. А потом, когда ты кое-чему научишься, я расскажу тебе, откуда родом твоя мать, и где тебе должны быть рады.

Дилис ничего из этого не успел рассказать Тису. Старик словно наверстывал упущенное, словно пытался исправить ошибку, потому как даже три десятка мертвых противников не оправдывают проигранную битву, пусть даже ты сразил их в одиночку. Он учил Тиса и утром, и днем, и вечером. Иногда поднимал ночью и предлагал взять в руку меч. Он возился с тяжелыми корнями, чтобы уравновесить их и затем фехтовал деревяшками с маленьким Тисом, поражаясь упорству последнего. А в те дни, когда старика сковывали старческие болезни, доставал из-под узкого ложа кожаный мешок с пучками высушенной травы и рассказывал, какая из них от чего помогает и как с ними обращаться.
– Вот, к примеру, – разминал он пучок темно-зеленой травы. – Закатник пятнистый. Занятная травка. Скотина ее не ест, травницы обходят ее стороной, хотя и найти ее непросто. Вроде бы никакой от нее пользы, но это лишь потому, что пользу эту никто из нее не пытался извлечь. Так-то лишь известно, что стоит проглотить хотя бы ее лепесток, как весь покроешься конопушками, словно рыжим уродился, и волосы твои станут рыжими, даже корни. Правда, хватает такого листка на неделю. А потом еще нужно съесть. Если конечно, не сойдешь с ума от зуда. Чесаться все начинает. Но тут уж другая хитрость имеется, намажешься цветочным медом, и зуд ослабевает. Можно выдержать. Правда, тогда уж от мух придется отбиваться, но если зимой, то не такая уж это и забота.
– А зачем это все? – удивился Тис. – Зачем терпеть зуд и становиться рыжим до корней волос? Для чего?
– Незачем, – согласился Дилис. – Тем более, что с каждым новым листом конопушки узор-то на лице слегка меняют. Внимательный человек сразу разберет, кто перед ним. Настоящий рыжий или мнимый. Поэтому его отвлекать надо. Ну, не знаю. Плеваться, в носу ковырять, пальцами щелкать. Так что никакой пользы. Если конечно не знать кое-что. К примеру то, что именно эта травка выводит из человека любой яд, если прошло меньше часа, как он был отравлен. Пусть даже стрела с ядом попала в него. К тому же только закатник пятнистый вылечивает от страшной болезни – бешенства. Другого средства – нет. Нет, конечно, есть еще и магия, но найди еще такого колдуна. Настоящих-то колдунов на тех, кто ярлыками размахивает, – один на тысячу. И вот собери таких настоящих колдунов тысячу и, может быть, один из них сможет излечить тяжкий недуг. А хороший травник всегда имеет пучок такой травы. А колдунов-то настоящих тысячу не сыщешь во всей Ардане! А еще, кроме всего прочего, она помогает перетерпеть боль. Понимаешь, порой старческий недуг или рана, полученная воином, обрушивают человека в невыносимую боль.
– И этот закатник избавляет от нее? – поднял брови Тис.
– Нет, – покачал головой Дилис. – Он всего лишь делает ее выносимой.
– И все равно, – надул губы Тис. – Как-то не хочется становиться рыжим. Лучше бы не попадаться на зуб никому бешеному и не травиться разными ядами.
– Если бы все зависело только от нас, – погрустнел Дилис. – Но, – он приободрился, – если взять и сделать на огненном пойле настой закатника, да смешать его с таким же настоем ночного белокрыльника, то действие будет то же самое, а ни рыжих волос, ни конопушек не случится.
– Ты смеешься надо мной! – закатился Тис.
– Случается! – захихикал Дилис.

Все закончилось в самом начале второй зимы. Они возвращались из дальнего похода, в котором старик как раз и рассказывал Тису о медведях, и о магии Бейнского леса, которая все же таится в его глубине, а не по окраинам, да и та по большей частью перекочевала за Курсу, в горы, а то и еще куда подальше, потому как что-то страшное клубится на западе. Странные путники приходят оттуда, и все нюхают, нюхают, нюхают… Нюхают и запоминают. И еще странные серые воины иногда попадаются на лесных тропах. Но с ними лучше не пересекаться. Те, кто не хочет, чтобы их видели, убивают тех, кто их увидел, потому что невидимых не бывает. И Тис не был невидимым, когда сумел пройти мимо Дилиса по той тропе. Просто, разное случается в этом лесу, и если охотник видит что-то непонятное, смутное или невиданное, то лучше пройти мимо.
– Кстати, – обернулся старик к Тису. – Как ты это тогда сделал…
Он не договорил. Мгла задернула его лицо, и старик повалился прямо на Тиса, сбив его с ног. Когда мальчишка выбрался из-под ставшего неожиданно тяжелым тела, первым делом он услышал хрип. Тис перевернул старика на спину, вздрогнув, увидев перекошенный рот и запавший глаз на одной стороне лица, уставился на крючковатый палец на правой руке. Он дрожал и показывал на отворот стариковского тулупа. Тис сунул туда руку и нащупал в потайном кармане холодную склянку, в которой переливалась тягучая желтая жидкость, похожая на смолу или на мед, если бы смола или мед светились в темноте.
– К....ап....лю..... – с трудом прохрипел половиной рта Дилис.
Тис откупорил склянку и уронил желтую искрящуюся каплю в уголок рта старика. Тот с трудом высунул язык, подобрал ее и закрыл глаза. Когда он открыл их через минут пять, они уже были прежними, разве только тоска поселилась в их глубине.
– Что это? – показал Тису левую руку Дилис и с трудом, но уже ясно произнес. – Обо что я порезался, когда падал на тебя? Я, конечно, еще тот колдун, но почувствовал, как будто напоролся на редкую гадость. Так, словно меня бросили в отхожее место, у которого нет дна, только стенки, вымазанные дерьмом. Хотя, – он засмеялся кашляющим смешком, – не самый плохой выбор. Хоть полетать перед смертью. Что у тебя в сумке, парень?
Тис взглянул на свою сумку, с которой не расставался, увидел в ней свежую дыру, сунул руку внутрь и достал сверток, к которому не прикасался два года. Кожа, в которую был завернут нож, подсохла, и из нее, прорвав сверток, торчало черное лезвие.
– Что это? – мрачно спросил Дилис.
– Это… сказки, – ответил Тис. – Отец рассказывал мне сказки об этом ноже.
– Ну, – подмигнул малышу Дилис. – Расскажи и мне эту сказку. Не все же мне тебе сказки рассказывать?
– Это нож, – прошептал Тис. – Его нельзя разворачивать. Из-за него погибли Мэтт и Глик. Я развернул его, а через две недели прибыли те воины. Это нож Дайреда.
– Нож Дайреда? – глухо повторил Дилис и закрыл глаза. – Сколько мы не дошли до моей башни?
– Да вон она! – заплакал Тис. – Двести шагов осталось. У родника мы.
– Не реви, – устало прошептал Дилис. – У родника? Может, знак это? Конец моему хранению? Однако, судьба у тебя, парень. Сколько тебе?
– Через полгода будет восемь, – шмыгнул носом Тис. – Я в первый день последнего месяца весны родился.
– Какой же ты еще клоп, – засмеялся Дилис.
– Я не клоп, – надул губы Тис. – Мэтт говорила, что мне нужно пять лет прибавлять, как я соображаю.
– Выходит, что за год до рождения тебе уже было четыре? – сдвинул брови Дилис и снова закатился в сухом хохотке. – Ладно. Придется нам попыхтеть. Подсунь под меня лыжи и бери меня за шиворот. Я уж попытаюсь толкаться одной ногой. Надо прийти в тепло. А там поговорим. У меня мало времени.
Они добрались до башни через час, причем в этот час Тису раза четыре казалось, что Дилис терял сознание. Уже в сумерках Тис с трудом затащил Дилиса внутрь, еще несколько минут разводил огонь в очаге, потом снова взялся за склянку со снадобьем.
– Нет, – прохрипел Дилис. – Просто воды. Эту склянку спрячь, парень, она тебе еще пригодится. Я тебе рассказывал, это нектар зимней орхидеи. Только в Бейнском лесу такая водится. Может с десяток плетей и осталось. И цветет она раз в пять лет всего лишь с неделю. И охраняют ее такие твари, что… цены ей нет. Она мертвого из могилы поднимет, конечно, если он еще не простился с этим светом. Одна беда, сил не дает, а выкручивает те силы, что еще были. Так что мне осталось день или и того меньше.
– Зачем же тогда она нужна? – растерялся Тис, открывая фляжку с водой и поднося ее к губам старика.
– Ну, если умирать не собираешься, то вытащит тебя и жить заставит, – отдышался и скривил рот в ухмылке Дилис. – А моя жизнь закончена. Вот говорю с тобой, а сам чувствую, как обрушиваюсь изнутри. Это такая штука, парень, удар называется. Не самая плохая смерть, поверь мне. Хотя, если бы сердце разорвалось, все бы полегче было. Но я бы ничего не смог тебе сказать.
– Что ты хочешь мне сказать? – прошептал Тис.
– Доставай нож, – строго сказал Дилис. – Доставай, бери бутылку масла. Нет, не этого, вон ту, на верхней полке. Из клещевины. Думаю, в самом деле две недели у тебя есть, но лучше позаботиться сразу. И поверь мне, сейчас уже его можно развернуть. Во-первых, мы в Бейнском лесу, пусть и на окраине. Понимаешь, магия тех поганцев, что притащили в Талэм этот нож, рассеивается над кронами Бейнского леса. Во-вторых, надо бы сделать так, чтобы он тебя не беспокоил в ближайшие годы. Что твой отец собирался сделать с ним?
– Мы не успели переговорить, – прикусил губу Тис, потому что под верхним, треснувшим куском кожи, начиналась кожа тонкая, с легким запахом тлена, засохшая, и он уже догадывался, откуда она взялась. Ее не было, когда он хвастался ножом сыну старосты.
– Не спеши, – тяжело вздохнул Дилис. – Смажь густо маслом, подожди, пока размякнет. Потом развернешь, очистишь и снова завернешь. Да, и кусок свиной кожи тоже намажь маслом. Кожа масло любит. А потом завернешь это… сокровище в тряпицу льняную. Возьмешь вон в том сундуке.
– Что мне с ним делать? – спросил Тис, рассматривая небольшой, но тяжелый нож с черным каменным диском между рукоятью и лезвием.
– Сначала счисти мою кровь, – закрыл глаза Дилис. – Да, можешь тем же маслом. Сам не порежься. Ты даже не представляешь, какая это грязная штука… Видишь этот черный диск? Именно его именем назван Черный Круг. Орден самый страшных колдунов Арданы. Да и всего Талэма. Для них эта святыня. Главная святыня. Твой отец и Мэтт… они ведь были там?
– Я не знаю, – признался Тис. – Но они бежали откуда-то. Сколько я себя помню, мы все время бежали. Пока не попались.
– Не так уж и много ты себя помнишь, – с трудом хмыкнул Дилис. – Только зря.... зря твой отец его забрал.
– Он говорил… – Тис поморщился. – Он говорил, что они хотят вызвать хозяина этого ножа. И тогда вся эта земля погибнет. И еще, что если нож будет у них, то они найдут нас еще быстрее.
– Не обязательно, – снова тяжело вздохнул Дилис. – Насчет того, что вся эта земля погибнет. Она переживала такое, что тебе и не снилось. Что, конечно, не значит, что не будет еще хуже. А вот насчет – «найдут нас еще быстрее», ничего сказать не могу.
– Что мне с ним делать? – спросил Тис.
– Для начала снова заверни его, – прошептал Дилис. – Очень осторожно и очень аккуратно. Не натягивай кожу на лезвии. Пусть она будет свободна. Еще раз смажь маслом, заверни в толстую кожу. И в тряпицу. Вот так. А теперь спрячь в свою сумку. Да. И никому его не показывай.
– Что мне с ним делать? – еще раз спросил Тис.
– Ничего, – шевельнул рукой Дилис. – Просто живи. Жизнь сама подскажет, что с ним делать. А может, заберет его у тебя. Делай то, о чем я уже говорил тебе. Радуй свою мать. Представляй, что она где-то рядом, и радуй. Мать и отца. Думаю, тебе нужно подрасти. Найди кого-нибудь, рядом с кем тебе будет легко. Такие люди есть, поверь мне. И я думаю, что ты можешь их разглядеть. Конечно, и им не чужды глупости и всякое разное, но с ними можно жить. А есть люди, от которых нужно бежать. Мать учила тебя чему-то?
– Она оставила в кисете ключи мудрости, – прошептал Тис. – Но я боюсь их открывать. Помнишь, я валялся месяц в жару? Тогда я открыл один из них…
– Да, Мэтт верна себе, – улыбнулся Дилис, хотя его дыхание прерывалось. – Не обошлась без этих колдовских штучек. Наверное, у нее не было другого выбора. Ладно. Но если что, имей в виду, что ключи – это только ключи. Сама мудрость уже в тебе. Или где-то поблизости. Но без ключей она так и останется… неразвернутой. Скорее всего…
– Что мне дать тебе? – спросил Тис.
– Ничего, – качнул он головой. – Этот нож словно наполнен ядом… Он забирает меня. Впрочем, днем раньше, днем позже. Просто вышел мой срок. Мне очень много лет, парень. Ты даже не представляешь сколько.
– Ты знаешь такого человека, Гантанаса? – спросил Тис.
– Знал когда-то такого мальчишку, – нахмурился Дилис. – Он был порядочным озорником, но кто из него вырос, я не знаю. Впрочем, в его семье вроде бы не было ни одного негодяя. Сейчас уже и он должен быть стариком. И где его искать – я тоже не знаю. Я здесь очень давно. Очень. И твою мать я тоже учил здесь. Она пришла по тропе так же, как и ты. Правда, ей уже было десять. Но я уже не успею тебе рассказать. Я скоро умру. Потрать мое время с пользой. Собирайся в дальнюю дорогу. К сожалению, я не могу отдать тебе свой меч, да и он не столь хорош. Когда сюда придут за ножом, меч их успокоит. Если у меня нет оружия, значит, кто-то здесь был. А если кто-то здесь был, значит нужно искать следы. И они найдут тебя.
– А так не найдут? – всхлипнул Тис.
– Потеплело, – вздохнул Дилис. – Завтра пойдет снег, и будет идти неделю. Никаких следов. А теперь слушай, что тебе нужно сделать и куда идти. Эх, хотел я отвести тебя сам в гнездо, куда рано или поздно отвела бы тебя твоя мать, но не уверен, что именно там тебя не будут искать. Да и не все в порядке в той твердыне, пусть даже каменные изваяния великих имни все еще сидят у ее входа.
– Я не понимаю, – захныкал Тис.
– Поймешь когда-нибудь, – прохрипел Дилис. – Не такой уж я ценный источник знаний и мудрости. Вот еще, что я должен тебе рассказать. Думаю, мать не просто так прислала тебя сюда. Здесь есть одна штука… Важная штука. Нет, не буду рассказывать. Просто знай о ней. Подрастешь, поймешь. Забрать ее надо будет, но не теперь. И вот еще что – она не в башне. Понял?
– Понял, – спрятал лицо в ладонях Тис. – Важная штука, и она не в башне.
– Когда меня здесь найдут… – Дилис снова засмеялся, – они будут ее искать. Но не найдут. Ты найдешь. Вспомнишь, как я умирал, и найдешь. Отдашь ее тому, кому будешь верить. Если это будет мудрый человек, а верить нужно только мудрому, умный – не годится, он тебе все расскажет об этом. Мудрый и добрый. Обязательно добрый. А наберешься мудрости сам – оставишь ее себе. Только не спеши с этим, понимаешь?
– Не умирай, – попросил Тис.
– Сам не хочу, – улыбнулся Дилис. – Из этой чаши не напьешься, сколько не отпивай. Но рано или поздно – дно…

Он умер под утро. Выдохнул последний раз и замер. Маленький и скрученный в узлы, как корень кедра, выросшего на камнях. Как он и велел, Тис собрал все, что ему было нужно в дорогу, обрызгал все вокруг настоем ромашки в смеси с пыльцой желтоцвета, чтобы ни пес, ни еще какая тварь не взяли след, затем вставил тростинку в паз над крючком и закрыл за собой дверь. Тростинка сломалась, и крючок упал в кованную петлю. Хозяин башни закрылся изнутри, и искать никого не нужно. Ищите только нож. Мало ли куда он мог его деть?
Тис отошел от башни, посмотрел на низкое небо, с которого уже начал падать снег и подумал, что через два месяца будет два года, как он впервые остался совсем один. И еще он подумал, впервые подумал о том, что он еще очень мал, и ему в самом деле нужно чуть-чуть подрасти. Для того, чтобы хотя бы научиться избавляться от размышлений о том, что он увидел и услышал возле последней кузницы отца. Для того, чтобы избавляться от назойливых мыслей о мести. Для того, чтобы выковать меч, и стать мужчиной. Отец ведь так и говорил ему – что, конечно, недостаточно выковать меч, чтобы стать мужчиной. Полно мужчин, которые не выковали ни одного меча. Но выковать меч – верный способ. Если кто-то выковал меч, он точно мужчина.
– А если меч выковала женщина? – спросил его Тис. – Она тоже станет мужчиной?
– Нет, – озадаченно почесал тогда затылок отец. – Мне, правда, не попадались женщины-кузнецы, но думаю, что такая женщина многого добьется в жизни. Женщины, кстати, ничем не хуже мужчин. Даже лучше.
– Даже лучше, – прошептал тогда Тис, сладко засыпая и думая о своей матери.
Теперь, надев на ноги легкие снегоступы, вооружившись дротиком, с мешком лущеных орехов, сухарей и сушеных ягод и со все той же сумкой на боку, он шел по той же тропке, по какой пришел к Дилису. Разве только уже не делал ни полшага, ни шага в сторону. В этом лесу подобные предосторожности были излишними. Хотя в его чащах, как рассказывал Дилис, случалось разное. Через час Тис добрался до вершины утеса, с которого, о чем он уже знал, Дилис частенько смотрел на горы, за которыми или в которых осталась его родина и, наверное, та таинственная твердыня с каменными изваяниями великих имни у входа в нее. Поняв, что разглядеть из-за начавшегося снегопада он ничего не сможет, Тис пошел на восток вдоль Курсы по гребню ее высокого берега. Впереди была вся зима и долгий путь.
Двести с лишним лиг без единого жилья он преодолел за двадцать пять дней. Не слишком быстро, но очень неплохо для маленького человека, которому не было еще восьми лет, а на вид, пожалуй, даже и семи. Прибавить пять, упрямо он думал, когда проваливался в глубокий снег или вынужден был обходит лесные завалы. К счастью, начало зимы выдалось теплым, и ни волков, ни потревоженных медведей на его пути не оказалось. Пару раз зелеными глазами на него с высоких ветвей смотрела рысь, но выставленный дротик заставлял зверя искать другую добычу. В конце концов Тис наткнулся на дорогу, увидел черный, вымазанный угольной крошкой снег, деревянные башни над шахтами и понял, что дошел до окраины Амхайна. Он протопал еще пару лиг по зарослям, обогнул за околицей пару деревень, посидел под забором, прислушиваясь к разговорам, после чего припрятал в кустах снегоступы и вышел на дорогу. Первый же возчик, что перевозил несколько мешков на низких санях, придержал лошадь и поинтересовался, куда идет такой кроха без взрослых, да еще и с маленьким копьем? Старательно копируя местный говор, Тис ответил, что мамка его заболела, а папка никак не вернется с рынка, и он идет за ним. А копье взял, чтобы никто по дороге на него не напал. Возчик тут же стал расспрашивать, как зовут отца, да из какой он деревни – из Илистой или из Черной, да что с матерью? Тис понял, что ко всякой выдумке нужно готовиться, и не нашел ничего лучше, чем зареветь. Возчик тут же отстал от него, вручив, впрочем, ломоть душистого хлеба с мягким сыром, и стал сетовать, что дурные настали времена, если этакий кроха должен за собственного отца мыкаться по дорогам. Едва по сторонам дороги поднялись кособокие домишки, а где-то впереди, по уверениям возчика, показались башни амхайнского рынка, Тис тихо вывалился из саней в придорожный сугроб, оставив дротик под задницей возчика. Тот показался ему добрым человеком, но что-то подсказывало, что начинать знакомство с тем, с кем собираешься жить, не стоило с вранья. Да и слишком близок был Амхайн и от Бейнской заветри, и от башни Дилиса.
Отряхнувшись, Тис двинулся переулками к реке, где вскоре оказался в суете, шуме и гаме, в которых никому не было дела до маленького мальчишки с мешком за спиной. Чумазые и злые люди таскали в ветхих мешках по хлипким мосткам в широкие и низкие лодки – уголь. Тис прислушивался к разговорам, пока не уяснил, что вот эти лодки, которые с черными мачтами, идут до Тэра. Те, что побольше, у которых мачт вовсе нет, зато полно гребцов, и уголь грузят не в мешках, а в ящиках – те поплывут аж до самого Эайда, считай, что до моря. А вот эта мелочь, не пойми что, которая принимает уголь прямо на дно лодок, да еще полощется на ветру залатанными парусами, она идет к Фиону, потому как что сам Фион, что вся эта Фиона со всеми городками и деревнями – проходной двор и ни порядка, ни какого-нибудь благоволения божьего над тем краем никогда не случится, хотя народ там вроде бы душевный.
Последнее заключение и решило судьбу Тиса. Дождавшись, когда одна из лодок, покрепче прочих на вид, закончит погрузку, и небольшая ее команда начала затаскивать на борт корзины со снедью, Тис прыгнул с дощатых мостков на кучу угля, отполз поближе к борту, чтобы ни от рулевого колеса, ни от дощатой рубки его видно не было, и накинул на себя угольную пелену, которую сплетал тут же несколько часов. Под ней он и пробыл следующие три недели. Курса несла свои воды неспешно, а команда за все время ни разу не бралась за весла, разве только сменяя друг друга у руля на корме, посвящая все свободное время поглощению вина. Уже в Фионе, оказавшемся большим, но тоже суматошным городом, лодка врезалась носом в деревянную пристань, и в возникшей суете Тис сдернул с себя пелену и, едва не падая, ушел в город.
Мать говорила, что под пеленой можно провести и год, и два, хотя сама она не обладала такой способностью, но знала, какие опасности подстерегают колдуна, вздумай он надолго обратиться чем-то неподвижным и настолько отличающимся от живого. Судя по ее рассказам, Тис легко отделался, хотя ему самому казалось, что он вышел на улицу после тяжелой болезни. Все-таки набрасывание пелены отличалось, как посмеивался тот же Глик, от естественного умения имни из редкой породы олти. Даже великое искусство никогда не сравнится с естеством. Обращаясь в камень, олти иногда вовсе забывали о том, что они люди, и оставались камнем навсегда. Тис тогда не поверил Глику, а теперь досадовал, что всегда старался прервать беседу и убежать по своим неотложным детским делам. Теперь же беседовать было не с кем.
С трудом разгрызая промерзшие орехи и забрасывая в рот горстями сушеную клюкву, Тис добрался до городского рынка и надолго застрял в кузнечных рядах, пока не вышел оттуда с вестью о том, что в деревеньке Лиственнице возле захудалого городишки Слаута мается отличный кузнец Фомх. Бывает же такая проруха, в руках все горит, нрав легкий, улыбка на месте, а не идет жизнь у человека. Жена умерла от горячки, лошадь сдохла, ни тебе помощника, ни подмастерья. А руки-то у человека золотые.
Через полмесяца, пересаживаясь с подводы на подводу, объясняя, что он едет учеником к кузнецу Фомху в деревню Лиственницу, Тис оказался на краю занесенной снегом Лиственной топи, в деревне, прилепившейся к придорожному трактиру. Услышал звон молота, приготовил какие-то слова, зашел в полутемную кузницу, разглядел широкоскулого молодого еще мужика у наковальни и понял, что все слова из его головы вылетели. Поэтому, заметив на полу мусор и окалину, Тис покачал головой, его отец не терпел беспорядка в кузне, приметил в углу метелку и принялся за уборку. Кузнец смотрел на мальчишку, вытаращив глаза, а когда тот, умаявшись, но отогревшись, попросил попить и кусочек хлеба, так же молча протянул ему и то, и другое. Так Тис и прижился. Только по весне, чтобы не лгать хорошему человеку, показал ему сверток и попросил никогда его не развертывать, потому что в нем очень страшный нож, который приносит беду тому, кто его развернет. Фомх прижал к груди руку, поклялся, что никогда не развернет такой страшный нож, тем более, если у него на гарде какой-то, по словам его подмастерья, страшный черный диск, и как будто забыл о нем, да и до того ли ему было, если он стонал по ночам и звал в забытьи умершую жену Дору. Главное, что он позволял Тису упражняться в кузне, посмеивался над его желанием самому выковать себе меч и мечтал о том, как он переедет из этой деревеньки в большой город Слаут, и как заживут они там с Тисом, а там, глядишь, и найдется какая-нибудь вдовушка с легким характером.
Тис так был увлечен собственным мечом, тем более, что ему приходилось ухищряться и не показывать Фомху всей своей работы, что последний месяц вовсе не проверял тайник под венцом дома, в который он спрятал нож. Поэтому, когда его окатило тем же самым холодом, каким окатило еще на Бейнской заверти, только в тысячу раз сильнее, он все понял и спрятался на островке в топи, который разыскал еще предыдущей зимой. Там же он понял, что его нож нашел своих хозяев, что Фомх плохо кончил, а ему самому пришла пора искать новое укрытие. И еще он почувствовал боль и, наконец понял, что имел в виду Глик, когда говорил, что с ножом они нашли бы их куда быстрее.
– Не найдут, – прошептал Тис, выбираясь с островка.
Встретив странного человека, который назвался смотрителем, Тис еще не знал, что, негромко воя от усиливающейся с каждым днем боли, он вместе с караваном с тканями, к которому пристроится в той же самой деревне, сидя с потерянным видом у трактирного пепелища, дойдет до окраинного тэрского Спайреда, что поднимется на северный перевал Черной Гряды и, огибая все тот же Бейнский лес, выйдет к Маолскому водопаду, где узнает о недавней беде, паводке, только что, на днях смывшем деревню. Боль понемногу начинала сводить его с ума, но он все еще помнил, что должен найти Гантанаса, о котором ему говорила мать, Дилис и этот незнакомый смотритель. Неделю он пробыл между мертвых и живых, которые казались ему мертвыми. Наверное, рыдая от собственной боли, он единственный плакал на тех улицах. Молчаливые люди, копавшиеся в затянутых илом домах, которые доставали из них мертвых, отмывали их, обливая водой из ведер, и относили на кладбище, не плакали. Их слезы кончились, а боль была столь велика, что невыносимая боль Тиса казалась на ее фоне всего лишь досадным неудобством. Тем более, что он как будто начал привыкать к ней, обращая ее в неприятный звук. А потом он увидел мертвую рыжую девчонку. Ее отмыли как всех и ее тоже никто не оплакивал и, может быть, поэтому у нее было как будто удивленное конопатое лицо, которое вдруг заставило Тиса броситься к первому же зеркалу воды и замереть в ужасе, так она была похожа на него самого. Тис долго ощупывал собственные отросшие вихры, а затем потянулся к убранным в сумку травам, которые он хранил все это время. Через неделю почти такая же рыжая девчонка, только пахнущая медом, наполнила кулак капитана медяками и стала частью небольшой команды, чтобы голодать, работать и шипеть, когда кто-то из его подручных шлепал ее пониже спины. Через месяц мальчишка сошел с лодки в Дрохайте, который как раз и находился там, где Тис должен был найти Гантанаса – на левом берегу Курсы у Рэмхайнских гор, и где, по слухам, не было магии и откуда было недалеко до Стеблей, о которых он тогда еще ничего не знал. Отсутствие магии нисколько не ослабило боль, хотя и едва не сорвало с Тиса девичью пелену, но все остальное сплелось в неразличимый клубок, включая его собственный ужас, когда пахнущий псиной незнакомец прорычал ему в темном коридоре дрохайтского трактира:
– Иди сюда, сука. Все равно же не скроешься. Это ты, отродье Мэтт, я тебя по запаху узнал! Зря мед переводишь, сука!
До сих пор Тиса трясло, когда он вспоминал и этот запах, и этот рык, и все то, что он сотворил потом с этим зверем. Но труднее всего оказалось не убить песьеглавца, убить так, как учил его Дилис, хотя после убийства и случилось нечто важное, тем более, что ни секунды Тис не принимал собственную удачу за собственное мастерство. И не спрятать следы. И не оставаться тем, кем он должен был казаться. И даже не встретить на улицах города ту самую Алаин, у которой висел на поясе меч его матери. И не почувствовать пронзительный взгляд не страшной, но какой-то бездонной Ийле, что как будто что-то разглядела в рыжей девчонке Доре. Труднее всего было выдержать взгляд того самого незнакомца, который хвастался, что убил его мать летающими ножами, и который, словно веселясь и забавляясь, расхаживал по Дрохайту. Почти так же трудно, как выдерживать боль, все чаще напоминающую морские волны, которых Тис никогда не видел, но очень хорошо представлял по рассказам Глика, как они накатывают на плоский берег одна за другой.
– Смотри! – шипел Драхт, показывая ему диковинный нож. – Смотри, Дора, какой ножик дал мне Дейк. И мне, и Казуру, и Мичану. Важное дело нам поручил, очень важное! Хочешь узнать, какое?
– Нет, – отмахнулся Тис, потому что он уже знал, о чем шла речь, а Дора, которой он старался казаться, которой он был, знать это не могла, и не хотела.
Когда Алаин со своими, уже помеченными Тисом помощниками, и Дейк ушли из Дрохайта, он не выдохнул с облегчением не только потому, что боль не давала ему облегчения, но и потому, что нутро его скручивало из-за Казура. Это был уже пятый дорогой человек в его жизни, которого он потерял. Хотя, Дилб тоже был неплохим парнем.
Отправившись в сторону Эдхарского моста, который Тис и в самом деле был не прочь посмотреть, он дождался того же ощущения, которое отметил еще Дилис, сказав, что завтра пойдет снег. Отошел в самые колючие заросли, разодрал там пузырь с загодя размороженной кровью, набросал кусков мяса, наследил волчьими лапами и завизжал и зарычал, а потом лежал в снегу, завернувшись в украденную простыню Сничты, и слушал, как Тусус в отчаянии зовет Дору. Знал бы сын Байрела, что такое идти через зимний лес в шесть лет или почти в восемь, точно заподозрил бы что-нибудь неладное. Когда тебе почти десять, а в голове ты держишь слова матери, что тебе как будто на пять лет больше, и зимняя дорога уже не кажется такой страшной. К тому же лежа в снегу, он впервые почувствовал, что боль отступила. Ненадолго.
В середине зимы, когда он пролежал в берлоге почти две недели, его снова обдало холодом. К двум уже почти едва различимым пятнам добавился один из его лютых врагов, пусть он и почувствовал его лишь потому, что те двое были все еще помечены. А потом, через несколько минут кожу на макушке Тиса вовсе стянуло смертным ужасом. Ему вдруг показалось, что сам нож с черным диском, сам утраченный им нож Дайреда явился к Стеблям, чтобы отыскать его – Тиса. Он даже схватился за левое плечо, которое, хоть и не могло подсказать его преследователям, где находится их жертва, все равно продолжало напоминать о себе.
Но это ощущение стерлось, а затем и его враг, и эти двое покинули Медвежье урочище. На следующий день Тис выбрался из берлоги и подошел к дому. Он шел почти на ощупь, потому что словно кровь заливала его глаза. На скамье его ждал старик, который явно был кем-то большим, чем просто сторож. И еще он чем-то напоминал Дилиса, хотя и был шире его в плечах и явно моложе. Тис попытался рассмотреть крепость, вздымающуюся к небу тремя сросшимися башнями среди странных скал, но не смог. Зато чужой взгляд, блеснувший странным стеклом со среднего бастиона, ощутил. «Я дома», – неизвестно почему подумал он. Присел на лавку, разулся и снял с ноги укрывавший его последние месяцы подарок незнакомца, назвавшегося смотрителем. Снял и тут же почувствовал, что его враги знают, где он. И что сидящий рядом старик пытается разглядеть его, прощупать.
«Не получится, – подумал Тис про себя. – Даже того единственного ключа, из оставленных матерью, что я открыл, оказалось достаточно, чтобы защитить себя. Найти бы еще время, чтобы открыть все. Наверное, здесь оно у меня будет. Надеюсь».
Старик продолжал о чем говорить с Тисом, и он даже отвечал ему, но делал это как будто со стороны, точно так же, как он делал это, будучи под пеленой Доры – выдуманной им девчонки, не прислушиваясь к смыслу и управляя лишь общим потоком действий. Не так ли он убил и нюхача? И не потому ли он остался жив после этого? И значило ли это теперь хоть что-то? И будет ли у него теперь время обдумать все это?
«Главное, что я добрался», – подумал Тис и пошел по дороге к крепостным воротам, чувствуя, что упругие линии и преграды, рвутся при его приближении словно паутина в Бейнском лесу, смыкаясь у него за спиной. Чем они могли его напугать? Какие испытания предложить? Что значила посылаемая ими боль на фоне той боли, что он испытывает каждую секунду? Никак не увеличение страданий, а лишь облегчение, облегчение, облегчение…
Крепостные ворота открылись при его приближении. Его ждали трое. Сухой светловолосый воин-ветеран, крепкая черноволосая красавица-воительница и высокий старик с маленькой бородкой, похожий на замершую над прибрежным тростником цаплю.
– Я Домхан, – сказал воин. – Начальник стражи этой крепости. Ты в Приюте Окаянных, сынок. Надеюсь, ты шел именно сюда.
– Я Крайса, – прищурилась красавица. – Ты первый раз здесь? Как-то слишком легко ты прошел для первого раза.
– Я Тис, и прошел я нелегко, – прошептал он и посмотрел на старика, который словно окаменел. – Ты Гантанас?
– Не может быть, – прислонился к стене крепостного коридора старик. – Голос. Глаза. Скулы. Не может быть… Я искал ее двенадцать лет. Неужели… Неужели… Ты сын Мэтт? Где она? Где?
– Ее убили, – прошептал Тис и заплакал.

Глава тринадцатая. Поучение

Когда незнакомый мальчишка, вопреки ожиданиям ни разу не споткнувшись, прошел весь путь от дома Тида до ворот крепости, девчонки словно опомнились. Недовольно косясь на Айрана, они торопливо упаковали трубу в чехол, бросились вниз по южной лестнице и не угадали. У входа в обеденный зал их уже ждала Сиона, из-за спины которой конечно же выглядывала Фаола и старательно показывала подружкам язык.
– А я вас как раз жду, – остановила троицу староста.
– Мы спешим! – выдохнула Гаота.
– Успеете, – улыбнулась Сиона. – У меня для вас поручение от Гантанаса.
– Да! Успеете! – снова высунула язык Фаола.
– Фаолу нужно побить, – прошипела сквозь зубы Дина.
– Нельзя, – прошелестела Йора.
– Почему? – не поняла Дина.
– Она одна, а нас трое. Это нечестно.
– Да она… – задохнулась от возмущения Дина.
– Какое поручение? – вытерла рукавом пот со лба Гаота.
– Вы же на новичка бежали посмотреть? – спросила Сиона. – Можете не спешить. Вместе с Гантанасом и Хилой они уже поднимаются по северной лестнице в лекарскую. И уж во всяком случае до завтрашнего дня к нему никого не пустят. Но кое-что я узнать успела. Его зовут Тис. Ему почти одиннадцать, считайте, что он ваш ровесник. И он прошел все четыре предела, не поклонившись ни одному из них.
– Мы это и сами видели! – не выдержала Дина и тоже показала язык.
– Мало ли, – скорчила гримасу Йора. – Может, он не первый раз в Стеблях, Юайс тоже не поклонился ни одному пределу.
– Какое поручение от Гантанаса? – сдвинула брови Гаота.
– Два поручения, – улыбнулась Сиона. – Первое заключается в том, что сегодня вы все трое помогаете мне и Фаоле на кухне. Не весь день, а только в обед. То есть – в ближайший час. Хила занята с новичком, нужно, чтобы кто-то ее заменил.
– Но сегодня же свободный день! – скривилась Дина. – И мы снег с утра чистили! И не наша очередь помогать на кухне!
– Можешь высказать все это Гантанасу, – отрезала Сиона, но тут же снова улыбнулась. – Но я не буду вас долго мучить, завтра Гантанас снимает вас с занятий. На весь день. Но зачем и почему, вы узнаете у него самого. Через пару часов после обеда он ждет вас.
– У себя? – спросила Гаота, затаив дыхание. После не столь уж давнего случая, когда в один день случилось и исцеление больной ноги Брайдема, и возвращение в руки Гаоты материнского меча, ни она, ни ее подруги не бывали в обиталище Гантанаса под крышей дома наставников, и все последние недели Гаота жила с ощущением, что толком и не рассмотрела богатства, разложенные по полкам и развешанные по стенам в логове старика. Впрочем, до того ли ей тогда было?
– Нет, конечно, – удивилась Сиона. – С чего бы это ему запускать в свое гнездо ваше стадо? Вы же там обязательно натопчете, намусорите и чего-нибудь разобьете. Радуйтесь, что Гантанас не знает, что творится в вашей комнате. Так что – наставления отдельно, жилье отдельно. Он будет ждать вас у себя в классе. На третьем ярусе северной башни.
– И что он нам скажет? – надула губы Дина.
– А вот это вы узнаете у него, – изменилась в лице, расправила плечи, выставила грудь Сиона, и Гаота, оглянувшись, увидела входящего в прихожую обеденного зала Роута. Наставник зверологии, не выделяя никого, кивнул всем пятерым и проследовал в трапезную. Гаота проследила за нам взглядом и подумала, что будь она на месте Сионы, она бы тоже влюбилась в Роута. На вид он был не старше Юайса, к тому же одевался всегда в черное, плотно завязывал в пучок длинные черные волосы и вообще напомнил ей циркача, который подбрасывал над головой шары и одновременно переступал по натянутой между столбами веревке на тэрской ярмарке. Гибкость и стройность во всяком случае у него были те же самые. Хорошо, что Гаота не на месте Сионы. Но плохо, что, кажется, не скоро она увидит, как Роут перекидывается в огромного бурого волка. Кстати, Дина, которая вместе с Йорой и другими учениками, еще до прихода в Стебли Гаоты, была свидетельницей перекидывания Роута, поведала Гаоте, что Фаола-то единственная из всей группы описалась от страха в тот раз. Но об этом никому говорить не следует. Даже мальчишки не смеются об этом. Кое-кто из них и сам едва сдержался. А может, и не сдержался. Разве по ним определишь?
– Советую не медлить! – смахнула сладостную поволоку с глаз Сиона. – А то через десять минут притопают наши. Поспешите!
– А потом в посудомойку! – снова показала язык Фаола.
– Нет, – покачала головой Дина. – Я ее точно побью. Одна на одну. Так можно?
– Нельзя, – твердо сказала Йора.
– Пошли, – вздохнула Гаота. – А то еще и руки мыть заставит.

Трапезная или, как говорила ее полновластная хозяйка Хила, обеденный зал (несмотря на то, что он служил местом не только обедов, но и завтраков и ужинов), пожалуй была самым большим помещением в Приюте. По высоте потолков так уж точно. И хотя на первом этаже северной башни в книгохранилище потолки скрывались точно на такой же высоте, там еще имелись и перегородки, и какие-то полки, и даже вознесенные по прихоти книжника Скриба к самой верхотуре шкафы и мостки, чтобы добираться до этих шкафов, а в трапезной было столько пространства, что запахи вкусных блюд тут же поднимались куда-то вверх и исчезали там без следа, если, конечно, они не застывали каплями на потолке. Впрочем, так же быстро исчезало на столах и содержание этих самых блюд. В восточной стене трапезной были прорезаны узкие и высокие бойницы, что стараниями кузнеца Габа и мастера Уинера давно обратились в застекленные витражные окна, через которые можно было рассматривать и путь к крепости, и дом старика Тида, и изрядную часть Медвежьего урочища, и не менее изрядную часть Козлиной пропасти перед ним. Южная стена трапезной примыкала к скалам, стискивающим между собой всю крепость Стебли, северная – к коридору, к каморке Хилы, к южной лестнице в подвалы и на верхние ярусы, а вот западная – к кухне. Тут же имелась пара каминов и выход в прихожую, через который подружки влетели в трапезную и сразу заняли стол в самом дальнем углу зала, после чего бросили жребий и отправили за угощениями надувшую губы Дину.
– Посмотри! – ткнула пальцем в высокий потолок Йора. – Брайдем говорил, что стены в крепости были изнутри покрыты деревом, которое частью сгорело, частью обратилось в прах, а как же балки? Только взгляни! Они черные, но кажутся толстыми и тяжелыми даже снизу! Почему они не сгорели? И почему не обрушились? А если они вот сейчас обрушатся?
– Если бы они могли обрушиться, мы бы здесь не сидели, – отмахнулась Гаота, которая смотрела в окно – через четыре предела к крепости ковылял Тид. – Юайс сказал, что это стволы северных кедров, к тому же пропитанные какими-то хитрыми составами. Они еще несколько тысяч лет будут держать своды. Но даже если с ними случится что-то, перекрытия все равно не рухнут. Они не просто каменные, они выполненные из жидкого камня, которым заливались стальные и бронзовые решетки, выложенные в несколько слоев с каким-то там напряжением. Это мастерство древних. И балки были нужны лишь на то время, пока камень снова станет камнем. Ну, застынет! Не убирать же их было потом?
– Все-то ты знаешь, – вздохнула Йора. – Хотя пришла куда как позже нас. Мы еще летом тут с Диной обитали. Помогали мыть классы, выносить мусор. Когда ты все успеваешь? Я же стараюсь изо всех сил, а все равно знаю меньше!
– Запоминай главное и не прислушивайся ко всякой ерунде, – улыбнулась Гаота.
– О чем вы? – радостно приложила деревянным подносом о стол Дина. – Сегодня на обед румяные снокские булочки, рябиновый отвар с медом, рыба с овощами и по горшочку тэйского супчика из баранины! Есть можно в любом порядке. Обожремся!
– О том, что Гаота все знает о Стеблях, – вздохнула Йора, вытащила из рукава платок, прихватила им один из горшочков и потянула его к себе. – Интересно, что будет делать Хила, когда прибавится еще один набор учеников? А потом и еще один? Как она будет все успевать?
– Я знаю, – наклонилась к столу Дина и прошептала, косясь на столы в противоположному углу, за которыми начали занимать места наставники, которые в свободные дни приходили раньше учеников. – Брайдем при мне говорил с Хилой, что надежных людей уже подбирают. Синай этим занимается. Хотя я сильно сомневаюсь, что кто-то сравнится с Хилой в стряпне. Но здесь будут другие повара, а Хила сможет сосредоточиться на лекарской и преподавании. И ученики не будут дежурить в трапезной и на кухне. Только убирать за собой посуду и поддерживать порядок в классах и в доме учеников.
– И чистить снег, – стала дуть на ложку с супом Йора. – Гаота, не столбеней. Увидишь еще своего Юайса!
– А мне вот интереснее, почему здесь не холодно? – распустила шнуровку на воротнике котто Дина. – Два камина, и уже жарко? На такое пространство и десяти не хватит? Магия?
– Нет тут никакой магии, – покачала головой Гаота. – Кроме четырех пределов – никакой. И, кстати, не везде так уж жарко. Я же тебе уже рассказывала. Все помещения изнутри проложены легким камнем.
– Точно, – засмеялась Йора. – Джай с Олком поспорили, правда ли, что этот камень не тонет. Откололи где-то кусок и плюхнули его в бочку с водой. Так он и правда поплыл!
– И выиграл конечно Олк? – улыбнулась Гаота.
– Он всегда выигрывает, – кивнула Йора. – Олк хитрый.
– Или умный, – пробубнила, откусив чуть ли не половину булочки, Дина. – И что с того легкого камня? На него же больше всего времени ушло? Где обрушился, где пришлось дубовые балки к стене крепить и забивать его уже между балками. А кое-где еще и ремонт не закончен. Возьми хоть верхние этажи нашего дома! А ты знаешь, что каждый год мы будем перебираться этажом выше, а наш этаж будут занимать новички?
– Прожуй! – засмеялась Йора, потому что изо рта Дины полетели крошки.
– Пусть занимают, – пожала плечами Гаота. – Чем выше – тем лучше. А что касается легкого камня, он тепло держит. Как дерево.
– Зачем же тогда его раньше деревом обивали? – отхлебнула отвара Дина и похлопала себя по животу. – Приглядись, до сих пор следы на стенах. Дыры и выемки разные!
– Для красоты? – пожала плечами Гаота.
– Да что с тобой? – уставилась на нее Йора. – Ты как не в себе? Точно дело не в Юайсе?
– Она в новичка… в этого Тиса влюбилась, – прищурилась Дина.
– Нет, – сказала Гаота. – Я пока не могу понять, но с ним что-то не то.
– Успокойся, – погладила ее по руке Йора. – Гантанас нам все объяснит. Даже не сомневайся.
– Хватит уже миловаться, – выросла возле их стола Сиона. – Быстрее на кухню, я не успеваю!
Подружки понуро поднялись со своих мест и поплелись на кухню. В зал с грохотом влетали их ровесники или ученики постарше, которые все вместе были первым курсом, первым потоком, первым набором Приюта Окаянных. Вместе с Фаолой, которая показывала язык через окно раздачи из кухни, вместе с прекрасной Сионой, вместе с ними – тремя подружками и вместе с новичком Тисом, которого зачем-то увели в лекарскую – шестнадцать человек. В комнатах по четыре постели, так что могло быть и тридцать два человека – шестнадцать мальчиков и шестнадцать девочек. Может быть, так и будет, в этом зале можно и тысячу человек усадить за столы. Интересно, о чем с ними хочет переговорить Гантанас? Неужели о новичке? Или о том самом, что почувствовала Гаота?
– Побыстрее! – поторопила подруг Сиона.
Гаота почувствовала чей-то взгляд и обернулась. Светловолосый Юайс, преподаватель противостояния, охоты, следоведения и лазутничества, бывший а может и нынешний черный егерь, чуть более чем полгода назад спасший ей жизнь, человек, рядом с которым замирало ее сердце, внимательно смотрел на нее. Кажется, Тис насторожил не только ее.

Час работы на кухне пролетел быстро. Дина как обычно беспрерывно болтала, удивляясь, как это вода из верхней емкости на северной башне, куда ее поочередно накачивают два бедных ослика, растекается по всему Приюту по медным, позеленевшим трубам, но, самое главное, как она попадает да хотя бы на второй этаж их дома учеников, в котором целых семь этажей! Как? Ведь никакой трубы между домом учеников и башнями нет! Точнее она есть, но проходит где-то под замковой площадью! То есть, вода стекает из северной башни, но потом поднимается сама на второй этаж? Как? Тут-то ведь никаких осликов нет! Или это все-таки какое-то колдовство?
– Никакого колдовства, – рассеянно отвечала Гаота. – Но сама объяснить я тебе не смогу, и ты вполне можешь помучить Брайдема на естествоведении уже завтра. Он любит такие вопросы.
– Завтра нас снимают с занятий, Гао! – снисходительно напомнила Дина. – И мы, кстати, пропустим не только наставление Брайдема, но и наставление того же Гантанаса, наставление Роута, наставление Грана, занятие с Пайсиной и рассказы Орианта!
– Лучше бы мы пропустили пару недель занятий Бейда, – вздохнула Йора.
– Брось, – не унималась Дина. – Нужно научиться спать с открытыми глазами, и Бейд будет тебе не страшен. И вот еще что мне всегда было интересно, за чьи денежки все это угощение? Ты только прикинь – восемь наставников, восемь стражников, восемь работников, еще и поваров будут нанимать, вон и Тид приплелся за своей порцией, да еще шестнадцать учеников! И всех накормить, а некоторым еще и жалованье заплатить! Откуда это все? Кто этот благотворитель? Неужели какой-нибудь король?
– А об этом ты можешь спросить у Синая, – подмигнула Гаоте Йора. – На этом его – «Счет, учет, торговля, мена». Как раз через три дня и сразу после обеда. Не считая поучений Бейда – самый занудный предмет из всех.
– А мне нравится, – закатила глаза Дина. – Будь Синай помоложе…
– Лет на пятьдесят, – буркнула Гаота, и эта ее фраза неожиданно заставила расхохотаться всех троих.
– Ну вот, – отдышалась Йора. – Теперь Гаота опять стала походить на нашу дорогую Гаоту. Мне, кстати, другое интересно – куда девается все это?
– Что это? – не поняла Гаота.
– Ну это! – топнула ногой Йора, неопределенно размахивая руками. – Оно самое. Дер-р-р-рь-мо!
– Ой, – почти взвизгнула Дина. – Ты о чем?
– Ну вот же, – ткнула пальцем в сливное отверстие Йора. – И здесь, да и во всех уборных! Все ведь куда-то сливается? Из Козлиной пропасти этой гадостью не пахнет. Из Снежной пропасти – тоже. Куда оно утекает?
– А тебе зачем? – прыснула Дина.
– Ты не понимаешь, – замотала головой Йора, прихватывая полотенцем чисто вымытую тарелку. – Это может быть одним из тайных ходов! Это подсказка!
– Кстати! – оживилась Гаота. – А ведь именно так и есть! Если эти трубы где-то становятся достаточно широки…
– Так! – рубанула ладонью Дина. – Вы этого не говорили, я этого не слышала! Лучше я сама описаюсь, когда тот же Роут или Деора вдруг станут перекидываться, чем полезу в эти… трубы, которые где-то становятся достаточно широки!
– Может так оказаться, – Гаота с трудом сдержала улыбку, – что если мы туда не полезем, то оттуда может вылезти что-то страшное.
– Страшное? – побледнела Дина. – Ну что же… тогда полезу. Эй!
Дальше сдерживаться было невозможно, и вскоре все трое вновь закатывались в хохоте.

Точно через два часа после того, как Сиона отпустила девчонок с кухни, предварительно пересчитав вымытые ими тарелки, успев поваляться на постелях, погладить кота, продумать план дальнейших поисков тайных подземных ходов, троица поднималась по пустынной северной лестнице в класс Гантанаса. Гаота шагала по ступеням и думала о том, что даже и в учебные дни эти коридоры и лестницы кажутся пустыми, потому как мало шестнадцати разновозрастных сорванцов, чтобы их заполнить. Но если и в самом деле через год сюда придут новые ученики, а еще через год еще – то Приют Окаянных действительно оживет. Для нее он во всяком случае почти стал родным домом. Или уже стал? Есть ли где-то еще в Ардане кто-то, кого она бы могла назвать родным человеком? Ну кто-то, кроме Юайса, спасшего ей жизнь? Кроме Пайсины, которую ей, как Брайдема, пришлось исцелить от гнусной пакости, принесенной извне крепости? Кроме Хилы и Гантанаса, проявивших к ней сострадание, когда она была чуть жива? Кроме того же Брайдема, и двух ее прекрасных подружек – Дины и Йоры, внутри которых жила та же боль, что и жила в ней же? Есть ли кто-то еще? Ну, разве только что спутники Юайса в том давнем походе – Колин и Глума. А что если то, что она почувствовала в Тисе, сродни тому, что она вытащила из Пайсины и помогла вытащить из Брайдема? Получается, что Гантанас снова рассчитывает на нее? А сможет ли она помочь?
Они хотели вежливо постучать в высокую дверь костяшками пальцев, но получилось так, что дружно заколотили в нее кулаками, испугались и робко толкнули створки, после чего вошли внутрь. В классе Гантанаса, как и во всех других классах, тоже были довольно высокие потолки, хотя и раза в два или три раза ниже, чем в трапезной. И мест за тяжелыми столами было куда больше, чем всех учеников во всем Приюте Окаянных, но не было самого Гантанаса. Потрескивали угли в камине. Возле корзины с углем стоял веник и лежал совок. На узких окнах-бойницах висели тяжелые черные шторы – ни одна искра света не должна была свидетельствовать о жизни в Приюте Окаянных в ночном сумраке. На полках стояли тростниковые коробки со свитками и лежали тяжелые фолианты, переплетенные в свиную кожу. Тут же высилась стопка фионской бумаги и чистые свитки мисканского папируса, склянки с чернилами, палочки графита, перья и деревянные писала, бронзовые стилусы, мел, восковые дощечки, но Гантанаса не было. Хотя, за дверью его кабинета как будто шел разговор. Кто там?
Приоткрытая дверь шевельнулась, и из-за нее к радости Гаоты выглянул Юайс:
– А? Неразлучные уже здесь? Тогда заходите. Мы вас уже ждем!
– Мы? – фыркнула Дина, и троица двинулась в святая святых – личный кабинет Гантанаса.
Кабинет Гантанаса оказался скучным. В правой стене, на которой висели какие-то карты, пергаменты и рисунки, имелось одно, такое же как и в классе, окно. Под ним стояла длинная лавка. Дальняя и левые стены сплошь были заняты запертыми шкафами, замки во всяком случае висели на каждом. Посередине комнаты стоял очень большой и очень тяжелый закрытый стол из темного дерева, а перед ним на лавке, лицом к подругам сидели Гантанас, Брайдем, Юайс и Пайсина. Еще одна лавка стояла возле двери.
– Присаживайтесь, – поднялся Гантанас, явно вознамериваясь вести беседу стоя, как он всегда и делал на своих занятиях. – Как вам мечи? Не мешают? Наверное, и в посудомойке их не снимали? Сидите-сидите!
– Мы привыкли, – пискнула Дина.
– Ага, – улыбнулась Йора. – Поначалу мешали, а сейчас вроде ничего. Хотя, в нужник мы их с собой конечно не берем.
– Когда как, – прыснула Дина, вызвав улыбки всех взрослых.
– Я тут посоветовался с вашими наставниками, – кивнул на довольного Брайдема Гантанас, – и решил, что погорячился.
– Вы хотите забрать у нас оружие? – похолодела Гаота.
– Не спеши, – прогудел Брайдем. – Дай сказать.
– Спокойно, – поднял ладони Гантанас. – Никто у вас ничего не заберет. Кстати, вы давно видели в трапезной стражу с оружием?
– А чего им приходить в трапезную с оружием? – не поняла Дина, покосившись на Гаоту и Йору. – Если они на посту, они там и едят. А если не на посту, они вообще без мечей ходят.
– Вот! – поднял палец Гантанас. – Потому что у них есть оружейка. Мы тут переговорили с Брайдемом, с Тайсом, с Домханом и Крайсой и решили, что у наших учеников тоже будет отдельная оружейка. Иначе говоря, комната для оружия. Тем более, что Брайдем до сих пор не может представить, как это наши ученики будут прогуливаться по приюту с мечами. Ученики у нас разные, а мечи – довольно острые. Острые и опасные. Это вы ответственные и рассудительные девушки…
На этом месте троица выпрямила спины, расправила плечи и постаралась изобразить солидность на лицах.
– А что если мечи окажутся на поясах этих ужасных мальчишек? Вы можете себе представить это? Они тут же примутся ими размахивать!
– Никаких сомнений, – кивнула Дина.
– Скорее всего, – согласилась Йора.
– И, возможно, поранятся, – продолжил Гантанас. – Хотя, конечно же, наши мальчишки вовсе не ужасные.
– Где-то так, – согласилась Дина.
– Я сразу хотела сказать, – оживилась Йора.
– И что же делать? – спросила Гаота, думая о том, что это лишь начало разговора.
– Я же и говорю, – улыбнулся Гантанас. – Открыть отдельную оружейную комнату для учеников. Мы ее устроим в северном складе. Слишком богато для Тайса держать метлы и ведра в таком помещении. Ключи будут у старосты, у Тайса, у Домхана и в карауле. Так что, трудностей с тем, чтобы взять оружие, не случится. Но внутри оружейки ваш меч, а так же доспех, который у вас рано или поздно появится, будет храниться в отдельном шкафчике, на котором наш дорогой мастер Уинер повесит отдельный замок, ключ от которого будет у вас. Что удобнее – носить на поясе меч, в том числе в посудомойку и нужник, или ключ на шее? С ним даже можно и помыться, ему от этого хуже не станет!
Гаота окинула взглядом наставников. Если Брайдем довольно подрагивал вылеченной ногой, скрестив руки на груди, то Юайс и Пайсина с трудом сдерживали улыбки.
– И мы теперь будем ходить только с ключами? – скривилась Дина, которая уже привыкла входить в учетные классы слегка задрав нос.
– А разве стражники ходят на пост только с ключами? – удивился Гантанас. – Нет, вы будете брать мечи часто. Может быть, почти каждый день. На занятия по фехтованию, к примеру. Я знаю, что вы фехтуете деревянными мечами, но у вас же есть заучивание движений? Тут без родного меча никак не обойтись. Опять же вот на занятиях с Юайсом, когда он напомнит об этом особо. Или чтобы послушать рассказы Габа про оружие и доспехи. Ваши мечи могут послужить ему примером. Как вам это?
– Надо подумать, – пробормотала Йора.
– Я должен объяснить, – снова поднял ладони Гантанас. – Ни от одного своего слова я не отказываюсь. Хотя, надо признаться, нелегкое это дело – восстанавливать древнюю крепость, даже более того, древнюю школу, которой она, как мы уже поняли, безо всяких сомнений как раз и была. Восстанавливать, не имея толком ни описаний, ни каких-то уложений по ней. Почти все погибло тысячи лет назад. Поэтому мы движемся, как говорят, спотыкаясь и выправляясь. Кстати, если вас что-то беспокоит, то в оружейку нести ваши мечи я вас вовсе не заставляю. Меня устроит, если Уинер поставит шкафчики для оружия прямо у вас в комнате. Вы же не страдаете от тесноты? Вас там трое?
– И кот, – прошептала Гаота. – Брай…
Она осеклась. Гантанас улыбнулся, Брайдем покраснел, как снокская слива. Пайсина и Юайс спрятали лица в ладонях.
– Понятно, – кивнул Гантанас. – То есть, четвертую кровать выносить нельзя. Опять же куда приятнее бросить котто на свободное ложе, чем вешать его на крючок в личный платяной шкаф. Но места для шкафчиков есть. Если я не ошибаюсь.
– Есть, – кивнула Гаота.
– Тогда считаем этот вопрос решенным? – спросил Гантанас.
– Да, – поторопилась кивнуть Йора, словно Гантанас мог передумать. – А ключ этот не очень большой?
– Маленький, – успокоил ее наставник. – И, между прочим, красивый. На тонкой цепочке или цветном шнуре он сойдет за украшение! И, кстати, замки будут установлены и на двери ваших комнат. Задвижки или крючка недостаточно. Скоро в Приюте будет больше народу, и мне не хочется лишних соблазнов. Мы ведь только притираемся друг к другу. Узнаем друг друга. Ошибки могут оказаться слишком дороги. Вы понимаете это?
– А ключ от нашей комнаты будет только один? – поинтересовалась Дина.
– Думаю, их будет четыре, – прищурился Гантанас. – Вас же четверо? Правда, вашему коту ключ ни к чему? Вряд ли он будет закрывать вашу комнату за собой, выходя погулять.
– Четвертый ключ у старосты! – догадалась Йора.
– Не угадала, – показал пальцем на Йору Гантанас. – Все запасные ключи будут хранится у меня. Не для того, чтобы проверять ваши комнаты в ваше отсутствие. Надеюсь, вам это и в голову не могло прийти, тем более, что я убежден – у вас там нет ни соринки, идеальный порядок и чистота.
– Точно так, – гордо выпятила грудь Дина.
– Просто, чтобы вы знали, что где-то есть запасной ключ, – хлопнул в ладони Гантанас. – Ну или чтобы у меня была возможность спасти вас от какой-нибудь ужасной магии!
– Ой! – тревожно пискнула Дина.
– Ну что? – склонил голову Гантанас. – Мы договорились.
– Да, – закивали головами все трое.
– Вы нас для этого собрали? – спросила Гаота.
– Не только, – вздохнул Гантанас и кивнул троим наставникам, которые поднялись и, продолжая посмеиваться, двинулись к выходу. – Хотя, не скрою, о нашем дальнейшем разговоре им тоже известно. Все, что я скажу вам, я успел обсудить с ними. Юайс! Будь так добр! Прикрой дверь! Благодарю тебя! Ну что же, – он окинул взглядом насторожившихся девчонок, нахохлившихся, словно три мелких пичуги на заледенелой ветке. – Теперь и я присяду.
Он помолчал, окидывая девчонок взглядом, и Гаота вдруг поняла, что Гантанас устал. Но устал не теперь, не год назад, а когда-то давно. И устал навсегда.
– Я должен был побеседовать с вами сегодня в любом случае, – заговорил он как раз в тот момент, когда его слушательницы начали в недоумении ерзать на своей лавке. – Но сегодня поводов для нашего разговора у меня прибавилось. Но о новых поводах чуть позже, Сиона уже конечно объявила вам, что я снимаю вас на завтра с занятий, хотя это нисколько не освобождает вас от необходимости узнать все, что вы сможете завтра пропустить, у других учеников. Но пока о другом. Я думаю, что вы намерены найти все пять предполагаемых тайных ходов из замка.
Подружки замерли.
– Ну, я так и предполагал, – хлопнул себя по коленям Гантанас. – Дело это непростое, достаточно сказать, что двенадцать, да уже почти тринадцать лет назад, когда некоторые из нас впервые смогли войти в эту крепость, тут царило запустение. Паутина затягивала голые бойницы, во всех помещениях лежал тлен, кости защитников, проржавевшее оружие, уголь от сгоревших внутренних стен. Не могу сказать, что сейчас Стебли выглядят идеально, но результат нашего труда, скажем так, очевиден. Но главное состоит не в этом. Поймите, расчистив все, что можно было расчистить, убрав мусор, обследовав перекрытия, надо же было проверить их прочность, мы неплохо изучили крепость. Но простучав почти все стены, мы нашли всего один тайный ход. Возникает вопрос, может быть, и нет этих пяти тайных ходов? Может быть, Приют Окаянных раскрыл уже все свои тайны?
– А где этот тайный ход, который вы нашли? – прошептала Йора.
– А как же тайна четырех пределов? – вытаращила глаза Дина.
– А разве зал, который отыскала Пайсина, не скрывался от вас эти долгие двенадцать лет? – спросила Гаота.
– Тихо, – замахал руками Гантанас. – Не все сразу. Чуть позже и о тайном ходе. И о тайне четырех пределов. Хотя о зале Пайсины я готов ответить сразу. Мы предполагали, что в подземелье есть довольно обширное помещение. Но у нас не было сил и надобности его отыскивать. Появилась Пайсина, появилась нужда, которую мы с ее и вашей помощью разрешили.
– Точно так же и с этими пятью ходами… – поняла Гаота. – Вы можете сомневаться в обрывочных сведениях из древних свитков, но думаете, что ходы все-таки есть? Вопрос лишь в том, сохранились ли они? Но обычно ходы куда прочнее самой крепости, потому как делаются в толще породы… А крепость стоит. И тот ход, что вы нашли, подтверждает ваши предположения. Вопрос лишь в одном, настала ли нужда?
– Девочка моя, – покачал головой Гантанас. – Я бы не смог сказать лучше. Тебе точно только десять лет? Все так и есть. Дело лишь в том, что нужда, о которой мы говорим, может случиться в любую минуту. И тогда времени у нас на поиски этих ходов – не будет.
– И что же делать? – сдвинула брови Йора, восхищенно толкнув подругу локтем.
– Об этом я как раз и думаю, – признался Гантанас. – Ну, и, – он кивнул на прикрытую Юайсом дверь, – советуюсь с умными людьми. В том числе и с вами. Только не надо задирать нос.
– Никогда! – прижала ладонь к груди Дина, отчего Гаота и Йора прыснули.
– Вот и договорились, – кивнул Гантанас. – Я разрешаю вам продолжать поиски тайных ходов.
– А! – хором воскликнули и вскочили подружки.
– Тихо, – прижал палец к губам Гантанас. – Сядьте пока. Это еще не все. Я разрешаю вам продолжать поиски тайных ходов при условии, что вы не будете пропускать занятий и останетесь самыми старательными ученицами на первом курсе Приюта Окаянных.
– Постараемся! – повторила жест Дины Йора.
– Уж постарайтесь, – кивнул Гантанас. – Кроме этого вы должны вставать и ложиться вместе со всеми и по возможности не пропускать занятий с Пайсиной. Даже те, которые не обязательны к посещению.
– Очень постараемся, – вздохнула Гаота.
– Наконец, самое важное, – поднял палец Гантанас. – Прежде чем вы зададите свои вопросы, я дам вам некоторые подсказки. Первая из них будет вашей проверкой на наблюдательность. Что вы можете сказать о стенах нашей крепости?
– Они очень толстые, – задумалась Дина.
– Они очень толстые, но изнутри сделаны из другого камня! – подмигнула Гаоте Йора. – Из легкого! Еще было дерево, но оно сгорело или сгнило, и остался только легкий камень.
– Вы их восстанавливали кое-где, – задумалась Гаота. – К примеру в зале собраний. Я там видела… Вы собирали их так, чтобы они встали на свои места.
– Точно, – кивнул Гантанас. – И даже укрепляя кое-где кладку дубовыми балками, искали камни, которые были вынуждены заменить деревом и по возможности копировали на дереве найденные на них рисунки.
– Вот почему вы строго настрого запретили что-либо чертить или вырезать на этих камнях! – поняла Йора.
– Да, – согласился Гантанас. – Это один из самых строгих моих приказов. Мало кто из детишек может удержаться от того, чтобы не вычертить где-нибудь свое имя. Хотя, у себя в комнатах вы можете чертить все, что вам угодно. Но не в крепости.
– Там что-то уже начерчено, – поняла Гаота. – Что-то важное.
– Именно, – кивнул Гантанас. – Пометки, расчеты, просто какие-то глупости. Записи для памяти. Это следы строителей и обитателей этой крепости, которые помогают нам открыть ее тайны. Или хотя бы восстановить часть ее истории. Где бы вы ни искали тайные ходы, вы должны обращать внимание на эти надписи и копировать их. Я дам вам пергаменты, сшитые в книгу. Каждая страница озаглавлена по названиям помещений, в которых вы можете искать. Иногда на одно помещение выделено несколько страниц. Эта работа была начата, но продвинулась недалеко. В этой книге почти нет записей. Вам придется продолжить эту работу. Все найденное нужно переносить туда, даже если язык, на котором сделана найденная надпись, вам непонятен.
– Опять писать? – надула щеки Дина.
– Учиться, взрослеть, становиться сильными, мудрыми, уверенными в своих силах, – улыбнулся Гантанас. – Кстати, единственный на сегодня известный нам тайный ход был найден благодаря надписи в главной галерее. Надо бы ее тоже скопировать в книгу. Правда, эту подсказку еще следует разгадать. Но это будет проверкой, сможете ли вы его найти так же, как нашли его мы.
– Мы найдем, – твердо сказала Гаота. – А что насчет тайны четырех пределов?
– Это самое сложное, – признался Гантанас. – Тайна четырех пределов нам неизвестна. И никаких упоминаний о ее существе мы найти не смогли. Кроме всего прочего пределы непостоянны. Они сдвигаются, за прошедшие века несколько раз менялись местами, хотя предел воздуха остается на месте, да и существующие метки точно обозначают их наиболее постоянные места. К тому же они то сильнее, то слабее. Случалось, что они переставали пропускать того, кто уже проходил через них. Порой мы даже думали, что кто-то управляет четырьмя пределами.
– Теперь вы так уже не думаете? – спросила Гаота.
– Мы не знаем, что думать, – сказал Гантанас. – В одном мы уверены, вычислить нахождение тайны четырех пределов – невозможно. Лучшие скалолазы обследовали окружающие крепость скалы, но эти пределы действуют только со стороны Медвежьего урочища.
– С других сторон крепость беззащитна? – насторожилась Дина.
– Успокойся, – улыбнулся Гантанас. – Даже лучшие скалолазы были почти бессильны против окружающих нас скал, а Срединный Рэмхайнский хребет и вовсе неприступен. К тому же почти везде мы расставили… Впрочем, вам об этом знать не нужно, так же как и о наших планах по укреплению безопасности Приюта. Я и так доверяю вам слишком многое. И, скажу сразу, рассчитываю на вас. Во всяком случае, зачту любой положительный результат как успех в итоговом испытании по моему предмету.
– Отлично! – хлопнула в ладоши Дина.
– Но не каллиграфию, – погрозил пальцем Гантанас.
– Палки-копалки, – разочарованно надула губы Дина.
– Поэтому вы должны понимать, – развел руками Гантанас. – Если вы находите что-то, что вызывает у вас сомнение. Что-то, что не можете объяснить. Я уже не говорю, что-то связанное с магией. Вы должны подумать, не станет ли ваш следующий шаг роковым? Не следует ли бежать со всех ног ко мне и просить о помощи? Крепость не должна остаться беззащитной. Острый клинок – страшное оружие. Но маленький прочный камень способен повредить его лезвие.
В кабинете Гантанаса повисла тишина.
– Хотя есть клинки, которым камни не страшны, – добавил он. – И самое главное, не забывайте, что вы еще дети. Это вовсе не позволяет вам совершать глупости, но увеличивает мою ответственность.
– Перед кем? – спросила Йора.
– Так я вам и сказал, – улыбнулся Гантанас. – Хотя, почему же. Скажу. Прежде всего перед самим собой. Ну и перед тем, чьим именем вы назвали кота. Кстати, назови вы его моим именем, я бы гордился. Хотя это действительно очень смешно. Ну, хватит об этом.
– Мы сможем ходить везде? – спросила Гаота.
– Почти, – кивнул Гантанас. – Конечно, для того, чтобы проникнуть в некоторые помещения вам будет нужно разрешение, но Брайдем вам посодействует. Кроме всего прочего я не разрешаю проводить поиски в подземельях без сопровождающего вас взрослого. Им может быть кто угодно. Договоритесь с Брайдемом. В подземельях все еще слишком опасно. И, наконец, вы не сможете попасть в хранилище амулетов и предметов силы Скриба, а так же в класс Бейда. В хранилище Скриба мы уже проверили каждый камень, слишком велика ценность его содержимого, можете теперь думать об этом тоже. А в классе Бейда ничего интересного нет. Его я лично проверил от пола до потолка. Мы с него и начали ремонт. К тому же он сам всего боится и потребовал, чтобы мы сняли с его стен покрытие полностью и заменили его. Так что там мы совершенно точно докопались до основной кладки.
– А куда вы нам не советуете идти? – спросила Йора.
– Хороший вопрос, – улыбнулся Гантанас. – Дом учеников, дом наставников и дом охраны и работников вас заинтересовать не должны. Ну разве только для того, чтобы подняться на верхний ярус и хорошенько рассмотреть крепость со стороны. Дело в том, что эти три дома выстроены на скалах, то есть, под ними нет подземелья, а, значит, и нет секретов. Когда мы вошли в крепость, на их месте были только груды щебня. Они обрушились. Считайте, что мы построили их заново, да еще и из нового камня. Даже медные трубы заказывали для них. К счастью, нам не пришлось долбить скалу для того, чтобы продолжить их. Прежние трубы сохранились.
– Наверное, – прищурилась Дина, – вы здорово потратились?
– И продолжаете тратиться? – прошептала Йора.
– Ну как вам сказать? – засмеялся Гантанас. – В одном можете не сомневаться, мы тратим на это собственную жизнь.
«Зачем?» – хотела спросить Гаота, но тут же прикусила язык. Вместо этого она спросила другое:
– Вы сказали вначале, что сегодня поводов для разговора с нами у вас прибавилось.
– Точно так, – согласился Гантанас. – Сегодня у нас в крепости появился новичок. Вы ведь следили за происходящем в доме Тида? Знаете о двух мерзавцах, что прожили у него довольно долго? И о том, что некто или куда больший мерзавец, чем они, или вовсе их воевода прибыл вчера и увел их?
– Да, – кивнула Йора.
– Это Гаота у нас такая глазастая, – гордо заметила Дина.
– Мы решили, что они хотят кого-то остановить, – прошептала Гаота. – Не пустить в Стебли. Юайс рассказывал нам, что есть… те, кто сами хотят воспитывать колдунов. Не хотят, чтобы их воспитывали здесь.
– Но тогда получается, что тот… воевода, – расширила глаза Йора, – хотел, чтобы кто-то попал в Стебли!
– И он попал, – кивнул Гантанас.
– Выходит, что он… – прошипела Дина, – лазутчик?
– Нет, – замотал головой Гантанас.
– Что мы должны сделать? – спросила Гаота. – Для чего вы снимаете нас завтра с занятий?
– Завтра вы встретитесь с новичком, которого, как вы уже знаете, зовут Тисом, в читальном зале книгохранилища, – сказал Гантанас. – И будете вместе с ним весь день. Покажете ему крепость. Я даже согласовал с Брайдемом выход из крепости через Тайные или Орлиные ворота, и Уинер приготовит для вас четыре пары снегоступов, надеюсь, вы не заведете Тиса дальше летнего дома Орианта? Он будет с вами до вечера. А после ужина вы отведете его в дом учеников. Он там разместится. Правда, я все еще не знаю точно, будет ли он учиться, но жить он будет пока здесь.
– Зачем же он сюда пришел? – удивилась Йора. – Это же школа!
– Потому что ему больше было некуда идти, – ответил Гантанас.
– Как он прошел четыре предела? – прищурилась Дина. – Он уже был в крепости?
– Нет, – ответил Гантанас. – Он не был в крепости, но как он прошел четыре предела, я пока не понимаю. Возможно, он единственный в своем роде.
– Гаота сказала, что с ним что-то не так, – покосилась на подругу Йора. – Это что-то не так вроде того, что было с Брайдемом? С Пайсиной?
– Вижу, что у вас нет друг от друга секретов, – улыбнулся Гантанас. – Хотя с Брайдемом, помнится, мы разбирались все вместе. Думаю, что с Тисом все серьезнее, чем с Брайдемом или Пайсиной. Поэтому я хочу, чтобы вы и ты, Гаота, в первую очередь, присмотрелись к нему. И он будет знать, что вы станете к нему присматриваться.
– С кем он будет жить? – спросила Йора. – Или же поселится в свободной комнате в девичьем крыле?
– К чему такие привилегии? – удивился Гантанас. – Я даже себе не могу такого позволить. Он будет жить с Джором.
– Но с Джором никто не хочет жить! – воскликнула Дина. – Он всего боится. К тому же, говорят, что он читает мысли. Как с таким жить?
– Ну… – рассмеялся Гантанас, – во-первых, вы все всего боялись поначалу. Ну, да, Джор боится сильнее, чем вы, но думаю, что это пройдет. Во вторых, мысли он читает не всегда, и не все мысли. К тому же, как меня уверил наставник Гран, он обучил вас простеньким заклинаниям для защиты от чтения мыслей, и теперь Джор вас беспокоить не должен. В-третьих же, Тис сказал, что его это не беспокоит. И, наконец, мне отчего-то кажется, что они помогут друг другу.
– Кто он – этот Тис? – спросила Гаота.
– Он… – Гантанас закрыл глаза, помолчал и, наконец, произнес. – Он сын внучки моего близкого друга. Сын девушки, которая пропала в тот год, когда мы начали расчищать Стебли. Она могла стать одной из наставниц в этой крепости. Я очень рассчитывал на нее. Думаю, ее семью перебили, пытаясь ее похитить. Таким образом, Тис – последний из этого рода. Он часть великой тайны, о которой и сам может не знать. Или часть чьего-то замысла, но это не имеет никакого значения. Однажды мы поговорим об этом, но кто бы из вас ни являлся частью любого замысла, он, прежде всего, ребенок, И вот еще, что вам стоит узнать. Его история сопровождается такими же потерями, как и ваши. Он пришел сюда, вырвавшись из тех же объятий, из которых вырвались вы. И эти трое, что были недавно с той стороны пропасти, часть этих объятий. И он ваш ровесник. Кстати, – Гантанас посмотрел на Гаоту. – Вы родились с ним в один день. В первый день третьего месяца весны.
– Ну и что? – пожала плечами Дина. – А я родилась во второй день третьего месяца весны.
– А я в третий! – выпрямилась Йора.
– Отлично, – кивнул Гантанас. – А Джор родился в последний день второго месяца весны. Он старше вас всех.
– На один день, – заметила Гаота.
– На два, – не согласилась Дина.
– На три, – вздохнула Йора.
– Ветеран, – согласился Гантанас, заставив всех троих снова прыснуть от смеха.
– А что Тис делает в лекарской? – спросила Гаота.
– Отдыхает, – ответил Гантанас. – Он не отдыхал много лет. Да и придя в крепость, он словно преодолел что-то. Это как мгновенная слабость. К тому же ему требуется время, чтобы стать самим собой. К примеру, он чуть ли не полгода был девочкой.
– Девочкой? – охнули все трое.
– Ну, не совсем, – улыбнулся Гантанас. – Но внешне отличить было невозможно. Синай его видел. А более зоркого взгляда, чем у Синая, я не знаю. Надеюсь, вы понимаете, что я вам доверил большой секрет?

Глава четырнадцатая. Знакомство

В тот самый миг, когда губы Тиса словно против его воли вымолвили – «Ее убили», он не сломался, хотя и заплакал. Когда в Дрохайте Алаин смотрела на него не с ненавистью, а с холодным смертельным безразличием, пытаясь понять, отчего какая-то нищая рыжая девчонка без крохи колдовских способностей разыскивает человека по имени Гантанас или же речь идет о совпадении, он тоже заплакал, но по другой причине. Тогда он должен был спрятать сразу два чувства: радость что, наконец-то, он впервые нащупал след того, о ком говорила ему и мать, и Дилис, и тот странный человек, одаривший его удивительным амулетом, и изнуряющую жажду, испепеляющее желание убить эту женщину с голубыми глазами, как он еще раньше хотел убить того веселого воина, что назвался Дейком и заходил в трактир, чтобы со скучающим видом процедить взглядом посетителей. Тем более, что он видел торчащую из ножен на ее поясе рукоять меча, когда-то принадлежащего его матери.
Тис не мог сделать ни того, ни другого. Ни радоваться, ни убить. После того, что он сделал с нюхачом, что произошло в каком-то тумане, хотя он и готовился к такому исходу задолго до того, как почувствовал за собой слежку, он сам едва не умер и не думал, что снова сможет кого-то убить. И он не смог бы убить Алаин, даже если бы решился на это, потому как чувствовал, что она способна раздавить его как назойливую букашку. Способна и готова к этому. Руку на рукоять меча его матери она во всяком случае положила. Руку убийцы. И он заплакал от бессилия, что сошло за обычные девичьи слезы.
В этот раз все было по-другому. И дело не в том, что под его ногами как будто исчезла почва. Нет. Дело в том, что впервые за шесть прошедших лет он принял это. Впервые он ясно осознал, что ни матери, ни отца больше не будет никогда. И как только он это принял, перед его глазами мгновенно пролетела та схватка на Бейнской заветри. Тени, которые он отгонял от себя, обратились в ясные образы.
Его отец сражался хорошо, он срубил человек пять, когда то ли вражеский клинок, то ли стрела настигли его, но он все-таки был прежде всего кузнецом. Мастером меча оказалась мать. Она была столь быстра, что даже теперь, в воспоминаниях Тис не мог различить ее движений. Только когда уже стрела торчала в ее плече, он начал узнавать те жесты, которым Дилис обучал и его самого. И те движения, которые Дилис, наверное, не успел ему показать. И те, которые его мать явно почерпнула из других источников. Она была уже окружена трупами и с трудом держалась на ногах, пусть и оставалась прекрасной, даже будучи истерзанной и вымазанной в крови, но Алаин шагнула к ней лишь тогда, когда еще одна стрела пронзила Мэтт ногу, а в спину вонзились сразу два ножа Дейка. Но даже это не помогло голубоглазой. Ее удар был парирован, а рукав обагрен кровью. Мэтт шаталась, но ждала следующего выпада, собираясь сражаться до конца. Алаин рычала от ненависти, но приблизиться снова – боялась. Правильно боялась.
– Кончай ее, Файп! – засмеялся, подбрасывая ножи на ладонях Дейк. – А не то мы лишимся еще и сестрички!
– Не хотелось бы лишать ее сладости мести, – процедил сквозь зубы высокий и натянул тетиву. – Но лучше выровнять шансы.
Мэтт сумела отбить стрелу от груди, но та все же вспорола ей в плечо. В другое плечо вошел брошенный Дейком третий нож, и Алаин этим воспользовалась, ткнув Мэтт клинком в горло. И этот удар, который Тис ясно увидел именно теперь, в воротах крепости, как будто лишил его сил.
И вместе со слезами, полившимися из глаз, исчезла и земля под ногами.

Он пришел в себя через минуту или через две. Его несли на руках. Точнее, его нес на руках светловолосый воин, глаза которого были закрыты светлыми прядями, но от которого исходили сила и спокойствие. Он мог быть только воином, хотя на нем не было доспехов и ножны его меча не стучали по высоким ступеням лестницы. Он был одет в простое котто, но руки этого воина казались выкованными из железа.
– Пришел в себя? – кивнул воин, не позволив себе ни улыбки, ни снисходительного тона. – Хорошо. Домхан тебя подхватил, но он на посту, поэтому в лекарскую несу тебя я. И можешь не сомневаться, Гантанас, который признал тебя, скоро появится. Считай, что ты добрался до собственного дома. Да, хозяйка лекарской оставила кухню, где она тоже властвует, и со всей прыти, которой я в ней никак не мог предположить, побежала наверх. А это немалая высота, пятый ярус северной башни! А ярусы тут столь протяженны, что в каком-нибудь Тэре впихнули бы вместо одного – три, и все равно бы им казалось, что потолки у них чересчур высоки. Тебя ведь Тисом зовут?
– Да, – прошептал Тис.
– А меня Юайсом, – кивнул воин. – Я тут не так уж давно, лишь на пару месяцев больше тебя, но уже прижился. И даже стал наставником. Ты слишком уж не огорчайся тому, что упал. Никто из учеников не прошел пределы так же, как ты, но большинство затем проводило день или несколько дней в лекарской Хилы. А некоторых заносили туда как и тебя на руках. Вот мне интересно, из-за чего лекарскую устроили так высоко? Не мудрее ли было бы сделать ее где-нибудь пониже? Или они решили, что при возможной осаде прежде всего будут страдать защитники на верхних площадках? Кстати, я сам был бы не против поваляться в ее кельях, посмотреть в окна на долину, выспаться как следует, но Хила редко принимает под свою опеку тех, кто способен дойти до ее королевства собственными ногами. Нужны веские основания. У меня их, увы, пока нет.
– Я тоже могу ногами, – шевельнулся Тис, но Юайс покачал головой:
– Нисколько в этом не сомневаюсь, но мы уже пришли, – он толкнул ногой высокую дверь и занес Тиса в коридор, в котором тоже были двери и женский голос уже звал:
– Сюда! Сюда! Как он?
– Можешь спросить у него самого, – ответил Юайс, проходя в одну дверь, другую и, наконец, опуская мальчишку на мягкое ложе.
– Надеюсь, ты быстро придешь в себя, – он впервые улыбнулся. – Тут очень интересно, очень. Об остальном расскажет Гантанас. Не прощаюсь!
Едва Юайс скрылся за дверью, как у постели Тиса появилась седая женщина с коротко остриженными волосами. Она тоже не собиралась попусту улыбаться, прищурилась, оглядывая мальчишку и, вероятно удовлетворившись увиденным, кивнула:
– Не буду тебя слишком уж донимать. Но если что, меня зовут Хила, и я не только стряпаю на кухне на сорок одного голодного человека, включая и саму себя, но и распоряжаюсь в этих кельях. Ран на тебе я не вижу, каких-то явных недугов тоже не наблюдаю, кроме усталости, которая лечится отдыхом, хорошей едой и покоем, но никак не пойму, почему у тебя так расширенны зрачки и пылает лоб? Давно это у тебя?
– Где-то с год, – прошептал Тис. Почему-то ему не хотелось говорить этой женщине о боли, которая медленно заползала в эту келью вслед за ней. Не потому, что она не могла ему помочь. Нет. Сейчас, когда он оказался в постели, ему вдруг показалось, что он должен эту боль перетерпеть. И еще то, что ни она, ни даже тот человек, который оказался Гантанасом, не в силах ему помочь.
– С год? – удивилась Хила. – Странно… Тогда это не лихорадка. К тому же мнится мне какая-то неприятность с твоей левой рукой, но, кажется, это тоже старая отметина? Ею мы займемся позже. Пожалуй, я приготовлю для тебя некоторые снадобья, которые тебя слегка поддержат, а дальше буду только присматривать за тобой. Сегодня ты побудешь у меня, а завтра, если я сочту возможным, познакомишься и с нашим хозяйством, и кое с кем из его обитателей, и, думаю, получишь место для постоянного проживания. Ты как?
– Место для постоянного проживания, – повторил Тис, не слишком хорошо понимая, что означают эти слова. – Я уже лучше. Это была… слабость.
– Думаю, что через час или чуть позже явится Гантанас с недолгим разговором, – сдвинула она брови, – так что я настоятельно советую тебе скинуть с ног сапоги, на постелях, кстати, не принято лежать в сапогах, да отцепить меч от пояса. И мешок со спины тоже можешь снять, он же мешает. Так же, как и теплое котто и шапка, это верхняя одежда. И не хмурься, никто у тебя ничего не заберет. Ты ходить ведь можешь? Ну и прекрасно. Осматривайся, в кувшине на тумбе теплый ягодный отвар с медом, в бутыли простая родниковая вода, но очень вкусная. Минут через десять будь готов. В соседней келье будут стоять кадушки с теплой и холодной водой, жестяное корыто, ковш, кувшин, мыло и полотенце. Ну, такая тряпка, чтобы вытираться. Знаешь? Хорошо. Да, и смена белья и одежда твоего размера. Ну и мешок для твоих вещей. Думаю, что стирка и починка им не помешают, но об этом после. Да, вещи свои можешь забрать с собой, и сапоги тоже, хотя вот обрезанные валенцы вполне их смогут заменить. И можешь плескаться, сколько хочешь. Под нами класс Орианта и Капаллы, они сырости не замечают, да и вылить надо сотню ведер, чтобы перекрытия пропитались. А как вымоешься и переоденешься, тут и еду принесут. А там и Гантанас не заставит себя ждать.
Она явно не было словоохотлива, и хотя говорила много, но не сказала ни одного лишнего слова. Зато все сказанные ею слова как будто сплетались друг с другом и обволакивали Тиса покоем. И еще, судя по говору, она была явно не из здешних мест, и не из Фионы. Во всяком случае, в Дрохайте говорили иначе. Она говорила так же, как храмовые старатели – Клокс, Дойтен и Мадр. Хотя Дойтен чуть добавлял в слова южный, мисканский тон.
– Вы из Тимпала? – спросил он женщину.
– Чуть севернее, – удивилась она. – Из Айэйса. Ты внимателен.
– Сколько это… – он вспомнил слово. – Десять минут. Это же часть часа? Сколько это?
– Не очень долго, – засмеялась она. – Я позвоню в колокольчик, когда все будет готово.
Она вышла, притворив за собой дверь, и только тогда Тис огляделся. Келья казалась не слишком большой, но, наверное, потому, что потолок ее и в самом деле располагался где-то высоко. Так-то она была раза в два просторнее, чем башня Дилиса, которая после крохотного домика кузнеца на две комнатушки на Бейнской заветри представлялась Тису сущим дворцом. Человек десять могли бы жить в этой комнате и принимать с ночевкой еще с десяток гостей. И на всем этом пространстве стояла одна деревянная кровать, рядом с кроватью – деревянная тумба, на которой поблескивали влажными стенками кувшин, бутыль и глиняная кружка, чуть поодаль – небольшой стол, на дальней стене имелась полка, на которой ничего не лежало, напротив кровати – широкая скамья, а у высокого и узкого окна, через которое, путаясь в сдвинутой в сторону занавеси, в келью проникал свет, – грубо сколоченный стул. У хозяев Приюта Окаянных явно был излишек свободных комнат. К тому же оставалось неясным, отчего в келье тепло? Наверное, что-то вроде камина или печи стояло в соседнем помещении.
Чувствуя всю ту же слабость и списывая ее на боль, которая начинала клубиться у него за спиной, пока лишь постукивая его по затылку и обдирая стальными когтями плечи, Тис потер ладонями щеки, обнаружил, что слезы на них уже высохли, и опустил ноги в сапогах на каменный пол. Пошатнувшись, он поднялся, подошел к скамье и провел рукой по стене, собранной как будто из пористого камня. Затем, почувствовав приступ жажды, шагнул к тумбе, сбросил котто, распустил шнуровку на камизе, вытащил желтый камень, который он прихватил у Дилиса, и опустил его сначала в воду, потом в отвар. Цвет камня не изменился, и решив, что нет никакого смысла травить случайного гостя, если его можно зарубить, задушить да и просто сбросить в пропасть, Тис напился сначала воды, а потом и отвара, решив, что если до вечера выпьет половину кувшина этой густой сладости, то еда ему вовсе не понадобится, главное, разузнать, где здесь отхожее место. Затем он подошел к окну, потрогал замазанные чем-то вроде воска рамы, неровное стекло и с некоторым усилием разглядел через него заснеженное пространство до остроконечных пиков Восточного Рэмхайнского хребта. По узкой дорожке к своему дому ковылял маленький Тид. Где-то в отдалении или за стеной прозвонил колокольчик. Тис осторожно толкнул дверь, вышел в коридор и по исходящему из-за следующей двери пару понял, где его ждет помывка.
– Заходи, – послышался голос Хилы. – Надеюсь, мыться ты умеешь? Мыло хорошее, можешь и голову помыть, никакой чесотки не случится. Да, и крючок на двери изнутри тоже есть, как и в твоей келье. Занимайся собой и ни о чем не думай. Воду можешь потратить всю.

Тис уже готов был удивиться этому совету – «ни о чем не думать», он постоянно думал о чем-то, составлял какие-то планы, проигрывал в голове, как он должен поступить в том или ином случае, выполняя главное желание его матери, – чтобы он был жив и здоров, но смешав в кувшине горячую и холодную воду, он неожиданно скинул с себя все, лег в холодное жестяное корыто и принялся поливать самого себя теплой водой, и в самом деле не испытывая никакого желания думать о чем-то, потому что именно теперь он почувствовал, какой он грязный и какой, наверное, ужасный запах он издавал.
Когда он выбрался из помывочной, одевшись в простую, но чистую одежду, в келье уже дожидался его горячий обед. Однако Тис не бросился к столу, хотя желудок его болезненно сжался, а сначала спрятал меч под матрас, развесил на длинной лавке собственную немудрящую одежду, которую успел постирать, и пристроил на груди кисет, который его мать сочла более важным, чем утраченный Тисом нож. Только после этого он присел к столу и начал есть. Похлебку и рыбу с овощами Тис проглотил, сам не заметив как, а вот булочки разбудили в нем почти непреодолимое желание спрятать их в мешок. Но пока он думал об этом, булочки тоже куда-то делись.
– Ну вот и хорошо, – услышал он голос за спиной и вспомнил, что не только не закрыл дверь, но и не накинул на нее крючок. – Я зайду?
– Да, – отодвинул опустевшую посуду Тис и пересел на кровать, словно она обещала ему какую-то защиту от этого высокого странного старика с маленькой бородкой, который одновременно казался и старым, и как будто его ровесником.
– Медведем, однако уже от тебя не пахнет, – улыбнулся Гантанас, оглядываясь. – Кстати, когда мы только начинали тут все обустраивать, частенько развешивали вот так белье прямо в кельях. Дышится легче от выстиранной одежды. Однако котто твое так не высохнет, но я пришлю тебе что-нибудь назавтра.
Тис молча ждал.
– Долго мучить тебя не буду, – Гантанас взялся за стул и поставив его напротив кровати. – Однако сразу скажу, ты правильно сделал, что пришел сюда. Пожалуй, лучшего выбора и быть не могло.
– Мама сказала, что вы – родной человек, – прошептал Тис. – Сказала, что вы поможете мне.
Гантанас ответил не сразу. Он повернулся к окну и некоторое время смотрел на него, как будто мог разглядеть что-то кроме серого неба. Потом словно проглотил это что-то и проговорил:
– Не сразу мы научились варить ровное и чистое стекло. Чего только не делали. Даже стали гнуть желоб из свинца и сваривать витражи. Ну, а что делать, если поначалу и стекло не всегда выходило прозрачным и ровные куски его были малы? Несколько келий витражами застеклили. Потом стало получше, хотя еще кривовато. А когда научились, почти все уже было застеклено. Понимаешь, я любил твою мать. Любил, как собственную дочь, которой у меня никогда не было, пусть даже и порадовать ее сладостями или какими-то подарками мне удавалось не часто, большая часть моей жизни прошла в дороге. Но, думаю, разговор об этом будет позже. Ты дома, и теперь нам некуда спешить. И я, конечно, помогу тебе. Как ты нашел меня? Случайно?
– Трое человек назвали мне ваше имя, – ответил Тис. – Мама, Дилис, у которого я прожил почти два года после ее гибели, и еще один человек. Он сказал, что вас нужно искать на левом берегу Курсы. У Рэмхайнских гор. Но я искал вас везде: в Фионе, в Доре, в Туаре, в Гайнимхе, в Спайреде, в Дрохайте, и там наконец узнал, что вы в Стеблях.
– От кого? – спросил Гантанас.
– От женщины по имени Алаин, – прошептал Тис. – От одной из убийц моей матери. Она не признала меня в Дрохайте. Иначе бы меня здесь не было. Эти двое, что ждали меня у Тида, ее слуги.
– Ясно, – опустил голову Гантанас. – А потом пришел брат Алаин и увел их.
– Дейк? – спросил Тис и, дождавшись кивка, произнес. – Еще один убийца. Но там был еще кто-то. Кто-то страшный. Промелькнул, как тень. Я не знаю кто, но не Олс… Хотя, сравнимый с ним.
– Ты знаешь и Олса? – побледнел Гантанас.
– Он искал меня, – ответил Тис. – Еще под Слаутом. Прошлой весной. Я укрылся. Тот, кто сказал мне, где вас искать, заметил, что если бы Олс был во плоти, а не дымным столбом, он бы нашел меня. И вот еще, что вы должны знать. Они могли хотеть, чтобы я оказался здесь. Алаин ненавидела мою мать, и перенесла эту ненависть на меня. У них могут быть какие-то замыслы в отношении меня. Мне показалось, что этот Дейк следил, чтобы я добрался до Приюта. Он противостоял… посыльным Алаин в Дрохайте. Мать и отец унесли оттуда, откуда бежали, нож Дайреда. Меньше года назад он вновь попал им в руки. На нем кровь моего отца… Точнее, того, кого я считаю отцом. Это заклятье… Оно поразило меня.
– Как? – спросил Гантанас.
– Боль, – ответил Тис. – Постоянная боль.
– Для чего? – спросил Гантанас. – Это пытка?
– Наверное… – прошептал Тис. – Но не пытка ради пытки. Они чего-то хотят от меня.
– Но ты знаешь, чего, – понял Гантанас.
– Я боюсь даже думать об этом, – вздохнул Тис. – И не могу понять, почему у меня на левом плече появилась метка? В тот час, когда нож вновь попал к ним в руки. Я чувствую, что это из-за отца, но он же был… неродным.
– Как звали того, кого ты считаешь своим отцом? – спросил Гантанас.
– Глик, – ответил Тис. – Он был кузнецом. И погиб в один час с матерью. Сражаясь за меня.
– История повторяется, – помрачнел Гантанас. – А как звали того, кто был твоим настоящим отцом?
– Он…
Тис не сразу смог говорить. Его начала бить дрожь, зубы его застучали, вдобавок отметину на левом плече начало припекать. Но что это была боль в сравнении с той болью, что стискивала его в объятиях? Гантанас молча ждал. Наконец, Тис справился с судорогами и прошептал:
– Тот человек сказал, что не помнит, как… взял мою мать, потому что был пьян. В любом случае он взял ее силой. Она была связана. Она никогда не говорила об этом. Но когда ее убили… Там были эти трое. Алаин, Дейк и Файп. Первые двое называли отцом Файпа. Он… чудовище. Если он чудовище, я тоже чудовище?
Гантанас был бледен, как снег, укрывавший Медвежье урочище. Он посмотрел в глаза Тису и негромко проговорил:
– Человек, которого ты считал и, возможно, считаешь отцом был чудовищем?
– Он был добрым и терпеливым, – яростно зашептал Тис. – Он учил меня. Он любил меня. Он помогал мне. И он погиб, защищая меня и мою мать! Я думаю, что он любил ее и поэтому помог ей бежать. Еще до того, как я родился.
– А она? – обронил два слова Гантанас.
– Не знаю, – признался Тис.
– Я понял, – кивнул Гантанас, закрыл глаза и то ли запел, то ли загудел горлом какую-то едва уловимую мелодию, но тянул ее недолго, несколько секунд. Затем открыл глаза и сказал:
– Хотел отложить этот рассказ, но часть его все же поведаю. Ту часть, которую я рассказать вправе, поскольку чужие секреты остаются чужими секретами. Просто слишком явно завязались в ней все узелки. Или почти все. Жила была одна семья. Особая семья. Так случается. Великая кровь иногда отзывается в потомках так, как и не снилось их предкам. Но может быть, было очевидно тем, кому эта кровь принадлежала когда-то. У нынешнего главы этой семьи, престарелого Кроя Нимха уже очень давно родился сын. Сына назвали Дабхом. Ныне он является одним из самых страшных врагов многих людей, и врагом защитников этой крепости в первую очередь. В нем соединилось то, что редко сходится даже в непростых людях, а он, как и твоя мать, был непростым человеком. Он стал одновременно и воином, и магом. Однажды, еще в собственной юности, он встретил девушку из одного, скажем так, великого рода. И сделал ей предложение. Она ему отказала и из-за этого попала в страшную беду.
– И что же с ней случилось? – хрипло прошептал Тис.
– Почти то же самое, что и с твоей матерью, – ответил Гантанас. – Хотя, я не уверен, что Мэтт кто-то делал предложение. Если твои предположения верны, и Файп действительно твой отец, а уж Глика ты и сам считаешь отцом, то я знаю твою бабку. Хотя бы потому, что некогда и сам думал связать с ней свою жизнь. Ее звали и зовут Моной. Когда-то она с гневом отвергла руку Дабха, поскольку, в отличие от нас, уже тогда кое-что знала о нем и о том, чем он занимается, хотя некоторым из нас казалось, что мы враждебны друг другу, но можем обойтись без взаимного истребления. Мы думали, что время сглаживает все неровности без исключения. Но твою бабку выкрали. Она была сильна не по годам, из нее могла бы получиться великая колдунья. Но не получилась. Она пропала на долгие годы. На десятилетия. Никто не знал, куда она делась. Предполагали, что ее убили. Хотя я не верил в это и продолжал ее искать. А ее… насиловали. И держали в темнице, откуда она не могла убежать. В золотой темнице. И никто из нас – моих друзей, в том числе твой прадед по Мэтт, не знали, где ее искать. Дабх был более или менее на виду, ее рядом с ним не было, а была какая-то женщина, оказавшаяся пустышкой. Подставной девкой, которая изображала жену Дабха для всех прочих. Тоже жертва, ее потом Дабх, кажется, убил. Но будучи в заточении, Мона родила Дабху пятерых детей. Вторую по возрасту дочь Дабх назвал Алаин. А троих сыновей, по старшинству – Файпом, Дейком и Гликом. Хотя она и обмолвилась позже, что Файп, возможно, не от Дабха. Но матерью его все равно является Мона.
– Она родила убийц, – прошептал Тис.
– Не только, – заметил Гантанас. – Сразу скажу, что я далек от мысли, будто женщина подобна почве, в которую бросается семя, но сплошь и рядом мы обнаруживаем в детях как и копии их родителей, так и их противоположности. В любом случае, к великому сожалению, я узнал об этом уже слишком поздно. Тогда, когда уже некого было освобождать. Шестого ребенка – и третью дочь – Мона родила уже оказавшись на свободе. Один мой друг все же нашел ее. Он не только помог ей с бегством, но и принял у нее роды. Она молила о том, чтобы мы спасли ее младшего – Глика. Когда она освободилась, ему был всего год. Но Дабх словно канул во тьму со всем семейством. Черный Круг укрыл его. И все это случилось двадцать девять лет назад…
– Но Глик все равно вырос хорошим человеком! – прошептал Тис.
– И я теперь понимаю, почему Мона так страдала, – кивнул Гантанас. – Наверное, материнское чувство не обмануло ее.
– Страшно думать об этом, – прошептал Тис. – Я до сих пор не могу поверить, что мою маму убили, хотя я, кажется, видел ее смерть. Но поверить в то, что два брата и сестра собрались, чтобы убить собственного брата, как-то вовсе не вмещается в мою голову.
– Такое случается, – вздохнул Гантанас. – Но в этом есть и что-то, дающее надежду. Ведь убийцами стали не все. Кровь убийц, преломляясь в их детях, не обязывает их становиться убийцами.
– Есть ли какая-нибудь возможность… – Тис нахмурился, – рассказать Моне о судьбе ее младшего сына?
– Это не очень просто, но возможно, – кивнул Гантанас. – Я передам ей это горестное и одновременно светлое известие. Через надежного человека. Хотя, полагаю, она уже почувствовала это и сама. Я виделся с нею мельком, но она почти ничего не рассказала мне. Думаю, она сочла, что в ее беде есть и моя вина. Я не нашел ее и не спас. Но не только Глик оказался достойным сыном своей матери. У нее были еще две дочери. Обе они живы и я могу отзываться о них только с восхищением. Впрочем, это уже точно не моя тайна. В любом случае, у тебя есть и приличные родственники. В конце концов, и я не так уж плох, когда-то наши с Мэтт пра-пра-пра-пра-бабки были родными сестрами.
– Получается, что этому Дабху все сошло с рук? – прошептал Тис. – Вы же понимаете, что если бы не судьба Моны, он бы не покусился на Мэтт?
– Я не уверен, что это точна та же история, – медленно проговорил Гантанас. – Если это игра кого-то вроде Олса, то Дабх Нимх на игровом поле – самая мелкая фигура. Так же, как и Файп, Дейк и Алаин. К тому же, со дня бегства Моны никто точно не знает, куда он делся. Никто не знает, где обитают его дети. Они впервые за много лет дали о себе знать. И мы не знаем, где могла быть заточена Мэтт. Есть некоторые подозрения, но не более того. К тому же, мы не короли, у нас нет войска, и мы не можем объявить войну неизвестно кому.
– Но ведь вам известно, кому? – проговорил Тис.
– Объявлять войну нам не придется, – покачал головой Гантанас. – Ее уже давно объявили нам. И эта крепость, которую мы восстанавливали двенадцать лет, один из бастионов этой войны. Это все, что я пока могу тебе рассказать.
– А как же Дилис? – спросил Тис. – Кто он?
– Еще одна загадка, – задумался Гантанас. – Он пропал сразу после исчезновения Моны, хотя служил дому твоей матери, и не имел к Моне никакого отношения. И уже тогда, более полвека назад, был старым воином. Очень хорошим, чуть более быстрым, чем прочие, но уже старым. Я даже подумал, что он как-то был связан с той бедой, но потом он вернулся. Думаю, что он выполнял какое-то поручение бабки Мэтт. Твоя мать только родилась, а после всей этой беды с Моной семья Мэтт, которая соседствовала с домом Моны, решила сменить место жительства, что им в итоге не помогло. После переезда, насколько мне известно, Дилис пропал снова. Потом я слышал, что десятилетняя Мэтт училась у него бою и превзошла собственного учителя, но где это происходило, я не знаю. Думаю, что с Дилисом связана какая-то семейная тайна Мэтт. У меня есть предположение, но не более того. Не стоит пока об этом. Что с ним стряслось?
– Его хватил удар, – ответил Тис. – Он упал, но, схватившись за мою сумку, пропорол руку ножом Дайреда. Велел мне уходить. Под утро – умер. И я ушел.
– Остался воином до конца, – понял Гантанас. – А что же третий? Кто он?
– Он дал мне это, – вытащил из-за пазухи бечеву, на которой висел странный браслет, Тис. – На время. Вот.
Он надел браслет на руку, а затем снова снял. Гантанас восхищенно развел руками.
– Это невозможно. А я уж начал самого себя пенять, что не почувствовал тебя хотя бы за полсотни лиг. Но Тид сказал, что ты словно запылал как солнце, когда снял какой-то браслет. Это же клыки брускара… Не думал, что сохранился хоть один из них.
– Кто такой брускар? – насторожился Тис.
– Деора или Роут расскажут о них, – пробормотал Гантанас. – Но, наверное, уже не в этом году. Деора и Роут – наставники, они рассказывают о подобных тварях. Но брускара ты уже не встретишь. Слишком опасное это было существо, сами имни пытались его истребить, даже в Бейнском лесу их не осталось. Их уничтожили тысячи лет назад. Это очень древний браслет. Почему ты его снял, кстати? Он же укрывал тебя от… них!
– От вас тоже, – спрятал браслет за пазуху Тис. – К тому же, он… не ослабляет боль. Наоборот, она словно усиливается с ним. Наверное, чтобы я… нашелся. И я не хочу прятаться от вас. Вы должны рассмотреть меня. Я же понимаю. Вы опасаетесь, что они слышат ваши слова. Слышат через меня.
– Нет, – улыбнулся Гантанас. – Как раз этого я не опасаюсь. Поверь мне, кое-что в магии я понимаю. Но я опасаюсь другого. Того, что они добьются своей цели, сломают тебя. Отсюда и эти секреты. Но заметь главное, чужие секреты.
– Они не должны меня сломать, – твердо сказал Тис. – В любом случае, я не хочу быть поганым червем, которого бросают в чистую закваску. Я должен избавиться от поганой метки. Сам. Да и тот, кто дал мне это, сказал, что заберет его при следующей встрече. Правда, он назвался двумя именами. И мужским, и женским. Хотя был мужчиной.
– Какие это были имена?
– Ним или Нимни. Он сказал, что вы знаете его. Он…
– Смотритель, – сгорбился Гантанас. – Так он представился. Он был здесь. Двенадцать лет назад. Мы только начали нашу работу. Расчищали руины. Многие из нас еще только пытались справиться с четырьмя пределами. Он прошел их легко, пусть каждый предел и отметился на его теле. И подошел ко мне, хотя никто не знал, что я был там старшим. Подошел весь в ожогах, в обморожениях, прихрамывая, но словно не замечая этого, и представился точно так же. Ним или Нимни. Потом сказал, что мы занимаемся глупостями и все бесполезно. Сказал, что Олс уже явился и это только начало неизбежного, что, конечно, не отменяет будущей битвы, в которой вся это погань или погибнет, или уничтожит нас вместе с Талэмом. Ну, может быть, сказал еще что-нибудь. Обрадовал, короче. Посмеялся, обозвал всех наивными глупцами, побродил по руинам и исчез. Непонятно как. Именно тогда мы задумались о том, что здесь должны быть подземные ходы. В тот день здесь случилось кое-что. Сначала появилась одна безумная надпись на изваянии в центре крепостной площади. Потом Тиду привиделся демон с черным тугим луком в том самом месте, где теперь стоит его избушка. И, наконец, четыре предела словно взбесились в тот день. Никто не мог войти в Стебли и выйти из Стеблей до следующего полудня. Двое работников едва не сгорели в пределе огня.
– Кто он? – спросил Тис.
– Я знаю о нем не больше, чем ты, – пожал плечами Гантанас. – Думаю, что он… четвертая сторона.
– Он сказал, что присматривает за такими, как Олс. И что его иногда убивают, – вспомнил Тис. – И что ты поможешь мне.
– Да, – кивнул Гантанас. – Он тебя не обманул. Во всяком случае, кое-что долетало до меня… Ходят слухи, что некто раз за разом пытается уничтожить Черный Круг, неизменно гибнет, но через несколько лет появляется снова. Чтобы погибнуть в очередной раз. Эта загадка мне не по зубам. Кстати, браслет, который он тебе дал, тоже загадка. Насколько я знаю, не сохранилось ни одного охранного амулета буркаса. Их не было тысяч лет.
– Откуда же он взялся? – удивился Тис.
– Откуда-нибудь, – улыбнулся Гантанас. – К примеру, меч твоей матери, который, как я понял, теперь у Алаин, не был выкован на этой земле. Кстати, похожих мечей в Приюте Окаянных еще два. Один у Юайса, другой у одной девочки, твоей ровесницы. Ты когда родился?
– В первый день третьего месяца весны, – ответил Тис. – Но я никогда не праздновал. С тех пор как…
– Теперь будешь, – кивнул Гантанас. – Она родилась в тот же день. И ее судьба не менее трагична, чем твоя. Впрочем, об этом после. Что ты сам хочешь у меня узнать? Мальчишка, который несколько месяцев дурачил весь Дрохайт…
– Откуда вы знаете? – удивился Тис.
– По словам Синая единственной, кто могла оказаться причиной переполоха в Дрохайте, была девчонка Дора из трактира, – развел руками Гантанас. – У Синая зоркий взгляд, лишь один человек в Приюте Окаянных видит лучше него. Синай сказал, что, кажется, в Дрохайте погиб удивительный мальчишка, погиб как герой, о его смерти я сожалею безмерно, но все вертелось вокруг тебя. Как ты это сделал? Ведь без магии не обошлось? Ты не девчонка, никакая трава, сделавшая тебя рыжим, не сделала бы тебя девчонкой. Там были столь изощренные слуги Олса, которые сразу бы заподозрили подделку. Которые ощущают магию за лигу! Но в Дрохайте нет магии! Как? Или же это был не ты?
– Я, – опустил голову Тис. – Я мало что знаю. Мать оставила мне знания в виде ключей. Я был слишком мал, чтобы перенять их, поэтому она как-то помещала знания и умения в меня, не требуя от меня их осознания. Как-то она сказала мне, что я буду знать и уметь даже то, чего не знала и не умела она сама. Когда я был с Дилисом, я попробовал открыть один ключ. Он был помечен шерстяной ниткой. И на нем единственном ничего не было написано. Я решил, что с него нужно начать. Я развернул ключ, прочитал заклинание, и мне открылась бездна.
– Бездна? – напрягся Гантанас.
– Не знаю, – дернул плечом Тис. – Так мне показалось. Как рассказывал Дилис, я метался в бреду, ужасный жар охватывал меня. Он думал, что я не жилец. Вливал в меня какие-то отвары. Я пришел в себя через месяц. Вроде бы ничего не изменилось. Но когда в кузницу, в которой я работал подмастерьем, явился Олс, я смог укрыть от него. А через полгода оказалось, что я знаю, как набрасывать на себя пелену изнутри. До этого я умел только работать в кузнице, знал самые простые заклинания и самое простое колдовство, мог сплетать и расплетать волокна силы, ощущать магию, делать пол шага или шаг в сторону и накидывать на себя какую-нибудь обычную пелену. А после того ключа я смог делать это изнутри. Ту пелену я сплел у Маолского водопада, глядя на погибшую рыжую девочку. Внешность, я правда, не изменил, потому как мог измениться только внутри. Но травы Дилиса помогли мне. К тому же они помогли мне справляться с болью…
– Удивительно, – поднялся и подошел к окну Гантанас. – Знаешь, мы решили не тревожить в первый год обучения склонности и таланты наших воспитанников. Нам достаточно, что они у них есть. Нельзя строить здание, не заложив фундамент. Но то, что ты говоришь, странно. Умение набрасывать пелену – дается далеко не каждому, это великая редкость. Умение делать шаг в сторону неизвестно в Приюте никому, хотя… Или я не знаю об этом умении, но, думаю, Гаота могла бы этому научиться. Сколько ключей тебе оставила Мэтт?
– Я использовал один, – прошептал Тис. – Осталось около десятка, но я не могу сказать точно, некоторые вставлены один в другой. Их может быть и больше. Я боюсь их разворачивать.
– Скажи ты, что их пять, и я решил бы, что Мэтт решила передать тебе всю мудрость своего рода, – обернулся Гантанас. – Похоже, что ее похитили не просто так. Она была хранительницей… Этого я не знал. Наверное, бабка Мэтт выбрала наследницей именно ее. Но об этом не сейчас…
– И что же мне делать? – спросил Тис.
– Не открывай ключи, не предупредив меня, – попросил Гантанас. – Я не против твоей мудрости, но рядом должна быть Хила, я или кто-то еще. Это слишком опасно.
– То что я здесь, это опасно для вас? – спросил Тис.
– Не знаю, – признался Гантанас. – Имей в виду, что если с тобой связаны какие-то замыслы врагов этой крепости, вряд ли ты единственный, на кого они поставили. Если мы начнем выискивать негодяев среди детей, тогда они победили, даже не начав схватки.
– Этот неизвестный смотритель – загадка, – проговорил Тис. – Но если он – четвертая сторона, то кто первые три?
– Первая из них – это обычные люди и короли с их королевствами и дружинами, – вздохнул Гантанас. – Это и храмы, и мытари, и даже разбойники, все то, что живет и проникает друг в друга, даже если это превращается в какие-то стычки и войны. Все равно – это все – одна сторона.
– Тогда никого не остается? – не понял Тис. – Все – это одна сторона?
– Вторая сторона, это те, кто хочет всё уничтожить, – продолжил Гантанас. – Стереть в порошок. Залить кровью. Те, кто пытался это сделать уже множество раз. Это те, для кого нож Дайреда является главной святыней, поскольку он – оружие их бога. Оружие, явленное во плоти. Их сравнительно мало, но они готовы подчинить себе тысячи и тысячи. Они легко переманивают на свою сторону. Они действуют на людей, как дрожжи на выгребную яму. Я не все знаю про них, но родовым пятном этого гнойника служит Черный Круг.
– Черный диск на гарде ножа, – понял Тис.
– Третья сторона весьма разнообразна, хотя и не слишком велика числом, но служит тому, чему служить не стыдно, – проговорил Гантанас. – Одна из ее частей – Приют Окаянных. Большего я тебе пока сказать не могу. Но одно ты должен знать точно. Если не будет третьей стороны, вторая утопит первую в крови, хотя все мы в какой-то степени часть первой стороны. Но, главное заключается в том, что твоя мать, будь она жива и знай она, что Стебли восстановлены, была бы здесь.
– И Глик, – твердо сказал Тис.
– Думаю, что да, – согласился Гантанас. – Хотя у нас уже есть здесь хороший кузнец.
– Что я должен сделать, чтобы не сидеть у вас на шее? – спросил Тис.
– Что завещала тебе Мэтт? – ответил вопросом Гантанас.
– Она учила меня многому, – нахмурился Тис. – И она, и отец. Они все время разговаривали со мной. По очереди. Но в тот день… Перед смертью… Она повторила трижды, что хочет, чтобы я был жив и здоров.
– Мать есть мать, – прошептал Гантанас. – Думаю, для этого тебе нужно учиться. Ты готов?
– Я учился всю жизнь, – пожал плечами Тис. – С отцом в кузнице. С матерью в доме, на кухне, в поле, в лесу, у реки. С Дилисом в Бейнском лесу. С кузнецом Фомхом – в его кузнице. В трактире Дрохайта. Даже пробираясь через заснеженные леса к Медвежьему урочищу. Но я не знаю, чему вы можете меня научить…
– Тому, чему ты захочешь научиться, – пристально посмотрел на него Гантанас. – Если тебя учила Мэтт, если тебя учил Дилис, тебе не придется слишком уж привыкать. Но нагонять придется. Если ты хочешь быть жив и здоров. Или же тебе придется прятаться всю жизнь.
– Не хочу прятаться, – скрипнул зубами и поморщился Тис. – Надоело. Тяжело. Я устал. Впрочем, я устал, кажется, от боли.
– Все только начинается, Тис, – грустно сказал Гантанас. – Все только начинается. Может быть, и боль твоя только начинается. Но мы подумаем, что можно сделать с ней.
– Что я должен сделать? – помрачнел мальчишка.
– Пока отдыхай, – сказал Гантанас. – Больше сегодня тебя никто не потревожит. Разве только Хила еще раз посмотрит твою руку. И она даст тебе снадобья, которые притупят твою боль хотя бы на день. Насчет твоего браслета – решай сам. Ты можешь носить его, можешь снять. Он не пропитан ядом, хотя и собран из клыков мерзкой твари. Святые угодники! А ведь я заболтался с тобой. Скоро будет второй обед…
– Второй обед? – удивился Тис.
– Да, – кивнул Гантанас. – А вечером – ужин. Видишь, как сладко мы здесь живем? Все это доставят тебе сюда. Советую хорошенько выспаться. Я вижу, что ты быстро приходишь в себя. Думаю, кое-что тебе не повредит. Завтра после завтрака Хила или еще кто-нибудь отведут тебя в читальный зал книгохранилища. Там тебе предстоит кое с кем познакомиться. Это будут три подружки твоего возраста. Гаота, Дина и Йора. Три смерча, три счастья, три прекрасных цветка, которые не дают покоя нашему смотрителю приюта Брайдему. Они покажут тебе крепость. Весь день будут с тобой. А вечером отведут тебя на твое постоянное место жительства. Все расскажут.
– Кто из них будет присматриваться ко мне? – спросил Тис.
– Гаота, – ответил Гантанас. – Но и Йора с Диной тоже. Кстати, у них весьма острые языки. Не обижайся на их шутки.
– Где я буду жить? – спросил Тис.
– В доме учеников, – ответил Гантанас. – У нас пока неполный набор, вы восстановили школу через тысячи лет, все только начинается, поэтому комнаты полупусты. В твоей живет только один мальчик. Его зовут Джор. Он тоже твой ровесник. И с ним никто не хочет жить.
– От него пахнет чем-то? – насторожился Тис.
– Что ты, – усмехнулся Гантанас. – За этим зорко следит Хила. Нет. Просто он боится всего. Пугается каких-то теней. Которых никто больше не видит. И еще он… Он иногда читает мысли.
– Хороший способ потренировать в себе умение скрывать их, – натянуто улыбнулся Тис. – Мне все равно.
– Этот разговор у нас не последний, – шагнул к двери Гантанас. – У тебя есть какие-то срочные вопросы?
– Есть! – обрадовался Тис. – Где тут у вас отхожее место?

Остаток дня прошел так, как и сказал Гантанас. Тис лежал в постели, и лишь запах еды заставлял его открыть глаза. Он отдыхал. Тем более, что Хила дала ему какое-то горькое снадобье, не отогнавшее боль, а как будто лишившее ее красок, притупившее ее. Затем она осмотрела его плечо, покачала головой и покрыла какой-то мазью, сделанной, как она сказала, из того, что добывается из пчелиных ульев. Тис удивился, поскольку медом эта мазь почти не пахла, но подчинился. После ужина Тис не выдержал безделья, поднялся, взял в руки меч и принялся повторять упражнения от Дилиса, наполняя комнату размеренным дыханьем, посвистом клинка и шлепаньем босых пяток по полу. Утром перед завтраком Тис продолжил упражнения, а после того, как Хила устроила ему утреннюю трапезу, натянул на ноги сапоги, повесил на пояс меч и вышел в коридор в ответ на стук в дверь. За дверью стоял Юайс.
– Доброе утро, Тис, – поздоровался он. – Вести тебя я не стану, не похоже, что тебе нужен поводырь, поэтому просто спускайся по ближней лестнице вниз и на первом ярусе сам собой окажешься в читальном зале. Там никого нет, кроме трех подружек, которые ожидают твоего появления, но ты их узнал бы, даже будь зал полон. У них у всех троих наглые рожицы, которые способны заставить всякого умного человека подружиться с ними навек. Сегодня они твои начальники и немного поводыри.
Через пять минут Тис и в самом деле вошел в довольно большой, заполненный столами и лавками, шкафами со свитками и толстыми книгами зал, и сразу разглядел напротив лестницы троих темноволосых девчонок. Одна из них показалось ему нежнее, но одновременно и глубже оставшихся. Наверное, дело было в ее пристальном взгляде. Вторая явно была самой озорной, соперничая с Тисом остротой носа и побеждая его ехидной ухмылкой. Третья была круглолицей и как будто чуть-чуть удивленной. Во всяком случае она почти не моргала и старалась открыть глаза как можно шире.
– Гаота, – назвалась первая.
– Дина, – пискнула вторая.
– Йора, – улыбнулась третья.
– Тис, – поклонился, как учила его мать, мальчишка.
– Где тебя демоны носят? – скорчила ехидную гримасу Дина. – Ты готов?
– К чему? – не понял Тис.
– Выйти и немного померзнуть, пробираясь через сугробы? – поинтересовалась Гаота. – Мы начнем осмотр крепости снаружи!
– Зачем? – удивился Тис. – Почему бы не осмотреть ее сначала изнутри?
– Потому что, – расплылась в улыбке Йора. – Лучше замерзнуть и потом отогреться, чем отогреваться без толку, потому что замерзнуть тебе еще только предстоит. Только имей в виду, знакомство будет поверхностным.
– Почему? – растерялся Тис.
– Крепость слишком велика, – объяснила Гаота. – А у нас всего только один день. Хотя, если тебе здесь понравится…

Глава пятнадцатая. Мрак

Гаота решила не приглядываться к Тису сразу. Она, конечно, окинула его взглядом, отметила недетскую гибкость и собранность, которую доселе замечала лишь за Юайсом, Пайсиной, ну и еще, может быть, за Деорой и Роутом. Оценила бесшумный шаг, черные волосы, узкое лицо, чуть длинноватый нос – возможную причину для будущих насмешек, почти сходящиеся у переносицы под углом брови, но все это имело мало значения. Главное, что он не показался ей противным, как тот же Флич или Олк. Вот уж кого она переносила с трудом. Да и красавчик Джай тоже вызывал у нее раздражение. Хотя, никаких гадостей за те пару месяцев или чуть больше, что она пробыла в Стеблях, понемногу становясь сама собой, ни от кого из троих она не видела. Впрочем, объяснить собственные ощущения она не смогла бы даже сама себе. Почему вредная Фаола с ее вечно высунутым языком вызывала у нее лишь улыбку? Почему строгая Сиона напоминала ей сразу двух ее старших сестер, погибших вместе с ее родителями, и казалась родной? Отчего она не выносила взгляда милашки Йоки, которая была младше всех, и почему не могла долго находиться поблизости от невозмутимой и доброжелательной Мисарты? Отчего была готова драться с ровесником Милом, ненавидеть его, особенно в ответ на его идиотские шалости, но не находила в себе даже тени неприязни к сорванцу? Отчего шипела как змея всякий раз, когда тот же Гайр самодовольно предсказывал то или иное действие наставника или кого-то из соучеников, но не копила на него зла? Почему не таяла от основательности и надежности Бича, но, пожалуй, была бы готова опереться на него, словно на брата, которого у нее так и не случилось? Почему срослась в единое целое с Диной и Йорой? Или же есть что-то неявное, что не может уловить даже она сама? Что-то, что ведет ее вдоль невидимой нити? Может быть, судьба?
На воздухе потеплело, хотя зима добралась лишь до своей верхушки, но даже недолгая прогулка не должна была послужить причиной простуды – одно дело выскакивать на улицу по собственной воле, и совсем другое по просьбе старшего наставника. Гаота проследила, чтобы котто у ее спутников было зашнуровано и решительно толкнула тяжелые двойные двери читального зала. Скриб обычно держал их запертыми, чтобы сырость не проникала в его владения, трясся над книгами и свитками, но, вероятно, по указанию Гантанаса, что-то ворча себе под нос, разомкнул двери большим бронзовым ключом. Хотя троица легко могла бы подняться на второй ярус и спуститься на площадь по общей лестнице.
Площадь была уже расчищена от снега, который обратился в снежные стены по ее краям.
– Все запомнил? – спросила Гаота, обернувшись к Тису, который как будто сдерживал плечами легкую дрожь.
– Что я должен был запомнить? – спросил он.
– Мы только что были во владениях Скриба-книжника, – всплеснула руками Гаота, – а ты даже головой не покрутил! Ты видел, какие там потолки? А шкафы? А лестницы под самый потолок?
– Пять ярусов, – пожал плечами Тис. – И далеко не под самый потолок. Открытые галереи по стенам с ограждением, лестницы, полки и шкафы с рукописями. И шесть дверей, если считать и те, которые я открыл, когда спускался с лестницы.
– Точно! – восхитилась Дина. – Я вот и сейчас точно не знала, но… их и в самом деле шесть!
– Две из них всегда заперты, – подала голос Йора. – И та, через которую мы только что вышли, и та, что ведет в подвал. В подвал обычно можно пройти только через трапезную. Здесь Скриб никого не пускает. Для нас сделали исключение на этот раз. А так-то старик захватил общий коридор под читальный зал и даже думать ни о чем не хочет. Наверное, уже выбрался из своей каморки и тщательно запирает двери за нами.
– Кажется, уже запер, – прислушался Тис. – А его каморка за последней дверью по правую руку?
– Точно так, – кивнула Гаота. – Хотя у него есть и жилье как у всех. Зато напротив каморки – дверь самого таинственного места в Приюте!
– После подвала, – засмеялась Йора.
– Подумаешь, – закатила глаза Дина. – Всего лишь хранилище амулетов и всяких таинственных штуковин. По рассказам. Никто из нас там не был, так что, может, и нет там ничего. Один обман. Все эти амулеты мы будем изучать только в следующем году. Да и то не уверена.
– Зато та дверь, что рядом, ведет к настоящим богатствам, – прошептала Йора. – За ней как раз основное хранилище рукописей.
– Ну, это кому как, – протянула Дина.
– Откуда здесь столько книг? – спросил Тис. – Ведь Стебли расчищали и восстанавливали всего двенадцать лет? Разве можно накопить столько книг за двенадцать лет? Или же они уже были здесь? Насколько глубоко простирается история Стеблей?
– Простирается? – попробовала диковинное слово на вкус Гаота.
– Об этом нужно говорить с Гантанасом, – вздохнула Йора. – Он у нас ведет историю и хронологию, а так же языки и знаки.
– Если бы только это! – пробурчала Дина. – Еще и каллиграфию, чтоб ей пусто было!
– И страноведение, – добавила Гаота. – И рассказывает обо всем, что нам интересно. Но о книгах нам еще рассказывает и Скриб. Каждый третий день недели вторым часом. После второго обеда.
– Гантанас тоже говорил про второй обед, – вспомнил Тис. – Вы неплохо устроились.
– Да каких два? – махнула рукой Дина. – Второй обед так… Выпечка и какое-нибудь пойло. Ну там медовый отвар с ягодами или какой-нибудь чай. Иногда бывает молоко, хотя обычно оно по утрам. Но зато там всегда стоит большое блюдо с булочками или пирожками и можно утащить пару в любое время. Даже между занятиями!
– Ага, – кивнула Йора. – Толстяк Брок там постоянно пасется. Как только шею себе не сломает, когда несется на первый ярус после каждого занятия!
– Он так худеет! – засмеялась Дина.
– Книг, кстати, и в самом деле нашли в Стеблях немало, – продолжила Гаота. – Скриб рассказывал, что в подвале было много сундуков с книгами, хотя и не все они пережили долгое заточение. Эти сундуки и теперь стоят в хранилище. Но главные манускрипты представлены копиями. Гантанас говорил, что планы восстановить Стебли давно уже бродили в головах мудрецов. И по их воле сотни писцов ходили по книгохранилищам Арданы и копировали самые важные рукописи. И началось это еще до рождения Гантанаса. А потом постепенно все это перевезли сюда.
– У этих мудрецов или было много денег или много власти, – предположил Тис. – Кто они?
– Мы не знаем! – с расширенными глазами прошептала Дина.
– Но вопрос интересный, – кивнула Йора, – и однажды мы получим на него ответ.
– Не все ли равно, кто нас кормит? – скорчила гримасу Дина.
– Не все равно, – твердо сказала Йора.
– Тогда отдашь мне за обедом свою порцию, – толкнула ее Дина.
– Тихо! – призвала к порядку подруг Гаота. – А то Тис подумает, что ему для развлечения приставили на целый день трех дурочек. Я вот тоже не знаю, кто были или есть эти мудрецы и откуда у них деньги и все остальное, но всему свое время. Сначала давайте рассмотрим крепость.
– Давайте, – хором сказали Дина и Йора, повернулись к трем башням и принялись старательно их рассматривать.
– И? – спросил Тис через несколько минут. – Вот это что такое?
– Это часы, – сказала Дина. – Стрелка на них одна, но они показывают время. А в Тимпале я видела часы с двумя стрелками.
– Говорят, что в покоях Аты есть часы с тремя стрелками, – прошептала Йора. – Одна показывает секунды, другая минуты, а третья часы.
– Зачем? – не понял Тис. – Зачем секунды?
– Загадка, – прошептала Дина. – У взрослых полно штуковин, которые невозможно понять.
– Собственно, крепость перед тобой, – пожала плечами Гаота. – Хотя мы и смотрим на нее изнутри. Северная башня, центральная и южная.
– Почему центральная башня ниже, чем северная и южная? – спросил Тис.
– Не знаю, – нахмурилась Гаота. – На стене большой галереи есть древний рисунок Стеблей, там все башни одинаковы. Непонятно, почему одну сделали ниже. Гантанас говорит, что она изначально была ниже.
– Какая разница? – хмыкнула Дина. – Шпили-то на одной высоте. Вот если бы северная или южная башня были бы ниже, вот тогда бы получилось кривовато.
– А я знаю, – хмыкнула Йора. – Брайдем рассказывал еще в начале осени. Он, правда, сам не уверен, но говорил, что если ее сделать выше, то смола застывает.
– Какая смола? – посмотрел на круглолицую Тис.
– Ну, как же? – растерялась Йора. – Наверху и теперь котлы стоят со смолой. И дрова. Если враги пойдут на приступ, их надо поливать горячей смолой. Слишком высокая башня, смола остывает, пока летит, поэтому никакого толку.
– А кто-то пробовал? – усомнился Тис. – А если она не остывает? Тогда почему средняя башня ниже?
– Да может им так захотелось? – скорчила гримасу Дина. – Или камня не хватило.
– Камня вокруг полно, – пробормотал, потирая плечи, Тис. – Значит, вся крепость – это три башни, соединенные между собой? Одна на ярус ниже соседних. Вся прочая защита – скалы вокруг. А вот эта стена зачем? – он обернулся к тыловым башням. – В ней всего где-то… дюжина локтей. Она для чего?
– Не знаю, – пожала плечами Гаота. – Брайдем сказал, что для порядка. Ну и от снежных лавин, если они скатятся вон с того склона. Но их-то чего боятся, в лиге за стеной Снежная пропасть. Она хоть и не слишком широка, но вряд ли какая лавина ее заполнит.
– А это? – Тис показал на стоявший посередине площади обелиск. – Это что такое? Какой-то символ? Обелиск?
– Это вторая ваза! – засмеялась Дина.
– Вторая ваза? – не понял Тис.
– Никакой это не символ и не ваза, – пожала плечами Йора. – Хотя на вазу похожа. Но она не пустая. То есть, снаружи как будто ваза, да еще немаленькая, выше меня ростом. Но она не пустая. То есть – монолит. Вырезана из гранита вместе с постаментом. Наверное, и в самом деле… обелиск. Это ведь памятный знак такой? Гантанас говорит, что здесь, скорее всего, просто торчала гранитная скала. Ну и вырезали… эту «не вазу». Обманка.
– Столько труда… – усомнился Тис и заскрипел сапогами по снегу к вазе. – И недоделали? Не выточили ее изнутри?
– Может, времени не хватило? – предположила Гаота. – Да и чем ее наполнять?
– Загадка, – прошептал Тис. – Она должна что-то означать.
– Что может означать ваза? – скорчила гримасу Дина. – Вазу и означает.
– Может, в нее хотели посадить древо? – предположила Йора. – Ну, неспроста же крепость называется Стебли? Было же семь крепостей. И все они названы частями легендарного древа. Но саженца не сыскалось, и вазу не стали доделывать.
– Какого древа? – спросил Тис.
– Ну уж нет, – замотала головой Дина. – Нас на сегодня освободили от занятий. Спрашивай про древо у Гантанаса! Нам еще в конце года сдавать всю эту ерунду!
– А почему вторая ваза? – не унимался Тис.
– Вот, – обошла вазу Гаота. – Видишь надпись? Она сделана на староарданском. Вот значок порядка, вот число. Два. Вторая ваза, все просто.
– Еще одна загадка, – заметил Тис. – Первая, почему средняя башня ниже на ярус. Я смотрел на нее от дома Тида и сразу подумал об этом. Хотя… – он задумался… – на мгновение мне казалось, что они одинаковые. Потом эта ваза. Странный символ для крепости, – объяснил он Дине, которая уже притоптывала на месте от нетерпения. – Не секира, не меч, не щит, а ваза. Это должно что-то значить.
– И что же это могло бы значить? – уперла руки в бока Дина.
– Не знаю, – провел пальцем под надписи Тир. – Кстати, на староорданском это не значок очередности, а значок подобия. Или тени. То есть, эта не вторая ваза, а повторение другой вазы. А вот сама надпись… Она словно вырезана наспех. Как будто кто-то подошел к дереву и начертил надпись на мягкой коре. Но это же гранит. Как он это сделал?
– Кто он? – не поняла Гаота и попробовала поймать взгляд Тиса.
На лбу его поблескивали капли пота, губы дрожали.
– Тебе плохо? – спросила Гаота.
– Все в порядке, – как будто проглотил он что-то. – Так кто это написал?
– Мы не спрашивали, – пожала плечами Йора.
– А где первая ваза? – спросил Тис.
– Нету никакой первой вазы, – показала язык Дина. – И не было никогда! Или разбилась! Может, она была маленькая и ее унесли. А может, и по сей день стоит где-нибудь на полке у Хилы!
– А осколки находили? – спросил Тис. – Возможно, настоящая ваза была закончена. И если ее разбили, то должны быть осколки.
– Не знаю насчет осколков, – протянула Йора, – но я видела в кладовке у Тайса, да и у Габа в работе – старые нагрудники. Ну, вроде кирасы, но без спины. Там почти на всех силуэт вазы. Может вот это и есть первая ваза?
– Вряд ли, – покачал головой Тис. – Обычно на доспехах изображают что-то настоящее. Есть какая-нибудь легенда об этой крепости?
– Не сохранилось ни одной легенды, – горестно развела руками Йора.
– Мы не задумывались об этом, – вздохнула Гаота. – Но теперь задумаемся.
– Непременно, – кивнул Тис, словно от этого зависела его судьба, и обернулся. – А вот это что? Что это за здания?
– Это легко, – оживилась Дина и затараторила. – Я расскажу про северную сторону. Вот этот дом – дом наставников. На самом верху под крышей живет Гантанас, и мы там были один раз, нам вручали там мечи! У тебя, кстати, тоже есть меч? Или это игрушка болтается у тебя на поясе? А рядом дом охраны, хотя там и те, кто служит в крепости, живут. А некоторые и служат, и преподают. За домами идет кое-где северная стена, говорят, она для того, чтобы воспитанники приюта не разбежались. Хотя, разбегаться-то и некуда! Вон над той скалой торчит тюремная башня, мы там не были, но говорят, что там раньше была темница для провинившихся, и Брайдем нас то и дело пугает, что запрет там. Но пока не запирает, потому что холодно. Сразу за ней почти – Масляная башня, говорят, раньше там хранилось земляное масло, им топить можно. Под ними дровяной склад и мастерская Уинера. Это мастер по всяким домашним хлопотам в нашей крепости. Ну, где что отвалится или сломается, сразу к Уинеру. Но если, что железное сломается, тогда к кузнецу Габу.
– Где у вас кузница? – оживился Тис.
– Это по южной стороне, – выпрямилась Йора, – я буду показывать.
– Да я уже заканчиваю, – хихикнула Дина. – Вон та башня называется Водяной. Под ней колодец. В башне живут два ослика и они по очереди крутят ворот и накачивают воду вон в тот бак, – Дина обернулась и ткнула пальцем в фонарь северной башни. – А оттуда она уже течет во все дома и комнаты. По медным трубам! Можешь себе представить?
– Нет, – признался Тис.
– Ну и все, – пожала плечами Дина. – А вон то – Тайные ворота. Правда, это уже западная сторона, но…
– Почему Тайные? – не понял Тис.
– Потому что на них так написано, – подала голос Гаота. – И не наспех, а вырезано в камне ровно и как положено. Так же как на вторых воротах вырезано – Орлиные. Думаешь, это тоже загадка?
– Не знаю, – хмыкнул Тис. – Но во всем должен быть смысл. Если что-то названо Тайным и при этом торчит у всех на виду, значит, кто-то скрыл таким образом какую-то тайну. Мама… – Тис осекся на этом слове, да так, что это заметили все три девчонки и замерли, перестали дышать, но уже через секунду он продолжил, – говорила, что труднее всего найти то, что не нужно искать. То, что на виду.
– И об этом я тоже подумаю, – прошептала Гаота.
– Я про южную сторону! – оживилась Йора. – У самой южной башни как раз наш дом. Слева – половина дома девочек, справа – мальчиков. И ты там будешь жить. Мы живем на втором ярусе, а на следующий год, когда прибудут новенькие, переберемся на третий, и будем там все обустраивать!
– Обучение длится семь лет? – спросил Тис.
– Почему? – запнулась Йора.
– Но в доме же семь ярусов? – сдвинул брови Тис, отчего показался Гаоте жалобным и смешным. – Если каждый год перебираться на один ярус… То после седьмого года перебираться будет некуда.
– Ты ничего не понял! – замахала руками Дина, но Йора тут же поймала ее за руку.
– Во-первых, это моя сторона. Во-вторых, ты и вправду ничего не понял. На первом этаже маленький зал для упражнений и каминный зал, где можно учить что-то или просто поболтать. Конечно, если мальчишки не хулиганят и не придумывают какие-нибудь пакости. Но над седьмым ярусом есть еще крыша и очень просторный чердак, тоже разделенный на комнаты, хотя там пока и не топят. Но мы туда лазили. И получается… – Йора растерянно посмотрела на Гаоту. – Получается, что мы и в самом деле на седьмой год переберемся под крышу, а… потом мы куда?
– Там будет видно, – прервала обескураженную подругу Гаота. – Рядом с нашим домом хозяйство Орианта. Ну, он там хранит всякий инструмент и семена. Он выращивает разное и еще шьет. Хотя все время жалуется, что ему нужна швея. Хотя бы одна. Кстати, он муж Хилы. За хозяйством Орианта конюшня и небольшой скотный двор. Там коровы и свиньи. Немного, но есть, хотя Капалла тоже была бы не прочь, если бы у нее появился скотник. Или скотница. Потом вон та пузатая башня. Она называется сливной, и туда уходит вся гадость из уборных со всей крепости.
– По трубам, – таинственно прошептала Йора.
– И там иногда попахивает, – скорчила гримасу Дина.
– А еще там постирочная, – кивнула Гаота. – Но зимой мы ленимся ее топить и стираемся в помывочной. А рядом Кузнечная башня. В ней кузница и властвует там кузнец Габ. Ты еще познакомишься с ним. Он ведет у нас раз в неделю оружие и доспехи.
– И что дальше? – спросил Тис, не сводя взгляда с кузницы.
– Пошли, – зашагала к Орлиным воротам Гаота. – А то так и замерзнуть можно. Я покажу, что за воротами, а потом вернемся и просто обойдем все башни сверху вниз.

Они дошли до Орлиных ворот, которые Уинер не только оставил открытыми, но и, скорее всего по распоряжению Брайдема, приставил к ним четыре пары стареньких снегоступов, чтобы исследователи крепости и окрестностей не провалились в глубокий снег. Дина тут же принялась дурачиться, пытаясь забраться на самый высокий сугроб, а Йора, решив, что Гаота вместо нее рассказала про южную стену крепости, принялась описывать то, что скрывалось за западной стеной. Она что-то говорила про высаженные Ориантом кедры, которые за десять прошедших лет превратились в небольшой лес, про узкую Снежную пропасть, которая, конечно, не столько глубока, как Козлиная с другой стороны крепости, но столь узка, что в ней всегда тень, и поэтому попавший туда зимой снег или лед лежит там почти до середины лета, а Гаота не могла отвести взгляда от Тиса. Только через какое-то время, когда Дина уже успела нахватать снега в сапоги, а Йора перешла к рассказу про полуразрушенную Сторожевую башню, что стояла в отдалении от крепости, и про незамерзающий водопад на речке Дикой, что срывалась со скал сразу за башней, чтобы скрыться во тьме Снежного ущелья, про рубленный домик Орианта опять же у башни, где тот обитает летом, и про его огороды, Гаота поняла, что она не присматривается к Тису так, как хотел этого Гантанас. Она просто смотрит на как будто нездорового мальчишку, который не мается от скуки, не старается выглядеть внимательным, не думает о чем-то своем, а занимается делом. Он действительно слушает то, что ему говорят, и старается увидеть то, что ему показывают, и, судя по всему, видит больше, чем они трое, облазившие еще по первому снегу едва ли не каждый укромный уголок вокруг Стеблей, Дина так и вовсе едва не свалилась в Снежную пропасть. И еще, кажется, что он терпит какую-то боль.
– А еще в этой сторожевой башне есть сломанная древняя машина, – вдохновенно продолжала Йора, – которая когда-то подавала воду в крепость прямо от водопада! И, может быть, кузнец Габ ее однажды починит. Когда, – Йора наморщила лоб, вспоминая ответ кузнеца на надоедливые расспросы подружек, – когда у него дойдут до нее руки. Вот не пойму, разве руки ходят?
– И тогда ослики освободятся и мы будем на них кататься! – воскликнула Дина.
– Как удалось заставить осликов крутить ворот? – спросил Тис.
– Это все Капалла, – объяснила Йора. – Какое-то колдовство. Она сама говорила, что без колдовства никакой ослик не будет ходить по кругу, потому что ослики совсем не так глупы, как о них говорят. А бить осликов она не разрешает.
– А мы и не собирались! – возмутилась Дина. – Это Джай! Мы ему не дали!
– Да он шутил, – отмахнулась Йора. – Для них это просто работа. Мы пробовали, когда она их меняла. Там не очень трудно. Втроем мы легко сдвигаем ворот.
– А что там? – спросил Тис, показывая на крутой, заросший горным можжевельником и горной лианой, которая едва была видна из-под снега, склон.
– Ничего, – пожала плечами Йора. – Горы. Срединный Рэмхайнский хребет. Брайдем называет нашу долину чашкой. Она словно чашка среди скал и гор. Там, где была ее тонкая стенка, построили Три башни, а прочие стенки толстые и высокие. Посмотри – с севера и с юга скалы даже выше, чем крепость, а уж срединный Рэмхайнский хребет и вовсе непроходимый.
– Брайдем говорил, – добавила Дина, – что раньше какие-то тропы и могли быть, но древние строители крепости разрушили их. Хотя дикие козы иногда забредают в лес за снежной пропастью. В самом узком месте она шириной в десять шагов. У Уинера есть разборный мост, может, летом мы прогуляемся туда.
– Вряд ли, – усомнилась Гаота. – Крайса говорила, что прошлой зимой на той стороне видели барса. Никто тебя туда не пустит. Кстати, козам и барсам тропы не нужны.
– Тогда зачем здесь сторожевая башня? – спросил Тис. – Кого сторожить? Чтобы никто не пришел в крепость? Или никто не ушел из нее? Какой в ней смысл? Сколько здесь тайных ходов?
Йора обернулась к Гаоте. Та посмотрела на Дину, которая корчила рожи, пытаясь удержать за зубами язык.
– Должно быть пять, – наконец решилась Гаота. – Но найден только один. Да и тот держится в тайне. Гантанас говорит, что они нашли подсказку в главной галерее, но мы там были и ничего не нашли.
– Но рисунок крепости там и в самом деле есть, – подала голос Дина. – И там все башни одинаковой высоты. Зачем тебе тайные ходы? Ты хочешь уйти из крепости?
Тис посмотрел на непоседу Дину, которая вдруг оказалась серьезной, едва ли не более серьезной, чем вечно задумчивая Йора и несводившая с него глаз Гаота и сказал:
– Где бы ты ни оказалась, всегда думай о том, как будешь убираться оттуда. Особенно, если единственная дорога может быть перерезана врагом.
– Эта крепость неприступная! – с некоторым сомнением пробормотала Дина.
– Не бывает неприступных крепостей, – пожал плечами Тис.
– Хочешь зайти к кузнецу? – спросила Гаота. Ей почему-то расхотелось тащиться через сугробы к сторожевой башне, откапывать чуть живую дверь и смахивать паутину с заиндевевшей машины.
– Зачем? – спросил Тис. – Он ведь сам придет «на оружие и доспехи»? Или я ошибаюсь?
– Ну почему же? – встряла Йора. – Уже завтра. После второго обеда. Пергамент с расписание висит на стене у входа в трапезную. Пошли посмотрим?

Они сбросили верхнюю одежду тут же, в трапезной, для чего вдоль одной стены имелся ряд крючков и даже полка, если кому-то хотелось надеть для перехода из дома учеников в южную башню головной убор, и Тис остановился у пергамента с расписанием, что-то бормоча про себя и рассматривая пометки у каждой строчки.
– Что ты делаешь? – спросила его Гаота.
– Запоминаю, – пробормотал он. – Кажется, уже запомнил.
– Зачем? – не поняла Йора. – Зачем запоминать то, что можно посмотреть?
– Привычка, – пробормотал Тис. – Куда теперь?
– В подземелье! – решительно сказала Гаота. – Но сразу предупреждаю, там страшно!
– Жуть! – кивнула Йора. – Там прохладно, кстати, почти везде, но мы быстро!
– Ерунда, – не согласилась Дина, хотя и поежилась. – Это я насчет жути. Нет там ничего страшного. Мы что, какой-нибудь Джор, чтобы всего бояться?
На самом деле в подземелье было не страшно только на втором поздемном ярусе, да и то лишь потому, что там находился большой зал, в котором властвовала Пайсина, и который по ее настоянию назвали средним. Да и как-то странно было не только бояться, но и называть подземельем огромное помещение с выбеленными сводами да еще и с узкими, но все же окнами в восточной стене. Понятно, что эти окна выходили в Козлиную пропасть, да еще и были так спрятаны в складках скал, что не отсвечивали даже ночью, но на подземелье это было мало похоже. Но уже на первом ярусе под землей Гаота вновь ощутила если не леденящий ужас, то некоторое беспокойство. Вдоль длинной галереи, повторяющей размерами большую галерею на втором верхнем ярусе крепости помаргивали, едва прореживая тьму, масляные светильники. Восточная стена здесь была глухой, в западной угадывались двери. Некоторые были покрыты инеем.
– Это хозяйство Тайса, – поежилась Йора. – Ледники с продуктами, кладовки и всякое разное. Здесь холодно. Пошли к северной лестнице. Южная здесь заканчивается. Дальше можно спуститься только по северной, той, что начинается в книгохранилище. А вот и Тайс.
По галерее навстречу четверке брел старик. В одной руке у него позвякивали ключи на большом кольце, в другой скрипело на ручке наполненное водой жестяное ведро. Завидев учеников, он прищурился и скривился в ядовитой усмешке, которую так и не стер, пока они не разминулись.
– Что с ним? – спросил Тис, когда четверка подошла к северной лестнице.
– Не знаем, – процедила сквозь зубы Дина. – Некоторые думают, что он немой. Хотя я сама видела, как он разговаривал с Брайдемом.
– Тут полно странных людей, – согласилась Йора. – У всех свои истории, и мы почти ни о ком ничего не знаем.
– Узнаем, – твердо сказала Гаота. – А вот и наш большой или средний зал.
В огромном помещении раздавался стук деревянных мечей. Светловолосая воительница сражалась сразу против троих воинов. Двое из них были чуть помоложе, а один, покрытый шрамами здоровяк с пучком черных волос на макушке, чуть постарше, но обнаженные торсы всех троих покрывал пот. Пайсина легко отражала их удары, стремительно нападала сама и ловко уходила от попыток загнать ее в угол.
– Пайсина, – с восхищением прошептала Гаота.
– Да, – вздохнула Йора. – Мало кто может сравниться с нею. Хотя эти стражники довольно неплохи.
– А ты откуда знаешь? – прошипела Дина.
– Юайс сказал, – толкнула подругу Йора. – Забыла? Неделю назад Пайсина проверяла всех! Брайдем велел. Он был тут же. Сказал, чтобы не заплыть жиром, надо заниматься этим каждый день. Даже ветераны приходят сюда, эти еще молоды.
– Спрай и Скин – да, – кивнула Гаота. – Да и то обоим уже за тридцать. Старички. А Купану, думаю, за сорок. Или еще больше.
– Вообще дед! – фыркнула Дина.
– Как тебе наша наставница, – гордо спросила Гаота. – Хороша?
– Очень хороша, – согласился Тис и поклонился Пайсине, которая успела отбить сразу три нападения и кивком поздоровалась со зрителями. – Но она моложе их всех. Откуда эта сноровка?
– Юайс сказал, – Йора покосилась на Гаоту, – что петь можно научить любого. Но слушать хочется немногих. Так и в фехтовании. Это дар.
– Или еще что-нибудь, – задумался Тис. – Чаще всего это кровь. А мне здесь нравится. Пошли дальше.
После среднего зала они спустились еще на один ярус, который больше напоминал пещеру или несколько пещер, перегороженных натянутыми веревками с надписями на деревянных бирках – не входить, проход запрещен, нельзя и еще какими-то ужасными словами. Затем спустились еще на один ярус, где никаких веревок не было, и светильники можно было перечесть по пальцам, но в глухой стене имелись сразу три черных входа, на которые не были навешаны двери.
– Вон там, – кивнула на темноту Дина, – лабиринт. Ну, так говорят. Ходят слухи, что кое-кто ушел туда и не вернулся.
– Сказки, – поморщилась Йора.
– Да точно говорю! – возмутилась Дина. – Я еще прошлым летом это слышала. Только не помню от кого.
– Надо будет прогуляться туда, – заметил Тис и, обнаружив ужас в глазах спутниц, успокоил их, – но не теперь, конечно.
Пятый подземный ярус оказался последним. Лестница вывела четверку в четырехугольный зал, в котором не было ничего, только помаргивал одинокий светильник у лестницы.
– Здесь что? – спросил Тис, вглядываясь в темноту.
– Самое страшное место, – поежилась Дина. – Говорят, что это Зеркальная комната, но никаких зеркал тут нет. Просто комната. Ну… пятьдесят больших шагов в длину и сорок в ширину. Один светильник. Мы тут были уже с Пайсиной – она брала с собой факел. Стены, пол, потолок – из гранита. Отполированы, но не до зеркального блеска. Ни надписей, ничего. По осени все ученики вместе с охранниками проверяли каждую стену. Ни черточки!
– И что в ней страшного? – не понял Тис.
– А ты замолчи, – предложила Йора.
– И не дыши… – зловеще прошептала Дина.
Четверка замерла. Гаота уже была здесь и знала, что произойдет, но все равно почувствовала, как волосы шевелятся у нее на голове. Еле слышно, но достаточно различимо, чтобы не счесть это фантазией, донесся странный звук. Казалось, что за очень толстой стеной кто-то дышит, ворочается и даже стонет.
– Что это? – прошептал Тис и даже как будто побледнел.
– Не знаю, – беззаботно прыснула Дина. – Разное говорят. Мил вот выдумал, что это дух крепости, который испытывает нас на четырех пределах, не находит себе покоя. Что он где-то замурован здесь. А Брайдем заявляет, что все это чушь и выдумки, и это всего лишь ветер, который завывает в горных пустотах.
– Но все равно жутко, – призналась Йора. – Даже если это ветер.
– Давайте-ка поднимемся наверх, – предложила Гаота. – Нам бы до обеда и наверху все осмотреть.
До обеда они не успели, потому как Хила поймала их на выходе из подземелья и затащила в трапезную, где ощупала у Тиса руки и ноги, заглянула ему в глаза, потом удовлетворенно кивнула и повела четверку за уже накрытый стол с присказкой, что раз уже все готово, то полчаса раньше или позже ничего значить не будут, и не нужно ей, чтобы у нее в трапезной смотрины устраивались. Закончив обед еще до того, как в трапезной появились их соученики, девчонки потащили Тиса вверх по южной лестнице, останавливаясь на каждом ярусе и объясняя, какие тут классы и какие наставники ожидают здесь учеников в тот или иной день недели. Тис кивал, явно старался все запомнить, словно собирался стать лучшим учеником, и только замечал время от времени, что такое заведение и тысячей учеников не заполнить, на что Дина хихикала и спрашивала – как же такую ораву прокормить? А Йора хмурилась и обещала, что тысяча – не тысяча, но еще десятка два прибудет этим же летом.
Они выбрались на крышу южной башни, постояли под пронизывающим ветром, спустились на ярус, перебежали, не слушая возмущенных криков стражника Айрана, верхний ярус средней башни, поднялись на северную, пробрались внутрь фонаря, постучали по каменной стене, за которой скрывалась огромная емкость для воды, и стали спускаться по северной лестнице, продолжая посвящать Тиса в таинства проживания и учебы в Приюте Окаянных, заглядывая в пустые классы, пока уже ближе к вечеру не оказались в большой галерее на втором ярусе.
– Вот, – торжественно показала Тису вырезанное изображение слева от дверей надвратного бастиона Дина. – Приглядись, здесь светло. Судя по всему, это что-то вроде плана, как должны были выглядеть Стебли. Все башни одинаковой высоты. А надписи, о которой говорил Гантанас, здесь нет. Мы всю галерею облазили! Даже лестницу брали!
– Да, – кивнул Тис, ощупывая не слишком большой, в пару локтей рисунок. – Здесь все башни одинаковой высоты. И это тоже очень интересно. Почему же одна из них ниже?
– Да какая разница? – отмахнулась Дина. – Почему меня зовут Диной, а Йору – Йорой? Почему Гаота каждого видит насквозь? Почему у нас есть мечи, а у остальных пока нет. Ну, кроме тебя…
– Кстати, – послышался голос, и из лестничного коридора показался Юайс почему-то с двумя мечами сразу на двух поясах. – Уинер уже ждет вас, дорогие мои у дверей вашей комнаты. Шкафчики для ваших клинков готовы. И для твоего тоже, – добавил он, взглянув на Тиса. – С петлями и замком, ключ от которого будет только у тебя. А то уже все ножны обстучали о ступени! Вы уже закончили осмотр крепости? А то, думаю, пора уже обживаться на новом месте.
– Для первого раза достаточно, – кивнул Тис и даже попробовал улыбнуть. – Хотя, есть еще кое-что. Я по поводу надписи. Кое-что можно разглядеть только на ощупь, или посмотрев сбоку при особом освещении или… вот так.
Он сделал несколько шагов, остановился справа от дверей надвратного бастиона, снял с пояса фляжку, выдернул пробку и ловко плеснул на поверхность простенка. Вода побежала по каменным блокам и на них, темнея, выступила надпись на староарданском: «Тайное становится явным для тех, кто обнаруживает его, не будучи тайным для тех, кто взирает на все подобно солнцу. Выйти, но не войти, исход первый».
– С ума сойти! – вытаращила глаза Дина.
– Как ты догадался? – прошептала Йора.
– Просто, – пожал плечами Тис. – Тот, кто смотрит, не всегда видит. Но тот, кто рассматривает, видит почти всегда. В этой крепости все симметрично. И вот, главная галерея второго яруса, надвратный бастион, бойницы. Слева от двери есть рисунок, а справа ничего нет. А каждая башня на рисунке обозначена собственным именем – южная, срединная, северная. Но эти надписи почти не видны, только на ощупь. Они сделаны хитро, камень не шлифовался над ними. Осталось подумать, что может быть справа от двери. И, признаюсь, я не был уверен, что там есть что-то.
– Однако угадал, – рассмеялся Юайс. – Ну что, Гаота, похоже, вам есть над чем задуматься.
Гаота ничего не ответила. Только теперь она рассмотрела Тиса. Да, все это время он терпел какую-то боль, и у него была какая-то старая рана, отметина на левой руке, но не было ничего такого, что она – Гаота – разглядела не так давно у Брайдема или у Пайсины. Ничего такого, что можно было бы извлечь, уничтожить, от чего можно было бы избавиться. Темного сгустка не было. Тис был соткан из темноты целиком. И куда бы он ни шел, над ним поднимался темный смерч.

Глава шестнадцатая. Джор

Тот день завершился стремительно, куда быстрее, чем тянулся с утра. Юайс сам познакомил Тиса с его соучениками уже на ужине. Привел его в трапезную и поочередно представил всех сидящих за длинным столом, называя по именам и шутливо представляя каждого, не обижая, но посмеиваясь по-доброму. Представил Джая, которому «нельзя давать зеркало, потому что, поглядев в него, он непременно влюбится сам в себя». Окликнул Флича, которому можно давать зеркало, но нельзя давать слишком много свитков, иначе он умрет с голода, вряд ли удастся его заманить в трапезную, пока он не разберет их до последней буквицы, дабы превзойти всех и вся. Непростое это дело – стараться знать больше, чем знает сам наставник, не иначе в наставники нацелился трудяга Флич. Про Брока он сказал, что злее Брока нет никого в этой компании, поскольку добр обычно сытый человек, а Брок никак не может наесться, что вызвало общий хохот, потому что Брок как раз припрятывал лишние пять пирожков в холщевую сумку и был, безусловно, самым настоящим добряком. Шустрый Мил удостоился прозвания самый опасный ученик, поскольку его шалости опасны, прежде всего для него самого, конечно, если к нему не приближаться, но, – на этом месте речи Юайса Мил напрягся, – он никогда не нападет сзади. Поэтому следует просто держать его в поле зрения, и будешь жив и здоров. Про Бича Юайс сказал, что тот слишком серьезен и обстоятелен, чтобы над ним можно было подшучивать, но заручившись его дружбой, можно шутить о ком угодно, даже о Гайре, который легко предсказывает, что произойдет с кем-нибудь через минуту, кроме того, что произойдет с ним самим, так что лучше всего или шутить о Гайре, или советоваться с ним, стоит ли шутить о ком-нибудь еще.
Олк, который мрачно покачивал головой и единственный не заливался хохотом во время пространной знакомственной речи Юайса, скривил губы в довольной усмешке, когда услышал, что он настолько хочет казаться серьезным, что без сомнения сам уже поверил в собственную серьезность, и что ему следует слегка умерить старания, а не то из него выйдет кто-то вроде наставника Бейда, а иметь двух Бейдов не сможет себе позволить даже Приют Окаянных.
Представляя девчонок, Юайс сразу же признался, что главная загадка Приюта Окаянных не таинственные четыре предела на его входе, а каким образом удалось собрать в одном месте стольких красавиц, и смотритель Брайдем явно не просто так устроил это заведение за высокими стенами, по-другому и красавиц не сохранить, и от отвергнутых некрасавиц не укрыться. Далее Юайс с поклоном поведал, что если бы Сиона была чуть постарше, то она несомненно стала бы одной из наставниц, но для каждого в этой компании староста куда серьезнее наставника, поскольку наставник не может поджарить какого-нибудь олуха ударом молнии, а староста – легко и, что важно, ей ничего за это не будет. Насчет Фаолы Юайс заметил, что у нее зоркий глаз и длинный язык, но не в смысле болтливости, а в смысле длины. И если она его показывает, это не для того, чтобы позлить, а чтобы потренироваться, потому как иметь самый длинный язык очень непросто. Мисарта заслужила почтительные слова Юайса об ее каменном спокойствии и неослабевающем внимании, что несомненно поможет ей, когда школяры доберутся до природных минералов и хищников. Йока, которая застенчиво теребила косички, ожидая собственного прославления, прыснула, когда Юайс прижал руку к груди и пообещал, что если она еще лет пятьдесят будет оставаться самой аккуратной и самой послушной девочкой, он непременно наймется к ней в охранники или кучеры. Про неразлучную троицу Юайс хотел было что-то сказать, но запнулся и прошептал, что этих девочек Тис знает уже и сам, а он, Юайс, шутить про них не будет, потому что трое против одного это слишком много даже для наставника по противостоянию. Сам же Тис был охарактеризован им просто – он такой же, как и все. То есть, Юайс стал загибать пальцы – у него длинные волосы, как у красавчика Джая, он столь же настойчив, как Флич, почти так же серьезен, как Олк, не менее зол, чем Брок, и никогда не нападет сзади, как и Мил. В то же время, – Юайс на мгновение задумался, – надежен как Бич, но куда предсказуемее Гайра, поскольку имеет дело с настоящим, а не с будущим. Что касается девчонок, то Тис, пожалуй, мог бы помериться обстоятельностью с Сионой, зоркостью с Фаолой, спокойствием с Мисартой, аккуратностью с Йокой и неотвратимостью с закадычной троицей, если бы… – Юайс снова запнулся и, взглянув на Тиса, добавил, – если бы захотел. Приятного аппетита, друзья мои. Вот твое место, Тис. Хотя, ты можешь сесть за любой стол. Приют Окаянных только начинает наполняться школярами. Мест все еще полно.
Этот немного странный наставник по противостоянию и по чему-то там еще, лицо которого почти всегда скрывали светлые пряди волос, странным образом растопил настороженность и отчужденность, которая повисла над столом, когда Тис только подошел к нему. Во всяком случае, Тис тут же почувствовал, что на него смотрят если и не с симпатией, то с интересом, а «злой» толстяк Брок, рядом с которым он и оказался, даже наклонился к нему и, показав пальцем на блюдо с пирожками, доверительно объяснил, что те, что наколоты вилкой – те с кашей. Те, что с разрезом – с яйцом. А уж медовые плюшки и так видно. Жаль, что сегодня нет просто гладких пирожков, их бы Брок припрятал с десяток, потому что они с ягодой!
Юайс ничего не сказал про Джора. Наверное, потому, что тот стоял рядом с Тисом, да и их знакомство состоялось за час до ужина. Еще в главной галерее оказалось, что Хила успела принести мешок Тиса, куда уложила и его постиранные вещи (и даже успела их отгладить), и ему оставалось только пойти вместе с Юайсом и неразлучной троицей в дом учеников, потому что Гантанас, как заявила Дина, поручил им опекать Тиса до самого ужина. Правда, Дина тут же вспомнила, что Уинер поставил им шкафчики для мечей и нужно выбрать тот, что получше, и помчалась в их комнату, стараясь опередить подруг, а те понеслись за ней, громыхая ножнами по ступеням, но когда Юайс и Тис поднялись на второй ярус мальчиковой половины дома учеников и открыли вторую дверь по левую руку, девчонки уже тяжело дышали у них за спинами, избавившись от мечей, но торжественно позвякивая бронзовыми ключиками на цветных шнурках.
Комната, в которую Юайс привел Тиса, была почти точно такая же, как и у Гаоты, Дины и Йоры, о чем наставник тут же и объявил новичку. Только в ней не было никаких рисунков на стенах, не висели засушенные цветы, да и на полке не стояли туески с орехами, сушеными яблоками и не имелось банки с крышкой, наполненной медовыми леденцами. В ней вообще ничего не было, даже обычные шторы на окнах из рогожки были завязаны узлом и болтались, ничего не закрывая, словно обитатель этого жилища страшился замкнутости и полной темноты. Кроме всего прочего окна были не в одной стене, как в комнате подруг, а в двух, и если одно окно тоже смотрело на крепостную площадь, то во вторую можно было разглядеть только окна кухни Хилы. Кроме всего прочего в комнате имелся камин, в котором даже золы не было, один, но большой и широкий платяной шкаф с покосившимися дверцами, у одного из окон блестел потертой столешницей стол, а по углам стояли четыре деревянных кровати, застеленные войлочными одеялами. На той, что стояла справа, сидел, обхватив колени, худой и вихрастый мальчишка Джор. А прямо напротив двери хмурый и лысый мастер Уинер оглядывал творение своих рук – свежевыструганный и свежевыморенный шкафчик или задранный на попа ящик с четырьмя дверцами, на каждой из которой болтался бронзовый замок.
– Вы там что себе думаете? – обратился Уинер к кому-то через плечо Юайса. Тот шагнул в сторону и из-за его спины, мягко отстранив трех подружек и Тиса, показался Брайдем.
– Думаете, что я буду делать и переделывать? – продолжил короткую речь Уинер. – Нет уж. Один раз и навсегда. До скончания этой крепости. Четыре спальных места – вот вам четыре шкафчика. Не три, не два, а четыре! Только от двух лишних ключи заберу. А то через год они полезут переселяться наверх, сюда четверо вселятся, а я буду еще один или два сбоку лепить? Даже не надейтесь. Так на вас досок не напасешься. Ключи там, кстати, по два на каждом кольце, ну так второй это от комнаты. Разберетесь, думаю.
– Все правильно говоришь, – прогудел Брайдем. – Девчонкам шкафчики поставил?
– Да, – кивнул Уинер, неодобрительно посмотрев на подружек. – Поделили шкафы? Нет вопросов, почему один шкаф без ключа?
– Есть! – пискнула Дина. – Нас же четверо! Четвертый – кот.
– Вот когда ему выдадут меч, тогда и поговорим, – процедил сквозь зубы Уинер. – А я пока пошел. Вы это, – он посмотрел на Брайдема, – можете им хоть копья выдавать, хотя копья в эти шкафы не влезут. Только не спешите особенно. Мне на эти шкафы неделя потребуется. И, пожалуй, прочие я буду ставить в той оружейке, что наметили. Опять же, сбережение материала получится.
– Но ты не забывай о том, что и там каждый год шкафов прибавляться будет! – крикнул вслед мастеру Брайдем.
– Да уж догадался, – донеслось ворчание с лестницы. – Ну прямо как дети..
– Ну, – положил руку на плечо Тису Юайс. – Выбирай, парень, постель и шкаф для своего меча. Сосед у тебя уже один есть, зовут его Джор. Парень старательный и нешумный. Эта комната ваш дом до следующей осени. А потом… – Юайс поднял глаза к потолку, – на ярус выше.
– Мне уже рассказали, – посмотрел на довольных девчонок Тис, прошел в комнату, поставил свой мешок на постель в дальнем углу, приблизился к шкафу, ловко открыл крайний замок, снял с пояса меч с ножнами и повесил его на один из крючков, устроенных Уинером на задней стенке дощатого хранилища.
– И мы так повесили, – довольно сообщила Дина.
– А я не так, – не согласилась Йора.
– Вот, – шагнул в комнату Брайдем и бросил Тису льняной пакет с бельем. – Застелешь свою постель. Смена раз в две недели. С вопросами к Сионе. Но стирать самим, нянек тут нет. Мыло, сода, все что надо – у Тайса. Опять же – лучше обращаться к Сионе.
– А у меня нет меча, – вдруг прошептал Джор.
Казалось, что он сейчас заплачет, но глаза его были сухи.
– Как это нет? – возмутился Брайдем. – А я здесь для чего? Хотел поручить это дело Юайсу, но потом подумал, что без старого воина не получится никакого торжества. Давай-ка приятель то, что мы выбрали для Джора.
– Сейчас, – расстегнул один из поясов Юайс и, сняв с него меч с ножнами, протянул оружие Брайдему. Пояс же положил на постель Джора.
– С бронзовыми заклепками! – с завистью прошептала Дина.
– Отличный меч, – принял оружие из рук Юайса Брайдем. – Ножны, правда, простоваты, но ты, Джор, сможешь заказать себе любые, если покроешь этот меч доброй славой. Мы нашли больше десятка таких мечей в крепости. Над этим Габ трудился месяц. Полуторный, прямой, эталонный арданский клинок. Чуть тяжеловат для тебя, почти две меры он весит, но не всегда же тебе будет десять лет?
– Мне уже скоро одиннадцать, – прошептал, слезая с постели, Джор.
– Ну вот, – обрадовался Брайдем. – А потом двенадцать. А потом тринадцать. А уж к четырнадцати этот меч покажется тебе легче перышка.
– Так и будет, Джор, – кивнул Юайс.
– Идеально прямой клинок, – вытащил меч из ножен Брайдем. – Заточка с двух сторон, повреждений нет, дол на три четверти, острие не перекалено. Гарда прямая из той же стали, прекрасно защитит руку, посеребрена. Рукоять мы оплели кожей, как раз под твой хват. Навершие – с камнем против морока. Камешек поистаскался, но Гран тебя научит, как его вновь наполнить силой. С этим мечом в руке ты никогда не ошибешься – где перед тобой враг, а где наведенная им пустышка. И самое главное, он не побывал в руках врага. Его владелец погиб в этой крепости, не бросив своего меча. Держи.
Джор принял меч дрожащими руками, мгновение разглядывал его, потом вдруг схватил ножны, попытался вставить клинок обратно, не смог, положил меч на одеяло, приставил к острию ножны и только тогда упрятал меч внутрь, не прикасаясь ни к рукояти, ни к самому клинку. Еще мгновение он путался с ключом в замке, наконец спрятал оружие в шкаф и с немалым облегчением повесил ключ на шею.
– Мне еще рано меч, – обронил он в повисшей тишине, посмотрел на Брайдема, почему-то задрожал и снова забился в свой угол.
– Лучше рано, чем поздно, – нахмурился Брайдем и тут же погнал примолкших подружек прочь. – Давайте, собирайтесь на ужин. И так весь день болтались без дела.
– Я загляну перед ужином, – улыбнулся Юайс. – Хочу представить Тиса всему потоку. Хотя, что там за поток? С ним, с тобой, Джор, да с этими тремя разбойницами – шестнадцать человек. Но, надо же с чего-то начинать?

Дверь закрылась, Джор, закрыв лицо руками, все так же каменел в углу, а Тис опустился на выбранную им постель, сунул руку в льняной мешок, и вдруг подумал, что не спал на белье уже почти шесть лет. В маленькой комнатушке в домике при кузнице на Бейнской заветри мать стелила ему льняную простыню и накрывала тоже простыней, поверх которой укутывала в одеяло. И жидкая подушка тоже была одета в льняную наволочку, а потом, что у Дилиса, что у Фомха – хватало какой-то поношенной одежды, которая бросалась поверх матраса, да свернутого кожуха под голову. Да и зачем оно было нужно, это белье, когда отходить ко сну приходилось, не раздеваясь? Хотя надо отдать должное, что Дилис, что Фомх рано или поздно начинали шевелить носами и сокрушенно качали головой – пора, брат, постираться, пора.
– Меня Джором зовут, – вдруг подал голос сосед Тиса по комнате.
– А меня Тисом, – ответил Тис, прижался к стене и закрыл глаза. Усталость, которая подсекла ему ноги в воротах крепости, которая клубилась над ним в лекарской Хиллы, навалилась на него по-настоящему только теперь. Навалилась всем весом, всем огромным клубком смотанных им троп, начавшихся в тот страшный день на Бейнской заветри и завершившихся в комнатке на четыре кровати в странной крепости, отданной для воспитания детей. И в этом клубке огненными сполохами пылали угли одной кузницы, угли другой, оскаленные клыки нюхача в темном коридоре дрохайтского трактира, лед в стиснутых кулаках Казура, который-то уж точно мог стать настоящим другом для Тиса, и, наконец, испуганные глаза Гаоты, которая все-таки что-то рассмотрела в нем после долгой прогулки по лестницам Приюта Окаянных. Неужели он дома? Или это лишь передышка? Удастся ли ему начать все заново? Удастся ли выполнить просьбу матери? И смогут ли его чему-нибудь научить в этой крепости? И что же он будет делать с болью, которая с каждой секундой все тяжелее и тяжелее давит ему на плечи?
– Я из Арана, – проговорил Джор. – Это на двести лиг севернее Нечи. Жуткие места. Черная гряда. В Нечи пополам мисканов и ардов, а у нас больше ардов. Я из ардов. Наверное. Так говорят. Я не знаю, кто я.
Проговорил и замер, словно ждал ответа от Тиса. Помолчал немного и добавил:
– Я найденыш. Меня жена одного аранца подобрала. Она была очень красивая, из горцев, нашла меня маленького в лесу. Привела в дом, уговорила мужа взять. У нее не было своих детей, что-то не выходило у них. Он ждал, ждал, а потом забил ее. Постепенно. Она не жаловалась, только меня защищала. А потом он другую взял. А меня выкинул из дома. Меня Брайдем подобрал.
«Неужели с этим Джором никто не хотел жить из-за того, что он читает мысли? – подумал Тис. – Или из-за его болтливости?»
– Ты что? Не думаешь ни о чем? – обиженно пробормотал Джор. – Обычно, когда я рассказывать начинаю, все думают или «да пошел ты куда подальше» или «так я тебе и рассказал». Ты не думай, если что, я не болтун.
– Так мне думать или не думать? – спросил Тис.
– Думай, конечно, или нет… – растерялся Джор. – Не знаю даже… Просто я тебя не слышу, и это меня пугает. Я не хочу читать чужие мысли, но все равно слышу их иногда. Когда как шум, а когда как целые фразы. Иногда картины всплывают. Порой мне кажется, что я сон смотрю, а это я цепляю чужие мечты или воспоминания.
– Ты всех слышишь? – спросил Тис, открывая глаза. Джор сидел в углу, обхватив колени, и дрожал.
– Нет, – замотал головой Джор. – Наставников почти никого, разве только Бейда, но у него в голове муть какая-то одна. Ну, охранников иногда, а из учеников почти всех. Не слышу совсем только Мисарту и Олка. Хотя Олка слышу, но мне кажется, тогда, когда он этого хочет. Еще и Гаоту не слышу. Нет, слышу, но редко. А когда рядом с ней ее подружки, никого из них не слышу. Они их… словно укрывает. Хотя они там какое-то заклинание разучивают, чтобы мысли скрывать, но оно плохо у них выходит. Не всегда срабатывает. Я их все равно слышу. А тебя – нет. Ты как Мисарта. Ничего.
«Совсем ничего?» – подумал Тис, на мгновение раскрывшись, распахнув створки, повысив голос. Сделав то, что не позволял себе уже больше трех лет, с тех пор, как решился открыть один из оставленных матерью ключей, дождался, когда уснет Дилис, и, сидя у коптящей сальной свечи, принялся перебирать свернутые в трубки крохотные кусочки пергамента. Остановился на том, на котором не было написано ничего, только нитка отмечала его. Узелок показался Тису смешным. Чему мог научить его этот ключ? Может быть, сразу всему? Или подсказал бы ему что-нибудь важное? Сколько он себя помнил, мать собирала эти обрывки, скатывала в трубочки и бормотала чуть слышно: «И по ниточке можно выбраться из пропасти, а если ниточек много, и того проще. Принять науку сложно, а вот жить с ней легко. Только не думай, что тайны тебе откроются, что умения в твою голову ветром сторонним надует. Нет, сыночек. Все, к чему я эти ключи готовлю, и так в тебе есть. Вплетено и посажено с колыбели. Что наговором, что песенкой на ночь, что рассказом, а что и по слову в день набросано. А ключик этот лишь воедино собрать все готов, а дальше уж сам, все сам. Только тяжело все это принимать на себя, особенно в первый раз. Очень тяжело. Не делай этого, пока рядом кто-то надежный не окажется».
Тогда рядом оказался Дилис. Но Тис еще долго пересыпал из ладони в ладонь эти пергаментные свитки, словно игрушки, пока наконец не решился, не собрал все прочие обратно в кисет, повесил его на грудь, подумал, снял, спрятал под топчан и только потом развернул обрывок и начал читать сплетение непонятных слов, бормотать их вполголоса. И побежала искра по строчкам, выжигая непонятное слово за словом, пока вовсе обрывок пеплом не осыпался. Но не угасла искра, а продолжила выжигать, только уже не на пергаменте, а в глазах Тиса, на лбу Тиса, на ладонях Тиса и, скручиваясь от боли, повалился он на каменный пол башни и не заорал, а завизжал, как придавленный корягой волчонок, и старый Дилис подскочил на своем топчане как ужаленный и тут же стал отпаивать Тиса водой и разведенным вином с целебными травами, и отпаивал его, удерживал до утра, а потом еще месяц выхаживал, поскольку жар не оставлял мальчишку и беспамятство душило его холодными пальцами. А через месяц, когда Тис наконец поднялся и на дрожащих ногах вышел за порог, как будто ничего не изменилось. Ни в голове, ни в руках, ни в памяти. Только появился какой-то едва различимый зуд в затылке, да и тот умолк через неделю. А когда почти через три года в кузнице Фомха он, Тис, почувствовал порыв холодного и одновременно сладкого ветра, все случилось словно само собой. Руки как будто сами воткнули меч в землю, сами раскровенили собственные ладони и сами мазнули себя по щекам. И нужный выговор сам на язык лег, оттого и страшный колдун, что вихрился дымным столбом у входа в кузню его не разглядел, оттого и несколько дней на островке в комариной топи Тис продержался. Оттого и слепил потом Тис тонкую внутреннюю пелену и стал на несколько месяцев рыжей девчонкой в Дрохайте. Почти стал. Ведь не учила его этому мать, а учение, оказывается, вкладывала.
– Совсем ничего? – переспросил его Джор. – Ты сейчас ясно подумал – «Совсем ничего?» Для меня подумал? Чтобы я услышал? Как ты это сделал? Я тоже так хочу!
– Хочешь, чтобы не читали твои мысли? – спросил Тис. – Или чтобы читали?
– Да какой там? – отмахнулся Джор. – Какие там у меня мысли? Это я не хочу читать чужие мысли. Не хочу этого шума в голове. Когда все время чужие мысли, для своих места не остается. Есть способ укрыться?
«Есть одно средство, – подумал Тис, снова захлопнув «раковину», – только могу ли я тебе его предложить? Да, с руки я его уже снял, но сам, когда испробовал его впервые, словно мешок на голову натянул. Тебя никто не видит, но и ты сам никого не видишь и не слышишь. Пробиваться приходится. Учиться заново слышать и видеть. Не от слепоты избавляться, никуда зрение не денется, но видеть так, как видел раньше, не сквозь человека, а в самое его нутро, будет куда труднее. Чтобы разглядеть, к примеру, что Гантанас родной человек, хотя и полон тайн. Что Брайдем – честный воин, пусть и разодранный на тысячу частей. Что Юайс подобен хрустально чистой непоколебимой скале, разве только Гантанас ему не уступит. И что веселая девчоночья троица словно хрустальные ограненные камни, вырезанные из этой скалы. С другой стороны, только благодаря этому средству, этому щедрому дару мне и в Дрохайте получилось продержаться. И после Дрохайта. Укрыться благодаря ему. Или же вопреки ему? Ведь пришлось сделать усилие над собой, снимая его перед четырьмя пределами. Показалось, что браслет этот словно посох для хромого. Вроде и нога давно не болит, и посох давно отбросил, а хромота никуда не девается. Привычка сильнее естества. Так стоит ли впутывать в это испуганного мальчишку из городка Арана, что затаился в предгорьях Черной гряды на двести лиг севернее Нечи?»
– Чего ты боишься? – спросил Тис. – Отчего трясешься? Кто-то думает плохое?
– Все думают плохое, – прошептал Джор. – Кто-то смерти желает кому-то, кто-то ненавидит, кто-то вожделеет, кто-то сомнениями мучится, кто-то самодовольством полнится, кто-то жалеет, кто-то завидует. Даже хороший человек в мыслях грязен бывает. Это ничего. Я привык. Это обычное дело. Это шелуха. Я и сам не святой угодник. Но так, чтобы по-настоящему, только дома было. Когда отчим хотел моей смерти. И потом уже на улице на окраине нашего городка, когда страшный человек с черным посохом искал меня, но не нашел… Благодаря Брайдему… И в дороге… разное бывало. Только я не этого боюсь. Я мертвых боюсь.
– Мертвых? – не понял Тис. – И какие же здесь мертвые?
– Не знаю, – пожал плечами Джор. – Не могу объяснить. Гантанасу жаловался, он дал мне амулет, но тот лишь делает тише их голоса. А так еще страшнее. Здесь еще не так, этот дом заново построили, хотя голоса и сюда долетают. А в крепости – на каждом ярусе мертвые. Или их тени. Или голоса. А теперь и здесь. Наверное, он пришел за своим мечом.
– Кто пришел за своим мечом? – не понял Тис.
– Воин, – прошептал Джор. – Мертвый воин. Ты его не видишь, а я вижу.
– Где он? – спросил Тис.
– Стоит в дверях, – закрыл ладонями глаза Джор. – И я ничего не могу сделать. Когда я закрываю глаза, я вижу его еще ярче. Только я. Больше никто. Мне кажется, Гаота могла бы видеть, но она как раненая птица. У нее крыло еще не зажило. Вот заживет, она взлетит и увидит.
«Точно, – подумал Тис. – Как раненая птица. Тоже болью наполнена. Только они все трое как раненые птицы. И Гаота, и Йора, и Дина. И я раненая птица. И ты, Джор, тоже. Только не заживает такое, Джор, никогда не заживает».
Он сделал полшага в сторону, не двигаясь с места. Разглядел неясную тень в углу у двери и сдвинулся еще на полшага, но не больше, потому что оттуда не возвращаются. Мать, когда учила его делать его полшага или шаг, точнее, помогала справиться с его готовым умением, говорила, что это была бабкина наука. Мэтт и мать Мэтт сами не могли сдвинуться в мглу, что окутывает все, но Мэтт запомнила все ее наставления. Бабка Мэтт могла уходить на шаг и дальше, и когда уходила, то словно оборачивалась в туманный саван, и только огромный драгоценный камень, который она носила на груди, начинал пылать кровью. Не за этим ли камнем пришли враги, которые перебили всю родню еще не зачатого Тиса, а его будущую мать увели в плен? Так ведь как будто не нашли они этого камня. Где он? И почему мать говорила, что нельзя уходить дальше чем на шаг в сторону, трудно будет вернуться? Чего же трудного? Цепляйся хоть за этого испуганного мальчишку и иди, куда хочешь. Еще чуть-чуть сдвинуться, и уже можно разглядеть погасшие глаза, и старинное котто, и посеченный чужими стрелами доспех, и протянутую к запертому в шкафу мечу руку, да и сам это меч мглистым осколком светился из-за закрытой дверцы.
– Куда ты пропал? – почти заорал Джор, и Тис вновь оказался на кровати, хотя никуда он и не уходил, только взмок так, словно пробежал пять лиг, поэтому и полез сразу в мешок за сухой рубахой. Дрожащими руками начал шнуровку распутывать на груди.
– Куда ты пропал? – уже тише повторил вопрос Джор. – Только что был на постели и вдруг словно туман на солнце растаял. Одна боль осталась. Как ты ее терпишь? Она же страшнее страшного!
– Ты видишь мою боль? – спросил Тис.
– Нет, – прошептал Джор. – Я ее чувствую. Но не как боль. А как… пар. Как туман. Куда ты пропал? Мне на миг показалось, что ты там же… Где и этот… Ты тоже мертвый?
– Живой пока, – нырнул в свежую рубаху Тис.
– Ты видел кого-то? – сложил брови домиком Джок.
– Молодого воина со шрамом на правой скуле, в старинном котто, в разбитом доспехе с изображением вазы на груди? – спросил Тис.
– Ты увидел? – замер Джор. – Ты его увидел?
– Увидел, – кивнул Тис. – Просто… Просто мне нужно усилие, чтобы увидеть, а ты можешь видеть всегда. У тебя дар. Видеть на шаг в сторону, оставаясь на месте, мало кому дано.
– Будь он проклят, этот дар, – схватился за голову Джор. – Как мне его не видеть? Как? Я же не просто его вижу… Я впитываю ужас, который исходит от него! Он копится во мне, копится, копится!
– Он же никуда не денется, – прошептал Тис. – Если ты его не будешь видеть, он никуда не денется.
– Пусть, – выдохнул, всхлипнув, Джор. – Пусть. Я хоть высплюсь.
– Я, может быть, помогу тебе, – задумался Тис. – Это странно, что тени не уходят, а остаются. Мама говорила, что так не должно быть. Несколько дней, не более того, но не сотни или тысячи лет. Я помогу, но не сразу. Мне нужно разобраться. А пока есть у меня одна вещица.
Он подумал немного, сунул руку за пазуху и вытащил браслет смотрителя. Приложил его к щеке, ощутил холод кости, а потом бросил Джору.
– Надень на запястье, но не показывай никому. Прячь его под одеждой. Это на время. Не моя вещица. Хозяин придет за ней. Понимаешь?
– Не вижу… – прошептал Джор, натянув браслет на руку. – Ничего не вижу. Нет, тебя вижу, его не вижу. И не слышу этих голосов.
– Меня слышишь? – спросил Тис.
– Слышу! – чуть не заорал Джор, закрывая лицо руками, потому что слезы побежали по его щекам. – Но только тебя!
– А что же тогда не выходите? – раздался за дверью голос Юайса. – Пора, друзья мои, на ужин. Пора.
– Я тоже помогу тебе, – прошептал, глупо улыбаясь, Джор. – С твоей болью. Я умею. Я помогал батракам, когда их пороли в доме моего отчима на конюшне. Это трудно, но можно. Вот увидишь!

Первый месяц в крепости пролетел так быстро, что Тис и опомнится не успел, как в одном из их окон, за которым словно оживший Джор устроил кормушку, показалась голубоватая с красными кругами вокруг глаз птичка. Она поклевала крошки, затем вспорхнула на жердочку и засвистела, зачирикала так, что песня ее донеслась через двойное стекло.
– Теночка, – счастливо прошептал Джор. – Первая примета весны. Еще недели две и начнет теплеть. Уж поверь мне, в моих родных предгорьях так и было.
Джор хотел еще что-то сказать, но, верно, воспоминания о его родных предгорьев были не только приятными, поэтому он осекся, пожал плечами и полез шелестеть свитком с записями наставлений, потому как многое упустил за первые полгода в Приюте. Тис лежал на своей кровати, раскинув в стороны руки. Последний месяц, наверное, был лучшим в его жизни. Во всяком случае, после Бейнской заветри. Нет, боль никуда не делась, но она клубилась чуть поодаль. «Что ты делаешь с ней? – спросил уже на второй день у Джора Тис. – Отгоняешь?» «Не, – замотал головой Джор. – Я как будто пью ее. И она гаснет во мне. Но я не могу ее выпить всю, поэтому часть ее все-таки донимает тебя». «Это терпимая часть, – ответил ему Тис. – Очень терпимая. Но, боюсь, что мы теперь с тобой неразлучны». «Разве это плохо, Тис? – спросил тогда его Джор. – Разве это плохо? Ты не бойся, мне не трудно. Она высыхает потом». «Высыхает?» – не понял Тис. «Ага», – рассмеялся Джор. Точно так же, как и теперь, разглядывая птицу в кормушке.
– Дед, у которого я жил в лесу, показывал их мне, – заметил Тис. – Когда живешь под кронами, примета на примете. Но настоящая весна случится, когда сок в деревьях стронется. Смотри на стволы, если снег проваливается вокруг них, и деревья словно в ямках стоят – тогда да. Точно весна.
– Как ты все успеваешь? – удивился Джор. – Ну ладно я, догонять приходится, потому что до тебя я и учиться толком не мог. А тебя вообще не было, и ты как будто все знаешь? Ну, понятно, что руку не рвешь, а как тебя не спроси – всегда ответ есть.
– Не всегда точный, – улыбнулся Тис.
– Ну, это не только у тебя, – махнул рукой Джор. – Мне вот еще что интересно, почему ты границу ставишь?
– Границу? – не понял Тис.
– Ну, никогда не говоришь всего, что знаешь, – объяснил Джор. – Отвечаешь точно. Никогда не пытаешься угадать. Никогда не говоришь лишнего. Да и в среднем зале, или в фехтовальном – фехтуешь лучше всех, но только так, как тебя учит Пайсина, Юайс, Крайса, Домхан, но не больше. А ведь видно, что умеешь больше. Но ходишь, как по-писанному.
– Разве я один такой? – спросил Тис.
– Нет, – пожал плечами Джор. – Олк такой же. Ну… еще, может, Йока. Хотя она еще ребенок. Точнее, боится, что ее сочтут ребенком. Поэтому играет во взрослую. Да еще Гаота… Но она другое. Она как будто свою песню поет, но про себя. Неслышно.
– Это ты точно заметил, – задумался Тис, потому что Джор в который раз удивил его. Надев браслет и став как будто другим человеком, он не то что расправил плечи, а как будто сбросил что-то тяжелое с них, и стал самим собой. И оказался спокойным, дружелюбным парнем, которому не нужно ничего повторять, но который мог угадать то, о чем ты думаешь, по взгляду. И, кстати, куда как увереннее, чем тогда, при первой встрече, когда он смог прочитать только те мысли, которые Тис открыл ему.
– Нет, – засмеялся Джор, когда однажды Тис сказал ему об этом. – Вот, – показал он браслет, задрав рукав. – Спасение мое, хотя я и не забыл о твоем обещании. Не хочу снять его и опять стать тем, кем я был. Надеюсь, что ты мне поможешь. А мысли читать совсем не обязательно. По глазам у того же Олка можно прочитать больше, чем в голове у того же Мила, который думает так быстро, что все его мысли обрываются на середине, а то и на четверти.
– И что же ты можешь прочитать в глазах у Олка? – спросил Тис.
– Мне кажется, что там нет ничего, кроме ненависти, – прошептал тогда Джор, и Тис даже согласился с ним, хотя никогда и ни с кем не обсуждал своих новых знакомых, да и не так-то просто отделить ненависть от страха, от неуверенности, от зависти, от боли. Кто знает, что пряталось за колючим взглядом Олка или за добрым взглядом Сионы, или за взглядом кого бы то ни было. Гадать во всяком случае Тис не собирался. Он собирался нагнать прочих учеников, но не для того, чтобы стать первым из них, такие заботы скорее могли беспокоить того же Джая или Флича. Он просто хотел ничего не упустить, из всего извлечь пользу, чтобы выполнить завет матери да и легче перенести ее скрытое учение, придется же ему рано или поздно открыть все ключи.
Начиная уже со второго дня, он поднимался в урочное время, оправлялся, умывался холодной водой и отправлялся вместе с Джором ко входу в трапезную. Прекрасная Пайсина оглядывала собравшихся, улыбалась, когда видела не всех, еще шире улыбалась, когда видела, что никто не проспал, и задавала тон утру. Начинала пробежку кругом по крепостной площади, обещая, что с весной они вернутся на дорожки леса Орианта, затем продолжала пробежку, поднимаясь по южной лестнице на самый верх, на крышу средней башни, спускалась по северной лестнице, но не упираясь в книжное царство Скриба, а сворачивая на большую галерею, где проводила легкую разминку, и где шустрая троица во главе с Гаотой, махая руками и ногами, то и дело поворачивала головы в сторону таинственной надписи на стене. В восемь утра Тис уже сидел в трапезной между Броком и Джором, радуясь аппетиту и того, и другого, а потом переходил с яруса на ярус из одного класса в другой, внимая рассказам и наставлениям наставников.
Они все были разными – эти люди или не совсем люди, которым было чем поделиться с первыми после долгого перерыва учениками в крепости Стебли, и Тис присматривался к каждому. Даже зануда Бейд интересовал его, но больше всего Тису нравились часы, на которые выпадало развитие силы, ловкости и всяческих подобных умений. И не потому, что он мог освободиться от мыслей о своем прошлом и возможном будущем, они и в другое время не слишком донимали его, и не потому, что в такие минуты подбирающаяся к нему боль словно вовсе развеивалась, а потому что именно там ему казалось, что с каждым мигом он становится сильнее, и рано или поздно сможет вспомнить ту схватку на бейнской заветри по-другому, с разгадкой, можно ли было выжить в ней, и как поступить, когда рано или поздно он сам столкнется с кучей воинов, среди которых будет Алаин с мечом его матери, Дейк с ножами, сразившими его мать, и Файп с луком и стрелами. Файп, которого он не мог считать отцом, хотя именно это, судя по всему, и выходило. Что-то противилось внутри Тиса этой явности, что-то, что он и сам не мог объяснить, хотя легко принял, что тот человек, которого он считал и продолжает считать своим настоящим отцом – Глик, оказался не им. Все просто встало на своим места. Не было жестокой обиды, которую мать не могла простить Глику. Он просто не было ее мужем и не был его отцом, хотя и оставался для Тиса тем, кто его вырастил, сохранил и многому научил. Во всяком случае, мать ни разу не одернула маленького Тиса, когда он называл Глика папой, хотя словно тень пробегала по ее лицу. Или же ему так казалось? Все сложилось так, как и должно было сложиться, если, конечно, считать ту схватку на бейнской заветри неизбежной. И даже вот это его пребывание в Приюте Окаянных – тоже теперь казалось ему единственно верным исходом. Во всяком случае, мать хотела, чтобы он нашел Гантанаса.
К концу этого месяца Гантанас попросил его подняться после обеда на большую галерею. Когда Тис подошел к нему, старик как раз водил пальцами по несуществующему этажу средней башни.
– Да, – пробормотал он, оборачиваясь, – Стебли полны загадок. И четыре предела – не самая главная из них.
– Что Гаота разглядела во мне? – спросил Тис. – Я не закрывался. Меня научили скрывать свои мысли, быть сдержанным, таить свои умения, но свою суть я не скрывал. Что она разглядела во мне? Ведь она рассказал об этом вам?
– Рассказала, – кивнул Гантанас. – Как ты уже знаешь, я просил ее об этом, чтобы она пригляделась к тебе. Но когда она пришла ко мне, чтобы отчитаться об увиденном, точнее, когда они пришли ко мне, потому что разделить эту троицу на части уже, кажется, никому не под силу, она сразу поставила условие – чтобы она ни рассказала мне, я должен рассказать это же тебе.
– Поэтому мы сейчас здесь? – спросил Тис.
– И поэтому тоже, – кивнул Гантанас. – Хотя, признаюсь, я в любом случае передал бы этот разговор тебе. Более того, я бы предупредил бы Гаоту, что все расскажу тебе еще до того, как она рассказала бы мне.
– Почему? – спросил Тис. – Разве не выгоднее хранить это в тайне?
– Выгоднее? – пожал плечами Гантанас. – Кто может оценить выгоду? По мне так выгоднее быть честным. Всегда выгоднее. Если ты честен, тебя могут предать. Но если ты сам предаешь, то твоим противникам не придется переступать через себя. Они будут стократ сильнее. А ты будешь повержен еще до схватки.
– И что она сказала? – спросил Тис.
– Это не проклятье, – вздохнул Гантанас. – Да, у тебя есть рана на руке, которая нанесена магическим путем, и есть что-то вроде туманной нити, связывающей тебя с кем-то, но это не метка, которую ставит великий колдун. Это связь, как та, что бывает с отцом или с матерью. И я не могу этого объяснить. Такие вещи не совершаются ножом. Даже ножом Дайреда. Они или есть, или нет. Эта связь не наведенная магия. Эта нить – часть тебя. Или ты часть ее. Нож лишь разбудил ее, а не связал тебя с кем-то. Гаота сказала, что ты соткан из тьмы.
– Из тьмы? – не понял Тис.
– Это всего лишь слова маленькой девочки, – развел руками Гантанас. – Тьма – это не обязательно зло. Это то, чего нельзя пронзить взглядом.
– Но тогда получается, – Тис наморщил лоб, – что я представляю опасность?
– Не думаю, – задумался Гантанас. – Во всяком случае, не больше, чем все остальные.
– А вы уверены во всех остальных? – спросил Тис.
– Уверен ли я? – удивился Гантанас. – Я даже не уверен, что все дети, что учатся в Стеблях – дети. Впрочем, я сказал тебе то, что должен был сказать. Наверное, рано или поздно нам придется еще поговорить с тобой, и не один раз. Я еще должен рассказать тебе о твоей семье, пусть я и сам не все знаю о ней. Но главное я сказал. Ты ведь и сам хочешь спросить меня о чем-то?
– О многом, – кивнул Тис. – Но сначала мне нужно присмотреться ко всему. Я здесь чуть больше месяца. Хотя, пара вопросов у меня есть. Вы знаете, что я помог Джору?
– Да, – кивнул Гантанас. – Ты отдал ему свой браслет.
– Не свой, – качнул головой Тис. – Не свой и отдал на время. Но я обещал по-настоящему помочь ему. Закрыться от этого…
– Да, Стебли полны загадок, – снова обернулся к изображению крепости Гантанас.
– У меня есть один ключ, который я хотел бы открыть… – проговорил Тис. – Чтобы помочь Джору. Я уже говорил, что пока я открыл только один. Тот, который отчасти помог мне укрыться от Олса, когда он пытался высмотреть меня. Помог мне скрывать свое истинное лицо в Дрохайте. Но тогда я месяц провалялся в постели с жаром. Как мне быть?
– Иди к Хиле, – кивнул Гантанас. – Я предупрежу ее. Если уж и валяться в постели с жаром, то там, где к этому будут готовы. К тому же я слышал, что каждый следующий ключ дается легче, хотя это слишком древняя магия, она давно не применяется, да и ключи могут быть разной силы. Береги их.
– Берегу, – кивнул Тис. – Это все, что осталось у меня от матери. Кроме ее меча, который сейчас у Алаин.
– Да, – опустил голову Гантанас. – Я помню тот меч. Кстати, Габ сказал, что твой меч выкован мастером. И ведь он говорил это о тебе. Я даже загордился, словно он похвалил моего сына.
– У вас нет сына? – спросил Тис.
– И не было никогда, – вздохнул Гантанас. – Но это… просто судьба. Вы все… как мои дети. Помни об этом. Даже если однажды боль вновь поглотит тебя с головой.
Он пробормотал еще что-то, но Тис уже не расслышал его слов, хотя еще минуту стоял у изображения крепости и смотрел, как по большой галерее в сторону книгохранилища идет высокий и худой старик, и его седины то вспыхивают солнцем, то погружаются во тьму, отмечая потоки света, падающие из высоких бойниц.
– Тис! – раздался голос Джора. – Я тебя потерял! Тебя Гантанас не снял с урока Пайсины? Ты идешь или нет в средний зал? Надо переодеться!
– Иду, – ответил Тис.

Через недели две после этого разговора, уже почти в начале весны Тис выудил из кисета пергаментный рулончик с надписью «мертвые» и пошел к Хиле.

Глава семнадцатая. Ход

Уже на второй день после того, как три меча неразлучной троицы перекочевали в шкафчики, Гаота с удивлением заметила, что поднимаясь по лестнице, придерживает отсутствующие ножны рукой, хотя тот же Тис, оказавшийся на половину пролета впереди, размахивал руками, как будто так и ходил всю жизнь налегке. Гаота оглянулась, окинула взглядом подружек, который точно таким же жестом пристроили ладони на левом бедре и, похлопав себя по тому же месту, вызвала их дружный хохот. Бегать по пустым коридорам и лестницам без меча было и в самом деле куда удобнее, чем с мечом, и все же каждый вечер Гаота открывала бронзовый замок, извлекала из деревянного хранилища меч и подолгу держала его в руках. Если бы еще при этом перед ее глазами не вставала та уже как будто давняя картина этого же меча, лежащего на груде поверженных врагов. Меча, рукоять которого сжимала рука ее матери.
Дни шли своим чередом. Появление Тиса не вызвало того оживления, которое, как понимала уже задним числом Гаота, вызвал ее приход. Волей неволей, они стали с ним противоположностями, но касалось это только прохождения четырех пределов. Всем, кто стал свидетелем попадания Тиса в Стебли, показалось, что он прошел это испытание играючи, обычной походкой, примерно так, как проходит четыре предела старик Тид или как преодолевает их Синай, не делая различия между заколдованным путем и обычным, а она облила их собственной кровью, и это обстоятельство словно заноза донимало ее. С другой стороны, вспоминать о пережитых мучениях ей было больно, и она постаралась углубиться в других заботы.
Та прогулка с Тисом, которая с каждым днем словно рассеивалась в памяти, все же заставила Гаоту, да и ее подружек, взглянуть на крепость другими глазами. Но сначала они устроили в своей комнате тайный совет четырех, считая четвертым рыжего кота, который усердно мурлыкал до окончания секретного совещания и даже еще дольше. Троица старательно перелистала доверенную им книгу учета надписей на стенах крепости, ничего интересного там не нашла, сделала вывод, что все работа у них еще впереди и рукой Йоры, как самой аккуратной из всех троих – вывела на странице, выделенной для главной галереи: «Тайное становится явным для тех, кто обнаруживает его, не будучи тайным для тех, кто взирает на все подобно солнцу. Выйти, но не войти, исход первый». Переглянувшись, подружки решили, что равенство трех башен на соседнем рисунке в большой галерее тоже заслуживает занесения в порученный им учет, и Йора, высунув от напряжения язык, вычертила – «Рисунок, изображающий Стебли со стороны Медвежьего урочища, отличается от реального вида крепости. На нем все башни одинаковой высоты».
– Нарисовать бы надо, – поморщилась Дина, но Йора отрицательно помотала головой.
– Не нарисовать, а перерисовать. Точно. Я вот не возьмусь. Тут никак без Гантанаса не обойтись. Но срочности никакой нет. Нам еще здесь учиться и учиться. Что будем дальше делать?
Задав этот вопрос, Йора посмотрела на Гаоту, и та вдруг поняла, что не только и Дина, и Йора в какой-то степени заменили ей семью, но и она сама стала для них кем-то вроде старшей сестры, и от этого у нее слегка защемила в груди – куда приятнее было бы быть младшей сестрой.
– Что будем делать дальше? – переспросила Гаота. – Будем составлять план!
– Зачем? – удивилась Дина.
– Чтобы следовать ему! – обрадовалась Йора. – Как я сама не догадалась?

План у подружек получился замечательный. Они даже выскоблили кусок старого пергамента и записали этот план на нем, хотя, конечно, можно было обойтись и листком серой бумаги, на которой Гантанас обучал школяров одной из самых сложных наук – каллиграфии. Но торжественность момента требовала пергамента.
План получился длинным, и три его последних пункта способны были вызвать оторопь даже у Гантанаса, поскольку там было написано, что именно они трое – Дина, Йора и Гаота – должны найти все тайные выходы из крепости, стать самыми красивыми, сильными и умными в Приюте Окаянных и окрестностях до самой Нечи (до которой было никак не меньше двух тысяч лиг) и конечно же победить Черный Круг (о котором они мало что знали) и самого Дайреда в том числе. Но первые пункты были обманчиво просты, и к их выполнению подружки приступили в первые же свободные дни.
Сначала они заявились в кузницу к Габу и попросили показать им какой-нибудь древний нагрудник, на котором есть изображение вазы. Габ опустил молот, с минуту смотрел на трех разбойниц с недоумением, затем пожал плечами, подошел к тянущимся вдоль одной из стен кузницы полкам и выудил покрытый прозеленью медный щит, на котором и в самом деле был выбит силуэт вазы, окруженной витиеватой надписью.
– И что здесь написано? – скривилась Йора. – Не могу разобрать язык.
– Все тот же староаданский, только буквицы снокские, сейчас они уже не в ходу, – успокоил девчонку Габ и, скинув рукавицу, стал вести пальцем по древней вязи. – «Прими жизнь мою, как заклятье мое. Сила в полноте твоей».
– А на других что написано? – с недоумением спросила Йора.
– Везде одинаково, – ответил Габ. – Я спрашивал Гантанаса, стоит ли зачеканить это? Мало ли, вдруг это какой-то зарок, но он сказал, что и зарокам есть свой срок. К тому же, никакого заклятья никто ни из вас, ни из стражи Стеблей – не давал. Ну, если только слово воина, которое не может быть больше его чести. Так что носить такие доспехи можно без опаски. Никто у вас вашу жизнь не потребует.
– Но я не понимаю смысла надписи! – воскликнула Гаота. – К кому это обращение? Кто должен принять жизнь? Кто уже принял какое-то заклятье? Что это за заклятье? И о какой полноте идет речь? У них что, предводитель крепости был толстым?
– Ага! – тут же надула и живот, и щеки Дина.
– У меня лучше получится! – последовала ее примеру Йора.
– С Броком все равно никто не сравнится, – рассмеялся Габ. – Это что-то вроде девиза. Обычно он содержит какое-то обязательство перед господином, за которого сражается воин. Иногда – перед королевством, но скорее – перед королем. А воины Стеблей – служили именно крепости. Выходит, это обязательство перед крепостью.
– Ну хорошо, – упорствовала Гаота. – Пусть так. Получается, Стебли, примите жизнь мою, как заклятье мое. То есть, воин поклялся, что отдаст жизнь за крепость. И даже, может быть, прошел какой-то ритуал. Может быть, даже связанный с магией. Но что значит – сила в полноте твоей? Какая у крепости может быть полнота?
– Не у крепости, – звонко постучала пальцем по изображению вазы Дина. – У вазы!
– Да, – согласилась Йора. – У вазы очень даже может быть полнота!
– А чем вам не нравится ваза, которая стоит посреди площади? – удивился Габ. – Вот уж полнее не бывает. И ни расплескать, и ни отлить!
– Не подходит, – замотала головой Гаота, вспоминая надпись на вазе. – Нельзя говорить «полное» про то, что не может быть пустым. Это обман.
– Вы как сговорились, – усмехнулся Габ. – Тут пару дней назад этот новенький… Тис – заявился с тем же вопросом и точно так же объяснил, почему, на его взгляд, этот кувшин на площади не подходит для описания полноты.
– Ваза! – укоризненно поправила кузнеца Йора. – А много нашли ваз в крепости, когда начали ее восстанавливать?
– Ни одной, – ответил кузнец. – Хотя горшков было полно. Или вы думаете, что я не пытался разгадать эти надписи? И Гантанаса донимал, и Скриба, и даже Бейда. Вы не смотрите, что он зануда из зануд, такого знатока древних уложений еще поискать. Ничего нет!
– То есть, это бессмыслица? – вытаращила глаза Дина.
– Или наша бестолковость? – схватилась за голову Йора.
– Нет у вас никакой бестолковости, – успокоил подружек Габ. – Если верить Брайдему, то у вас есть непоседливость, неугомонность и неуправляемость, но это все никак не умаляет вашу толковость. Я понимаю это так – воин клянется отдать свою жизнь, отстаивая крепость. Перед этим он дал или взял какое-то заклятье, и это заклятье было принято тем, перед кем он его брал. То есть, дорожка уже проторена. Что же касается полноты и силы, которая из этой полноты происходит, да и из картинки этой самой вазы, то получается…
Габ задумчиво почесал затылок.
– Получается, что есть некая ваза, в которую складываются заклятья и жизни! – выпалила Йора.
– Не могу представить, – нахмурилась Дина. – Как это? Ну… жизни еще можно представить. Если сжечь покойника, то в вазу можно высыпать пепел. А заклятья?
– Легко! – уверенно сказала Йора. – Если они на бумажках или на обрывках пергамента, тогда легко!
– Что нам делать? – спросила Гаота. – Мы очень хотим разгадать эту загадку!
Габ улыбнулся, поманил к себе пальцем всех троих, наклонился и торжественно прошептал:
– Искать!

Вторым пунктом замечательного плана была проверка – застывает или нет смола, если ее плеснуть с высоты средней башни и с высоты соседних башен. То есть, можно ли объяснить свойствами горячей смолы исчезновение целого яруса? С этим вопросом троица обратилась к Домхану, немало озадачив сурового воина, который, впрочем, тут же нашелся и отправил подружек к Брайдему, потому как «только пожара в крепости не хватало, весь фасад смолой обляпаете, пальцы обожжете и одежду испортите». До Брайдема троица добраться не успела, так как препирательство подружек со словно высеченным из белого мрамора несгибаемым ветераном услышал Юайс и предложил свою помощь. Каково же было удивление Гаоты и ее спутниц, когда первое же следующее занятие по противостоянию наставник провел на открытой площадке средней башни, где на выносных жаровнях уже попыхивали жаром три небольших котла и пахло разогретой смолой.
Полутайный опыт превратился в урок для всего потока, да еще такой, на котором все ученики, даже вечно ухмыляющийся Олк, слушали наставника с открытыми ртами. Юайс рассказал, какая смола годится для обороны крепости, как ее добывают и используют, что такое вар и чем он отличается от простого кипятка, сколько секунд будет лететь смола с четвертого яруса или с пятого и остынет она или не остынет за время падения. Он даже предложил бросить с высоты камешек (которых принес наверх пару пригоршней) и посчитать, сколько времени тот будет лететь до дороги. Едва град камней обрушился на дорогу, из ворот показался тот же Домхан и погрозил ученикам кулаком, что вызвало общий хохот, потому как Юайс спрятался за ограждением средней башни быстрее других.
Затем Юайс объяснил, что, оказывается, большой железный люк, что бы устроен во всех длинных коридорах на каждом ярусе (и в потолке проездного тоннеля на входе в крепость в том числе) открывается как раз в случае осады крепости для подъема на крышу средней башни той же смолы, дров, котлов, стрел для баллист и всего того, что нужно для защиты цитадели от штурмующих. Подтверждением тому служила железная же лебедка, установленная над верхним люком, устройством которой тут же заинтересовался озорник Мил. И в самом деле, странно это было слышать, что какие-то два или три колеса в ее устройстве облегчают груз в те же два или три раза! Причем, никакой магии при этом не использовалось!
Следом за этим конечно же разгорелся спор, что удобнее – разогревать смолу внизу на площади и поднимать ее уже в котлах разогретую, чтобы не тащить наверх дрова и смолу по отдельности, или проделывать все это сразу на крыше, но он был недолгим. Юайс снял с пояса меч, вытащил его из ножен, сложил с ножнами, приложил к котлу, затем подошел к люку, и всем тут же стало ясно, что в люк такой большой котел не пролезет.
В заключение Юайс плеснул полкотелка смолы с четвертого яруса, но не на дорогу, чего опасался Домхан, а на внутреннюю площадь, где уже стоял Брайдем и приглядывал, чтобы никто не попал под шипящие струи. Лужа получилась большая и блестящая, хотя ее и разметало черной кляксой в длину, а Юайс закончил урок тем, что напомнил о лестницах. Да-да, штурмующие обычно поднимаются на стены по лестницам, до которых куда меньше лететь смоле, чем до основания крепости. Хотя, порой приходится и заливать тех, кто возится у главных ворот с тараном. И тут уже особого значения не имеет – зима ли или лето под крепостными стенами и какой высоты башни.
– Тогда почему средняя башня ниже остальных? – воскликнула Гаота, уверившись, что с помощью смолы ей объяснения не получить. – Почему, если смола не успевает застыть, даже падая с более высокой башни?
– Так вышло, – степенно заметил Флич. – Строители устали. Надоело. Схватило у всех животы. Простудились. Камень кончился. Началась осада. Мало ли что?
– Какая еще осада? – усомнился Джай. – Я вообще удивляюсь, что кто-то штурмовал эту крепость. Кому она была нужна? Она не на важном пути, не в середине какого-нибудь королевства. Да и богатств в ней никаких вроде бы не было. Вот, к примеру, построй где-нибудь в глухих горах замок, да и сиди там тихо. Что, ты будешь кому-нибудь нужен?
– И у гор есть хозяин! – высунула язык Фаола. – Тебе приятно будет, если в твоих горах кто-то что-то строит?
– У этих гор нет хозяина! – не согласился Джай. – С той стороны хребта – тэйи – у них маленькое королевство, им нет никакого дела до этой крепости.
– А с этой – Сиуин! – вмешался с набитым ртом Брок. – И Тэр тут неподалеку. Сразу за Рэмхайнской пустошью и Чидским озером.
– И что? – усмехнулся Джай. – Сиуин пошлет свои войска на осаду Стеблей?
– И мы будем сражаться! – поджала губы Дина и с разочарованием вспомнила, что меча у нее на поясе уже нет.
– Спокойно! – поднял руки Юайс. – Не пошлет Сиуин сюда войска. Все мы здесь находимся по благоволению и короля Сиуина, и короля Тэра и даже короля Снокиса. И по благоволению Аты Священного Двора Вседержателя в том числе. Но при всем при этом каждый из нас должен не только помнить историю священных крепостей, но и представлять себе, что каждая из них может быть источником беды. Даже если она расположена в глухом краю в местах, до которых никому нет дела.
– Это как же? – удивленно прошептала, вцепившись в собственные косички, маленькая Ойка.
– Очень просто, – почему-то вдруг перестал улыбаться Юайс. – Если кто-то лелеет какие-то гнусные замыслы, ему для этого нужно особое место. Нет, замышлять нехорошее можно где угодно, даже на прогулке, но готовить его лучше в уединении. Чтобы не привлекать к себе внимания, да и собирать сторонников тоже где-то надо. И вот тут без крепости уже трудно обойтись.
– И что же? – холодно спросила Мисарта. – Тому есть примеры?
– Тому были примеры… – задумался Юайс. – И, скорее всего, есть. Но из семи священных крепостей подобная роль была уготована только крепости Корни. Я не знаю точно, что в ней происходит теперь, но когда-то именно то, что притаилось в ней, разрушило остальные священные крепости и пыталось разрушить эту.
– Но не смогло! – торжественно показала язык Фаола.
– Разрушить не смогло, но защитников выморило, – вздохнул Юайс. – Хотя и об этом легенды ходят разные. Точно мы знать не можем.
– А что это тогда притаилось в Корнях? – прошептала Йока.
– Думаю, что об этом вам лучше расскажет Гантанас, – подмигнул младшей ученице Юайс. – А не то он возьмется преподавать вам противостояние, и я останусь без работы.
– А с чего вы взяли, что в Корнях притаилось что-то, бывшее источником беды или зла? – скривил губы Олк. – А вдруг зло было во всех прочих крепостях? И здесь в том числе? А в Корнях было добро? То, что защищало эту землю?
– В книгах написано, что в Корнях было зло, – не согласился Бич.
– Книги пишут люди, – с поклоном развел руками Олк.
– Да ты… – возмутилась Гаота. – Может и мы здесь все тоже зло?
– А кто его знает? – пожал плечами Олк. – Всему свое время. И из нежных бутончиков вызревают колючие шишки. Мало ли…
– Спокойно! – остановил Юайс запылавшую гневом Гаоту, да и Дину, что уже оглядывалась, что бы такое метнуть в ехидного Олка. – Есть вещи, которые нужно узнать, но есть и те, которые следует почувствовать. Если ты видишь, как могучий воин избивает или даже убивает мирных крестьян, ты можешь предположить, что они украли у этого воина коня, пока он спал у дороги. Однако может ли это быть причиной убийства? Да вроде он и на коне, да и по его виду не похоже, чтобы он спал в траве. И почему тогда на крупе его коня сетка с отрубленными головами?
– Это что за воин? – не поняла Дина.
– Это… образное сравнение, – прошипела Йора. – Не помнишь? Гантанас рассказывал! Притча!
– А если эти крестьяне – злобные имни? – оскалился Олк. – Если они нападают на путников и высасывают у них кровь? А воин – послан королем той страны. И у голов, что собраны в его сетке, волчьи пасти!
– А если нет? – прищурился Юайс.
На крыше средней башни тут же поднялся гомон и гул и продолжался бы, наверное, еще долго, но откуда-то снизу, наверное, с площади, куда соизволил выбраться старый Скриб, донесся голос его дудки, и Юайс потребовал тишины, пообещал, что к этому вопросу им придется вернуться еще не раз, и посоветовал поспешить, поскольку следующее наставление им придется получить от Гантанаса, а мудрее его в этой крепости уж точно никого нет.
Разговор с Гантанасом произошел только через неделю. Собрав листки, на которых соученики Гаоты тоскливо демонстрировали приобретенные умения в каллиграфии, старик подмигнул девчонке и предложил ей задержаться на пару минут после занятия, потому как вряд ли кто-то оставит прекрасную троицу без еды. Остались, конечно, все трое. Гантанас присел на лавку с другой стороны их стола, окинул колючим, но добрым взглядом всех поочередно и спросил:
– И как у вас дела?
– Хорошо, – осторожно ответила, оглянувшись на подружек, Гаота. – Мы нашли надпись, о которой вы говорили.
– Знаю, – кивнул Гантанас. – Осталось теперь найти ход, упомянутый в ней. И если у вас это получится, я пойму, что вам можно поручать и более сложные задачи. Хотел кое о чем расспросить Гаоту, но готов сначала ответить и на ваши вопросы. Тем более, судя по вашему шушуканью за этим вашим последним столом, вы составили некий замечательный план?
– У вас тонкий слух, наставник, – восхитилась Йора.
– Что есть, то есть, – кивнул Гантанас. – Впрочем, ваши тайны – это ваши тайны. И все-таки, есть что-то срочное? Может быть, нужна моя помощь?
– Вроде нет… – пожала плечами Гаота. – Разве только разрешение…
– Собрались в подземелье? – спрятал улыбку в бороде Гантанас.
– Не, – протянула Дина и поежилась. – Подземелье мы решили оставить напоследок. Нам нужно осмотреть Тайные ворота.
– Ага, – расплылся в улыбке Гантанас. – Вы правы. Названия могут что-то значить, хотя, чаще всего они подобны яркой обманке, которая слепит глаза. Я попрошу Брайдема открыть Тайные ворота. Разрешаю облазить башню сверху донизу.
– Непременно! – радостно хлопнула в ладоши Дина.
– Где-то есть первая ваза? – спросила Йора. – Там, на площади написано, что это вторая ваза.
– Один из главных вопросов, – кивнул Гантанас. – Должна была быть. И та надпись… Она как раз для того, чтобы мы задумались об этом. Но где эта ваза – неизвестно. В любом случае – мы ее не нашли. Пока не нашли. И даже не можем сказать, что она из себя представляет. Конечно, если ее не разбили в незапамятные времена.
– А кто сделал ту надпись? – прошептала, расширив глаза, Дина. – Там же линии, словно кто-то рубил масляную голову, а не камень!
– Это где же вы видели масляную голову? – удивился Гантанас.
– Ну как же? – удивилась в ответ Йора. – Мы же еще в начале осени помогали Капалле сбивать масло!
– Да, – покачал головой Гантанас. – Придется, думаю, все же найти и скотника, и помощников Хиле или тому, кто будет заправлять в кухне, Синай как раз этим и занят. Конечно, без помощи учеников крепости совсем не обойтись, но главное для вас все же учеба. Масло пусть взбивает кто-нибудь другой. Скотный двор вообще надо бы вывести из крепости куда-нибудь к дому Тида. Что же касается этой надписи… Я не видел, как она была сделана, но появилась она после визита одного странного человека. Конечно, если это был человек. Кстати, Тис тоже сталкивался с ним и даже получил от него помощь. А через Тиса, как это ни странно, и Джор. Видите, как он ожил? Об этом человеке я почти ничего не знаю, поэтому и сказать пока ничего не могу. Но надпись сделана не без помощи магии. Или, скажем так, чем-то, что оказалось сильнее простого правила – камень резать ножом нельзя.
– Этот человек… – Гаота затаила дыхание. – Или нечеловек… Как он преодолел четыре предела?
– И легко, и трудно, – признался Гантанас. – Как ты и как Тис одновременно. Он прошел четыре предела играючи, но при этом покрылся ожогами, обморозился и повредил колено.
– И что же он сказал? – спросила Гаота.
– Я не могу сейчас повторить его слова, – признался Гантанас. – Хотя прошло уже немало лет, я все еще не все понял. К тому же есть вещи, которые нельзя принимать на веру, их нужно проверить, осмыслить, может быть, смириться с ними. Или нет. И не всегда для этого достаточно нескольких лет. Вам это знать еще рано. Я и так доверяю вам больше, чем остальным. К тому же, это знание подобно верхнему ярусу высокой башни, нельзя запрыгнуть на него, не преодолев нижние ярусы. Более того, об этом не знает и никто из наставников. Почти никто из наставников. Потерпите. У вас есть еще вопросы?
– Есть, – прошептала Гаота. – Как Тис прошел четыре предела, и может ли так же преодолеть тот, кого вы считаете врагом?
– Важное дополнение… – негромко засмеялся Гантанас, и Гаоте показалось, что в его смехе послышалась боль. – Тот, кого я считаю врагом… Даже не знаешь, о чем подумать… Или о том, будет ли мой враг вашим врагом, или о том, не могу ли я ошибиться, определяя врага…
Подружки замерли.
– Я такой же человек, как и все, – вздохнул Гантанас. – И ошибки мне тоже свойственны. Другой вопрос, что я не определяю врага. Враг сам определяет себя. Проливая кровь невинных, подвергая людей или нелюдей пыткам, убивая или пытаясь убить. И, кстати, по поводу того, может ли враг пройти четыре предела, отвечу так – может. Если у него будет дар, подобный дару Тиса. Но я должен уточнить одну маленькую подробность. Тис не воспользовался своим даром.
– Как это? – открыла рот Дина.
– Как же он тогда прошел? – не поняла Гаота.
– И какой дар вообще имеется в виду? – подала голос Йора.
– Как всегда, – кивнул Гантанас. – Протягиваешь вам палец и обнаруживаешь, что вы уже откусили руку до локтя. Но это правильно. Именно таким и должен быть настоящий ученик. Жадным до знаний и особенно до секретных сведений. Что ж, я вам отвечу, хотя это все же мои догадки и мои ощущения. Глупо было бы спрашивать у мальчишки даже не то, как он прошел четыре предела, а почему он не использовал ту или иную свою способность, о которой он даже не упоминал…
– А есть такая способность? – затаила дыхание Йора.
– У некоторых, – ответил Гантанас. – Насколько мне известно таких умельцев – единицы. Это способность, оставаясь живым, отправляться в мир мертвых, или даже в мир грисов. В тень нашего мира. Или в сумрак. На шаг, на полшага, на палец.
– И… – растерянно протянула и пожала плечами Дина… – и как это?
– Не знаю, – ответил Гантанас. – Точнее, не знаю, как это описать.
– И Тис это может? – нахмурилась Гаота.
– Возможно, – кивнул Гантанас. – И, может быть, не только он. В любом случае, он не воспользовался этим даром. Не обнаружил его. Более того, он избавился от амулета, который мог скрыть его. Он отправился через четыре предела по-честному. Как говорили древние – «с открытым забралом».
– Как это? – подпрыгнула Йора.
– Дура что ли? – прошипела Дина. – Без шлема, значит! Даже я знаю!
– Но как же он тогда прошел? – не поняла Гаота.
– Как обычно, – ответил Гантанас. – Как вы думаете, что могут предложить четыре предела человеку, который целый год почти без перерыва испытывает невыносимую боль?
– Разве бывает «невыносимая» боль? – прошептала Дина в повисшей тишине. – Я всегда думала, что боль бывает только «выносимой». А если она невыносимая, то это уже смерть.
– Или так, – кивнул Гантанас. – Хотя, то, что для обычного человека именно невыносимая боль, для того, кто знает о настоящей боли, может оказаться всего лишь досадной неприятностью. В любом случае, четырем пределам нечего было предложить Тису. Я так думаю. А смерти он не заслуживал.
– Это точно, – вдруг почувствовала какое-то странное облегчение Гаота.
– И вот еще, насчет определения врага, – продолжил Гантанас. – Да-да, насчет врага, который может воспользоваться редким умением и преодолеть четыре предела. Вы должны помнить еще об одном – чаще всего невозможно быть уверенным – враг ли перед вами или нет. Иногда нужны быстрые решения, а принимать их нельзя. На все требуется время.
– Оно у нас есть? – неожиданно задала уже второй умный вопрос Дина, отчего и Йора, и Гаота с удивлением покосились на подружку. Не то, чтобы она не была способна задать умный вопрос, но маска отчаянной беззаботности и нетерпения, которую носила их остроносая соседка по комнате, не располагала к умным вопросам.
– Думаю, что есть, – серьезно кивнул Гантанас.
– А если у Тиса нет того дара, о котором вы говорите? – спросила Йора.
– Значит, я ошибся, – предположил Гантанас. – Думаю, что разбирательство в эту сторону неуместно. Мы решили пока не разделять учеников по тем талантам, что у них есть. Рано. Понятно, что вовсе не проявлять их невозможно, но наличие любой способности предполагает возможность развить и многие прочие. Именно поэтому мы призываем вас воздерживаться от колдовства. Как бы это ни называлось. Пока во всяком случае.
– Вы же не для этого задержали нас? – спросила Гаота.
– Ну, – рассмеялся Гантанас, – задерживал я одну лишь Гаоту. Другой вопрос, что я знал, что останетесь вы все трое. Нет, не для этого. Мне нужно знать, что ты разглядела в Тисе, Гаота. Ты же не рассказывала об этом подругам? Я должен сверить ощущения.
– Нет, – мотнула головой Гаота. – Но лишь потому, что я все еще думаю об этом.
– Ты мне скажешь, что ты увидела? – спросил Гантанас. – Даже так, нам троим скажешь об этом? Я даже не напоминаю о том, что это является тайной и болтать об этом не следует.
Гаота молчала. И Йора с Диной, которые сидели рядом, молчали, косясь на свою подругу. Наконец Гаота шевельнулась и проговорила:
– Я не знаю, мог ли пройти в крепость враг. И не знаю, есть ли среди моих соучеников – враги. Но я точно знаю, что они… мы – все еще дети.
– Кстати! – пискнула Дина.
– А может уже и нет, – горько вздохнула Йора.
– Но я не должна подозревать кого-то, – понизила голос Гаота. – Кто-то мне может не нравиться, кому-то я могу не нравиться. И чтобы там ни случилось потом, сейчас – не должна.
– Именно так, – кивнул Гантанас.
– Я скажу, что я увидела в Тисе, – продолжила Гаота. – Но только в том случае, если вы передадите ему мои слова.
– Ты потребуешь меня передавать каждому, кого упомянешь в разговоре, твои слова? – прищурился Гантанас.
– А я разве поминаю кого-то? – удивилась Гаота. – К тому же речь идет о тайне. О чужой тайне, которую я смогла разглядеть.
– Резонно, – усмехнулся Гантанас. – Что ж, я готов дать тебе слово, что все передам Тису. Тем более, что он и сам открылся мне.
– Тогда я скажу, – кивнула Гаота. – На нем нет метки. Или я ее не вижу. Есть рана на левом плече. Над ней или даже над всем Тисом словно завивается тонкий смерч. Или из нее начинается нить. Я не могу объяснить это, это не как ручей, вытекающий из озера, и не как ручей, впадающий в него. Это что-то вроде связи. Или струны. И я не вижу другого ее конца, он словно теряется во мгле. Он как будто не здесь.
– Эта связь… уходит далеко? – спросил Гантанас.
– Нет, – замотала головой Гаота. – Или не знаю. Она совсем короткая. Она кажется короткой. Она уходит туда, куда я не могу проглядеть. Словно… тонет в чем-то…
– Ясно, – закрыл глаза Гантанас, помолчал в повисшей тишине и, наконец, спросил. – Они разные? Тис и эта связь – разные?
– Нет, – замотала головой Гаота. – Одинаковые. Эта связь словно вытянута из него. Она черная. Как и он сам. Непроглядная. Как кусок тьмы. Это ведь не значит, что он плохой?
– Я не могу этого знать, – покачал головой Гантанас. – Но я передам твои слова Тису. А теперь поспешите на обед. Скоро весна, в ее конце – испытания, так что нужно как можно больше времени посвящать учебе.

Учеба и в самом деле забирала чуть ли не все время. Наставники словно взялись нагонять упущенное в начале года и просто заваливали учеников важными сведениями. Особенно тяжело приходилось Дине. Она все меньше шутила, крутилась на занятиях, а когда по утрам вставала и бежала вместе с подругами за прекрасной Пайсиной, то Гаоте приходилось присматривать за подругой, потому что иногда она делала это с закрытыми глазами и пару раз едва не пересчитала унылым лицом ступени. Нелегко приходилось всем троим, чего уж говорить о прочих соучениках, не все из которых и раньше блистали сообразительностью или старанием. Теперь в классах царил настрой на тяжкий труд и нескорые результаты. Вечерами, вместо того, чтобы уединиться в собственной комнате, подруги все чаще сидели в читальном зале у Скриба и терпеливо разбирали древние свитки и вчитывались в затертые уложения. Впрочем, и там они были не в одиночестве.
Разве что занятия с Брайдемом день ото дня становились проще. Они все чаще превращались просто в длинные разговоры обо всем подряд. О погоде, об истории Стеблей, о том, как их восстанавливали, и сколько человек прошли через этот тяжкий труд, о странах вокруг Стеблей, о том, что творится за горами и за морями, а так же о свойствах минералов и еще о чем-то, что не было напрямую связано с интересом к магии и загадкам прошлого, а объяснялось чем-то вроде ремесленного и созерцательного любопытства. И ведь именно Брайдем уже в начале весны напомнил подругам о том, что пора бы уже им вспомнить о собственных намерениях и продолжить поиски подземных ходов.
– Вот, – придержал он за плечо Гаоту на выходе из класса. – Возьми эти ключи. Завтра свободный день, думаю, пора вам заняться делом.
– Каким делом? – тут же подскочила Дина.
– А если у нас собственные планы? – нахмурилась Йора.
– А ведь я рассчитывал на вас, – усмехнулся Брайдем.
– На нас? – вытаращила глаза Гаота.
– Ну как же? – удивился Брайдем. – Кто обещал найти все тайные ходы? Мало того, что вы не нашли даже того хода, что нашли мы. Вы вообще забыли про это! И как же мы будем покидать крепость, когда враги со всей Арданы нападут на нее? Когда обрушатся башни от огромных камней, что будут метать осадные машины с той стороны Козлиного ущелья?
– А они будут их метать? – побледнела Йора.
– Ну, не обязательно, – сдержал улыбку Брайдем, – но это не значит, что мы не должны быть готовы.
– От чего это ключи? – спросила Гаота.
– От Тайных ворот, – улыбнулся Брайдем. – Не забудьте их вернуть. И если что – это проверка. Да, наденьте сапоги. Не стоит туда соваться в валенцах.
– Это почему? – уперла руки в бока Дина, которая страсть как любила разогнаться в большой галерее и скользить в валенцах по отшлифованному временем камню, как по льду.
– Потому что началась весна, – серьезно ответил Брайдем. – Да, будьте осторожнее с огнем.
– Зачем нам огонь? – удивилась Йора.
– Ну, мало ли… – неопределенно ответил Брайдем. – Кстати, как там поживает мой тезка?

Они отправились в башню, на которой на староарданском было выбито два слова над входом – «Тайные ворота», на следующий день после завтрака, набив небольшой мешочек пирожками с лесной малиной, и захватив с собой бутыль с яблочным отваром. Обычно эта башня стояла закрытой, хотя Пайсина и грозилась ее открыть, чтобы не пробегать по утрам через одни и те же Орлиные ворота, но то ли Тайс, то ли Ориант все время забывали о собственных обещаниях. Сейчас перед входом в башню был расчищен уже ставший ноздреватым и серым снег, а замок на ее дверях явно пролит маслом.
– Это все подстроено, – сразу догадалась Дина, изнывая под весом заплечного мешка с бутылью и пирожками, который выпал ей по жребию.
– Ну, Брайдем же сказал, что это проверка, – отозвалась Йора.
– Непонятно, – пожала плечами Гаота, вставляя в замок ключ и с некоторым трудом проворачивая его, – ясно же, что найденный ход из замка должен быть где-то наверху, а не здесь.
– Почему это? – не поняла Дина.
– Ну как же? – потянула на себя створку Гаота. – Сказано же – «кто взирает на все подобно солнцу». Значит, найденный ход из крепости где-то сверху. Он может быть не виден никому, но солнцу-то он виден.
– Тогда и птицам, – воскликнула Дина.
– Но мы-то не птицы, – пробурчала Йора. – Смотрите!
Посередине башенного прохода, точно на полпути между внутренними и внешними воротами стоял табурет, на котором помаргивала масляная лампа. К табурету были прислонены три дубинки.
– Три дубинки, – поежилась Дина. – И лампа. И валенцы не надевать. Потому что весна. Брайдем чего-то темнит.
– Наоборот, – шагнула вперед Ойра. – Не темнит, а светлит. Это не дубинки! Это факелы! Он намекает на что-то!
– Мне это не нравится, – мрачно заметила Гаота. – Я люблю игры, но не люблю, когда играют со мной. Что это еще за проверка?
– Все ясно, – вздохнула Йора. – Они что-то здесь нашли и проверяют, найдем ли мы. И, судя по слою пыли везде – нашли уже давно. Они нас дразнят.
– Они? – пожала плечами Гаота. – Брайдем. Гантанас не стал бы.
– Давайте искать, – пробурчала Дина и тоже вошла внутрь. – И для начала надо распахнуть ворота пошире! Тут темно!
Следующие полчаса подруги ощупывали, простукивали и только что не обнюхивали каждый камень, из которых была собрана башня с таинственным названием – Тайные ворота. Ощупывать особо было нечего. Сама по себе башня представляла собой крытый выход из крепости, над которым был надстроен еще один ярус, а выше располагался узкий и обращающийся в шпиль шатер. Проход был шириной десять шагов, а длиной двадцать. Слева в толстой стене был устроен узкий лаз-проход на второй ярус, куда тут же проникла Дина и, чихая, прокричала, что наверху ничего нет, только птичий помет и паутина, и что в этом проходе не только Брайдем застрянет, но и Гантанас. Справа на месте такого же прохода была устроена ниша в стене, но ни один камень в ней не только не шелохнулся с места, но и, судя по вековому раствору, застывшему между ними, и не собирался этого делать.
– Так, – сняла с табурета светильник и переставила его в нишу Гаота. – Прохода здесь нет.
– Мы его не видим, – мрачно заметила Йора, садясь на табурет.
– Если бы его было видно, это был бы плохой проход, – не согласилась Дина.
– Я никакого не вижу, – огрызнулась Йора. – Понятно, что если разобрать эту башню, проход и может найтись. Но зачем? Какой от него толк? Он должен легко открываться!
– Если только это не тайное подземелье, в котором замурована несчастная девочка! – всхлипнула Йора.
– Какая еще девочка? – уставилась на подругу Гаота.
– Джай вчера шепотом рассказывал за ужином Олку, – снова всхлипнула Йора. – Ты не слышала, что ли?
– Чего там было слушать? – возмутилась Дина. – Я только слышали, что они ржали, как лошади. Еще не хватало Джая слушать!
– Он говорил, что когда строят крепость, то замуровывают под каждой башней маленькую несчастную девочку! – снова всхлипнула Йора.
– Зачем? – уперла руки в бока Дина.
– Для крепости, – предположила Йора. – Ну, для надежности. Чтобы враг не мог…
– Нет, – покачала головой Дина. – Ты только подумай. Ну какая может быть надежность от маленькой несчастной девочки? Бред же!
– Да? – удивилась Йора. – И что мы будем делать? Гаота? Что ты застыла?
– Сколько тут факелов? – спросила Гаота.
– Три, – пожала плечами Йора. – Точнее три у табурета и два на стенах.
– А гнезд для факелов – шесть, – заметила Гаота. – И посмотрите на копоть.
Подруги запрокинули головы и стали вглядываться в своды башни.
– Пять, – уверенно заявила Дина. – Пять языков копоти. Они, правда старые, но все равно пять. Два справа, два слева, и один над выходом в лес Орианта.
– А над входом нет, – твердо сказала Йора. – И держатель для факела весь в паутине.
– Слезай, – вздохнула Гаота. – Думаешь, я табурет для чего освободила?
Йора спрыгнула с табурета, Гаота переставила его и, забравшись, попробовала достать до держателя, который и в самом деле был облеплен паутиной и как будто случайно оказался занесен на такую высоту.
– Не могу достать! – обернулась она. – Дина, у тебя есть что-нибудь в мешке? Мы могли бы встать друг на друга, но тут шею можно сломать!
– Нет у меня там ничего, – проворчала Дина. – Только пирожки и питье.
– А вот и есть, – фыркнула Йора. – Я же укладывала. Веревка подойдет? Я подумала, вдруг мы провалимся куда-нибудь, и взяла веревку.
– А мне все это таскать, – надула губы Дина, поворачиваясь к Йоре спиной.
– Подожди, – запыхтела та, – вот съедим пирожки и тебе сразу станет легче.
Гаота подхватила поданную ей веревку, соорудила на ней что-то вроде петли и не сразу, но набросила на держатель для факела. Подергала раз, другой, но ничего не произошло.
– Высоковато, – заметила Йора. – Тут и Гантанас не допрыгнет. Поэтому и копоти нет.
– А с той стороны? – показала на выход Дина. – Там тоже высоковато! Что делать-то?
– Подождите, – упрямо замотала головой Гаота. – Сейчас. Кажется, он дрожит.
– Сломаешь же! – поморщилась Йора.
– Не слома…
Гаота дернула еще раз, еще, не сумела сдвинуть держатель, но повеявшая сверху пыль заставила ее чихнуть, табуретка вывернулась у нее из-под ног, и Гаота, вскрикнув, повисла на веревке. Наверху что-то захрустело, щелкнуло, и неожиданно один из простенков между входом в башню и нишей вздрогнул и развернулся, открыв темную щель, откуда засквозило сыростью и холодом.
– Ой! – пискнула Йора.
– С ума сойти, – прохрипела Дина, хотя как раз ей обычно приходилось пищать.
– Зажигайте факелы, – спрыгнула на каменные плиты Гаота. – Кажется, мы что-то нашли.

Это и в самом деле был подземный ход. Сначала в темноту круто вниз уходила узкая лестница. Внутри в узком проходе обнаружился еще один рычаг в виде держателя для факела, но Гаота решила не рисковать, и вставила между каменной дверью и проемом табурет. А затем храбро двинулась в темноту, держа перед собой зажженный факел.
– Прикрывай меня сзади, Йора! – прошипела у нее за спиной Дина. – И не подходи слишком близко, смола капает с факела!
– Мы мечи не взяли! – воскликнула где-то сзади Йора. – И я пауков боюсь!
– Тихо, – обернулась Гаота. – Нет здесь пауков. Молчите. Дайте прислушаться.
Проход был узким, разойтись в нем можно было лишь прижавшись к стенам спинами, но высота его оказалась не менее роста Гантанаса. Он был явно очень древним, хотя паутина в нем лепилась по стенам, ясно, что кто-то уже нашел его, пусть и несколько лет назад. Шаги девчонок гулко отдавались в тишине, но одновременно с этим раздавался какой-то шум.
– Вода капает, – прошелестела за спиной Гаоты Дина. – На полу лужи.
– Хорошо, что мы не в валенцах, – подала голос Йора.
– Не только капает, – прислушалась Гаота. – Шум слышите? Ну, как звон или как ветер.
– Так то водопад, – хмыкнула Дина. – Белый водопад. Он с утеса падает, к которому сторожевая башня пристроена. Мы же показывали Тису. Забыла?
– Почему белый? – спросила Гаота.
– Не знаю, – вздохнула Дина. – Называют так. Потому что белый. Не останавливайся, не нравится мне тут. Надо еще посмотреть, куда этот ход идет. Что, если он ведет на ту сторону срединного рэмхайнского хребта.
– Так не бывает, – отозвалась Йора, – так бы нас Брайдем сюда и запустил. Он ведет в Сторожевую башню.
– Почему? – обернулась Гаота. Фигуры ее подруг с факелами в руках наполняли подземный ход таинственностью и как будто какой-то тревогой.
– Потому что больше некуда, – объяснила Йора.

Ход и в самом деле вел в сторожевую башню. Девчонки прошли примерно две с половиной сотни шагов, пока вырубленный в скале и выложенный камнем потайной путь не обратился такой же узкой лестницей и не стал подниматься вверх, чтобы упереться в бронзовую крышку, в узкие щели вокруг которой в подземелье проникали тонкие иглы света.
– Я помню этот люк, – проворчала Дина. – Он в полу на первом ярусе башни возле машины. Никакой это не тайный выход из крепости, потому что никуда мы не ушли. Это… так. Отнорок.
– Отнорок? – удивилась Гаота. – Что-то здесь не так… Слишком много труда, чтобы дойти до сторожевой башни. Гасите факелы, одна я эту крышку не подниму. Если что – обратно мы и на ощупь дойдем.
Факелы зашипели в воде, подружки с трудом поместились на верхних ступенях, уперлись в крышку плечами и не сразу, но сдвинули ее. Перед ними и в самом деле высилась покрытая ржавчиной древняя машина, а где-то рядом, за стеной ревел, как помнила Гаота, узкий, но шумный водопад.
– Да, – вздохнула Йора. – Хода дальше нет.
– Это неправильно, – пробормотала Гаота, оглядываясь. – Что-то здесь все-таки есть.
– Может, по пирожку? – спросила Дина с некоторым усилием сдвигая ногой на место бронзовый люк. – Одно ясно, нашли этот ход они с этой стороны. Его и искать не надо. Вот он люк. Любой дурак захочет его открыть. А со стороны башни проход как-то перекрывается, и враги не страшны. Наоборот, ловушку можно сделать.
– Откуда тут враги? – усомнилась Йора. – Эта неприступная долина.
– Это не тот ход, – надула губы Гаота. – Он не открыт солнцу.
– Но в нем все равно есть какая-то загадка, – предположила Дина.
– Какая-то есть, – согласилась Гаота. – И мы, кажется, прошли проверку.
– Что будем делать дальше? – спросила Ойра.
– Мы еще вернемся сюда, – пробормотала Гаота, оглядывая древние стены и открытые бойницы, через которые внутрь сторожевой башни еще зимой надуло снега. – Когда потеплеет. Не хочу спускаться опять под землю. Пошли обратно поверху.
– А давайте сначала поднимемся наверх? – показала Дина на узкую лестницу. – Когда еще нас сюда пустят?
Они забежали сначала на второй ярус, потом на третий, как будто вовсе приблизившись к водопаду, даже послушали его шум, прижавшись ушами к холодной стене. Пощупали древние трубы, которые когда-то ловили этот водопад и отправляли его воду в машину. Удивились тому, что окна в сторожевой башни по четырем сторонам, хотя с четвертой высился утес, и окно получилось глухим, посидели на литых холодных скамьях, а потом посмотрели в одно из окон на оставленный ими ненадолго Приют Окаянных.
– Вкусные пирожки, – заметила Дина, отпивая сладкий отвар из бутыли.
– У Хилы все вкусное, – пробубнила Йора. – Вот будет другой повар, еще неизвестно, будем ли мы это есть. Вдруг умрем с голоду?
– Скалы, – сказала Гаота, вглядываясь в окно сторожевой башни.
– Что скалы? – не поняла Йора.
– Посмотрите, – показала в окно Гаота. – Южная башня стоит отдельно, ну, Скалы отодвигаются от нее на высоте третьего яруса. А Северная смыкается с ними до самого верха.
– И что? – пожала плечами Дина.
– Открытый солнцу путь должен быть где-то высоко, – предположила Гаота. – Чтобы его не было видно снизу.
– Брось, – поморщилась Дина. – Мы же были на крыше Северной башни. Смотрели на скалы. Они все острые и гладкие. Сорваться можно. А чуть дальше – вздымаются выше башни. Там шею сломаешь. Нет там хода!
– А если он начинается ниже? – предположила Йора. – К примеру в лекарской Хилы?
– Я бы проверила, – заинтересовалась Дина. – Тем более, что сейчас Хила готовит обед.
– Если бы еще там кто-то был, – задумалась Гаота. – Закрыто там, наверное.
– Тис, – вдруг сказала Йора.
– Тис? – не поняла Гаота, и вдруг вспомнила, что не видела его уже неделю. Джор, который в последние недели превратился в разговорчивого и добродушного парня, пожал плечами и сказал, что Тис приболел, а она, Гаота, тут же выкинула это из головы. Мало ли кто мог приболеть в крепости. Вон, сама Сиона вот только что неделю провалялась во владениях Хилы с простудой. – Сколько у нас осталось пирожков?
– Шесть, – посчитала Дина. – По два на каждую.
– Понесли их Тису, – твердо сказала Гаота.

Им потребовалось больше получаса, чтобы добрести по глубокому, проваливающемуся под весенним теплом снегу до Орлиных ворот, которые, к счастью, оказались открыты, удивить своим появлением похожего на древнего истукана коренастого стражника Крэйна, закрыть Тайные ворота и вбежать на верхний ярус северной башни.
Хилы в лекарской действительно не было, и почти все кельи были заперты, но в самой дальней, больше напоминающей зал, где стояли сразу десять кроватей и высилось два камина, нашелся Тис. Он был худ и почему-то очень бледен, как будто только что вышел из тяжелой болезни.
– Привет, Тис! – закричала еще с порога Дина. – А мы тебе пирожки принесли с ягодой. Шесть штук! Можешь посчитать! Как ты?
– Жив, – улыбнулся Тис и попытался сесть, но видно было, что сделать это не может. – Хотя Хила и так меня скоро закормит.
– Сейчас мы поможем, – бросилась к нему Гаота. – Йора! Помоги! Да что с тобой?
– Эй? – нахмурилась Дина. – А ты не заразный?
– Точно нет, – улыбнулся Тис, дрожащими руками поправляя за спиной подушку. – Думаете, Хила бы оставила меня, не заперев? Я рад вас видеть.
– Прости, что мы забыли про тебя, – выдохнула Гаота. – Я даже как-то не заметила, что тебя нет.
– Ничего, – пожал плечами Тис.
– Что с тобой? – шмыгнула носом Йора. – Что за болезнь?
– Это не совсем болезнь, – прошептал Тис. – Это… плата. Ну, я рано потерял мать, и она оставила мне кое-какие знания во мне же… И когда я их открываю, я как будто болею.
– И много ты уже открыл? – нахмурилась Дина.
– Чуть-чуть, – улыбнулся Тис. – Но второй раз уже легче. Первый раз я месяц в себя приходил.
– Расскажешь потом? – расширила глаза Гаота.
– Если тебе будет интересно, – кивнул Тис. – А у вас что случилось? Глаза горят, я вижу!
– Мы нашли подземный ход от Тайных ворот до Сторожевой башни! – выдохнула Гаота. – Правда, не поняли, зачем он нужен, но он есть! И мы по нему прошли!
– Да, я помню эту башню, – устало вздохнул Тис. – Она странная. Будь она водяной, я бы понял. Но сторожевая? Там может быть продолжение хода. Я бы поискал… Когда потеплеет. А другой ход нашли? Который открыт солнцу? Помните надпись?
– Нет, – сокрушенно опустила руки Гаота. – Нам кажется, что он должен быть в скалах, что примыкают к северной башне. К примеру, он должен начинаться где-то здесь, но тут ничего нет. Просто голые стены, кладка.
– И ни одного держателя для факелов, за который можно было бы потянуть! – добавила Дина.
– Лишь два камина, в обоих зола и угли, – развела руками Йора. – Это значит, что они для тепла.
– И для тепла тоже, – кивнул Тис. – Правда, их редко топят, как потеплело, Хила топит другие два камина, что в центре лекарской, чтобы тепла хватало на все кельи, но и эти камины топили.
– Подожди! – сдвинула брови Гаота. – Ты сказал, что и для тепла тоже?
– Голоса, – прошептал Тис. – Голоса у камином разные. Это же верхний ярус. Вы были на крыше? Там одинаковые трубы торчат, но когда дует ветер – один камин свистит, а второй как-то… шелестит. Как будто не может сложить губы и свистнуть.
– Камин не может сложить губы? – вытаращила глаза Дина. – Ты еще не выздоровел, наверное?
– Стой, – подняла руку Гаота. – Какой камин не может сложить губы?
– Вон тот, – показал Тис.
– Сейчас… – прикусила губу Гаота.
– Ты куда? – заорали ей вслед Дина и Йора.
Железные скобы обнаружились сразу и справа и слева внутри каминного зева. Они были покрыты сажей, но Гаоту уже нельзя было остановить. Она поднялась на десяток локтей, поняла, что скобы кончились, с тоской вспомнила факелы, оставленные в Тайных воротах и принялась ощупывать стены.
– Правее, – раздался голос Йоры снизу. – Не спеши, переступай вправо, там что-то вроде уступа и поручень. Я в темноте лучше вижу.
– Какая же тут везде сажа! – чихнула на другой стене Дина. – Нет, Гаота, ты, конечно, не дура, но сумасшедшая.
– Как и все мы, – хмыкнула Йора. – Что ты там нащупала?
– Дверь, – воскликнула Гаота. – И она не на замке, тут какая-то задвижка. И она открывается наружу. Помогите мне ее толкнуть.
– Сейчас! – чихнула уже совсем рядом Дина.
Через минуту все трое оказались в узком проходе, вырубленном в скалах. Проход был низким, никакого солнца над головой не оказалось, но где-то впереди как будто пробивался свет. Дина было рванулась вперед, но Йора ухватила ее за мешок.
– Стой! Ты забыл, что Юайс рассказывал про тайные ходы? Здесь могут быть ловушки!
– Нет, – качнула головой Гаота, – я бы почувствовала. Пошли.
Небо показалось через сотню шагов. Подземный ход закончился, и подруги оказались на узкой дорожке, вырубленной по гребню скал, да так, что не только их нельзя было заметить снаружи, но и они сами видели только весеннее голубое небо и птиц, кружащихся над скалами.
– Мы нашли! – заплакала Йора, размазывая сажу по щекам.
– Провалиться мне на этом месте, – не сдержала слез Дина. – Спасибо Тису!
– Спасибо Тису! – всхлипнула Гаота. – Осталось четыре хода.
– Три с половиной, – поправила ее Йора.
– И мы найдем все! – твердо сказала Дина.

Глава восемнадцатая. Мгла

Тис понял, что ошибся, в тот самый миг, когда развернул выбранный ключ. Наверное, он должен был быть последним. Не потому, что смерть завершает все, или ему было рано открывать это поучение, все, что ключи могли открыть, и так уже было в нем, хотя и могло сгинуть, не проявившись, но этот ключ оказался слишком тяжел, и Тис почувствовал это в первую же секунду. Буквы или не имеющие никакого особого смысла знаки не запылали пламенем. Они стали бледнеть, отливая серебром, словно седой волос, упавший на черный бархат, и подумав об этом, Тис осознал, что клочок пергамента, на котором был записан ключ, и в самом деле стал черным, но не горячим. Он осел на его пальцах могильным холодом, и поэтому руки его тут же закоченели и тоже стали черными. Тис попробовал стряхнуть эту черноту, услышал костяной стук и понял, что его плоть истлела, и стучат фаланги его пальцев – кость о кость. Слезы покатились из его глаз, он затрясся от ужаса, хотел спрятать лицо в ладонях и похолодел от мысли, что ладоней у него больше нет.
И тогда Тис сделал то, что мог сделать. То, что сделал на Бейнской заветри, когда еще незнакомый ужас подступил к нему так же близко. Он накинул на себя уже знакомую пелену и снова обратился в тот же самый валун, что исчез из выдавленной им за годы ямы возле заброшенной кузницы. Но в этот раз не было ни тяжелой поступи убийц, подходивших и со стороны сожженного поселка, и со стороны реки, ни холодного ветра, ни грубого окрика высокого воина Файпа, вместе с которым шли его брат и сестра:
– Не обнажай меч против родни, Глик. Я не прощу этого. Порченая баба не стоит братской распри. К тому же ты не воин. Верни нож, и мы поговорим обо всем.
– Оставь нас в покое, и тебе не придется пожалеть о том, что я обнажу меч, – ответил его названный отец.
– Верни нож, поганец! – зашипела словно ошпаренная змея Алаин. – Бабу твою я все равно убью!
– Не видать вам ножа, поганая семейка, – ответил его названный отец. – У меня его уже нет.
– Никогда не верь на слово, – засмеялся Дейк. – Вперед, воины. Глик сам выбрал свою судьбу. Добро бы еще по большой взаимной любви. Но уж как вышло, так и вышло. Главное – найти нож. И поосторожнее с девкой, она очень опасна. И она вовсе не его, Алаин, вовсе не его…

В этот раз было другое. Самое раннее, что Тис помнил. Равнина. Она покачивалась и тянулась и вправо, и влево, и вдаль до горизонта, или она и была горизонтом, и островки леса, которые порой застилали его, быстро заканчивались, и снова начиналась равнина, и он мог только смотреть на нее, но, наверное, иногда засыпал, потому что она была то серой, то зеленой, то желтой, то белой. Где-то внизу поскрипывали колеса, впереди – всхрапывала лошадь, или она всхрапывала внизу, и он сам то хотел есть, то не хотел, то плакал из-за неудобств и младенческого недомогания, то радовался чему-то, и тихий голос матери журчал, выводя какую-то мелодию, правда, слова были незнакомыми. Все слова были незнакомыми, хотя они и складывались во что-то и явно имели смысл, но этот смысл ускользал от него. Ускользал даже теперь, когда он вспоминал едва ли не каждый звук. Крик ночной птицы, потрескивание костра, нудное гудение ночного гнуса, шелест материнской руки, смахивающей с его щеки комара. И голос. Голос, который со временем стал произносить понятные слова, хотя они, эти слова, отличались от тех, что звучали в том тихом напеве.
Еще Тис помнил, что мать и отец почти никогда не говорили друг с другом. Потом, когда он стал понимать слова, он уже привык к этому. Он даже думал, что так и нужно передавать то, что хочешь кому-то сказать; произносить это чуть в сторону, не дожидаясь ни кивка, ни отзвука, как это делал Глик, или напевать это или рассказывать, баюкая младенца, как это делала Мэтт. Во всяком случае те, кого он считал родителями, делали именно так. И этот странный обмен словами порой прерывался на день или два, чтобы продолжиться с оборванного места внезапно или у костра, или на ходу, или сквозь сон, или еще каким-то образом. Но в тот вечер стена между ними была тонка.
– Ничего не будет, – шептал чуть слышно голос матери. – Можно услышать, как ребенок назовет чужого человека отцом. Можно привязать его к себе. Тем проще, чем меньше стараний к этому прилагаешь. Можно даже свыкнуться с неизбежным. Но все равно ничего не будет. Не может быть. Не стоило ломать собственную жизнь. Я должна была умереть там, где ты меня освобождал. Умереть вместе с этим семенем. До его рождения.
– Устрою и уйду, – бормотал, переодевая Тиса, Глик. – Устрою тебя вместе с этим семенем, из которого проклюнулся отличный мальчишка. Найду тихое место, удостоверюсь, что ничто не грозит, и оставлю. На первое время монета есть, а позже принесу еще. Главное, укрыться надежнее. Спрятаться.
– Нет такого места, где можно было бы спрятаться от убийц Очага, – отвечала Мэтт, бросая очищенные клубни в котел. – Нет такого места, где можно было бы укрыться от колдунов Черного Круга. К тому же не нужно было брать этот нож. Не нужно. Не стоило тягаться с богами.
– Оставь я этот нож, давно бы уже они нас нашли, – отходил от костра к лошадям Глик. – Капля крови любого из моего рода – и считай, что неразрывная нить брошена с берега на берег. Нас тоже учили колдовству. Связь ножа с тем, на кого показывает кровь, нельзя прервать. Она сильнее любой магии, потому что бог сильнее любого мага. Мы в безопасности лишь до тех пор, пока нож у нас. Пока он у нас и укрыт. Стоит ему дать силу, мои родственнички куда хочешь доберутся и порежут нас на куски.
– Я уже порезана на куски, – ежилась у костра, прижимала к себе Тиса Мэтт. – В тот миг была порезана, когда колдуны встали вокруг нашего дома. Когда магия сгустилась над ним. Когда смерть настигла наших соседей. Когда стали вязать и грузить на повозки моих одурманенных родных. И хотя черная магия должна была усыпить меня, я все слышала. Я одна слышала. Они ведь не за мной приходили.
– Того, за чем они приходили, они не нашли, – присел не напротив, но и не рядом Глик. – В твоем селении этого не оказалось, а где оно спрятано, узнать не удалось. И пытки не помогли. Дейк говорил, что Алаин словно взбесилась. Он сказал, что она кому-то обещала то, что хранилось в твоем доме, но не сдержала обещания.
– Какое мне дело до чужих обещаний? – спросила у черного неба Мэтт.
– Никакого, – проговорил Глик. – Конечно, если не числить их причиной собственных бед. Но я подозреваю, что не получив эту ценность, Алаин потеряла ценность куда большую. Свою дочь Фану.
– Какая может быть связь между чужой ценностью и собственной дочерью? – продолжила говорить с небом Мэтт.
– Прямая… – прошептал Глик. – Назначенная. Условленная. Определенная соглашением. Порой само дитя становится залогом. Его зачатие – частью договора. Рождение – другой частью. Оплата – третьей. И если договоренность не выполняется, плод изымается. Я вовсе не оправдываю Алаин. С ее стороны было великой самонадеянностью торговаться с тем, с кем нельзя торговаться, кто бы ее к этому ни вынудил, да еще обещать неисполнимое, я, правда, не думаю, что у нее был выбор, но… тебе не стоило плевать ей в лицо. У нее забрали дочь, и она обезумела. Она не простит этого плевка.
– У меня забрали все, – ответила Мэтт. – Мой дом уничтожен. Мои близкие запытаны насмерть. Моя плоть истерзана. Мое лоно осквернено. Мое дитя – вечное напоминание о моей боли. Смерть следует за мной неотступно. И мне все равно, чего лишилась твоя сестра. Ее прощение мне не нужно. Я ни с кем сделку не заключала. Ни по своей воле, ни по чужой. И зарок не плевать в лицо поганой твари я тоже на себя не брала. А та великая ценность, ради которой все это было ею сотворено, была унесена из моего дома еще до моего рождения. Я не знаю, где она.
– Я не хочу ничего знать об этом, – медленно проговорил Глик. – Ни имени этой ценности, ни ее истории, ни ее места. Все, что можно передать словами, все можно извлечь из человека. Тем или иным способом. Я не должен этого знать.
– Я это почувствовала на себе, – прошептала Мэтт. – И мои близкие тоже это ощутили. Но ни из меня, ни из них твои братья и твоя сестра ничего извлечь не смогли.
– У меня есть и другая сестра.
– Па… па…
Это было первое слово, которое произнес Тис. Он отчетливо расслышал собственный голос, но он и раньше помнил этот миг. Помнил, потому что его мать вздрогнула, словно острое воткнулось ей в спину. Запомнил ощущение произнесенного на языке и губах. Это даже не было словом. Это было чем-то вроде выдоха, который обратился словом. «Па»… «Папа»… Но все прочее он слышал впервые.
– Я подержу его? – попросил Глик, глядя в костер, как будто говорил не с Мэтт, а с огнем.
Она не ответила. Отстранилась, опустила руки, когда он принял ребенка. Оцепенела. Выдохнула чуть слышно:
– Почему? Я многое слышала о том, что когда-то творилось в доме Нимхов, вместе с другими оплакивала судьбу твоей матери, но никогда не думала, что последыши Дабха Нимха доберутся до меня. Почему я? Почему ты разменял свою судьбу на мою участь?
– Я говорил тебе, – прижал к себе Тиса Глик. – Я сделал страшное. То, за что не может быть прощения. Я думал, что судьба кузнеца избавит меня от всей этой погани, что творится вокруг, но мне пришлось погрузиться в нее с головой. Так что это был лишь вопрос времени. Я все равно должен был уйти, чтобы остаток собственной жизни искупать содеянное. Разве я мог оставить у них в руках наследницу одного из самых сильных родов маола? Дейк хвастался, что им удалось захватить хранительницу силы. Ведь тебе твоя бабка передала свой дар?
– И я уже говорила, – безвольно склонила голову Мэтт, – дар это не мастерство и не вещь. Его нельзя передать. Он либо есть, либо его нет. Хранить силу – невозможно, она не знания и не умения. Ты мог бы уйти один. Одному легче скрыться. Одному легче найти себя в жизни. Уйдя один, ты бы не предал свою семью, какой бы она ни была.
– Отказаться есть человечину – теперь называется предательством? – процедил сквозь зубы Глик, прижимая к себе Тиса, который продолжал напевать – «Па, па, па».
– Если бы они ели человечину, это было бы хотя бы понятно, – почти застонала она. – Но почему ты взвалил на себя это? Мне нужно понять. Хотя бы для того, чтобы знать, на чьей стороне ты окажешься в последний миг. Почему?
– Потому что и бездонное наполняется, – чуть слышно вымолвил он. – Потому что нет никого прекраснее тебя. Потому что замышлено было такое, что и праведнику не простится, даже если бы он всего лишь вдохнул и выдохнул в такт. Потому что и невинным придется расплачиваться. Потому что есть предел всему. Потому что я знаю, кто такой Олс. Услышишь это имя – беги.
– Я устала, – прошептала она. – Устала убегать.
– До самой смерти придется бежать, – ответил он. – До самой смерти.
– Значит, оставить и уйти не получится, – как-то странно засмеялась она. – Укрыться и спрятаться – не получится. Зря все это. Не стоило. Ничего не будет.
– Значит, не судьба, – шевельнул он веткой угли, отчего искры взлетели в ночное небо. – Мне все равно. Надежда есть даже тогда, когда ее нет. В любом случае, я вытаскивал тебя из логова, думая о тебе, а не о себе. Как будет, так и будет.
– Ничего не будет, – упрямо повторила она. – Ни теперь, ни потом. Только ребенок останется. Чей он? Мои руки были связаны, лицо затянуто тканью, ноги разведены насильно. Кто это сделал со мной?
– Разве не Файп? – произнес он и осекся.
Она не ответила. Замерла, окаменела, глядя в костер, и, вывернувшись на руках Глика, Тис впервые увидел со стороны не силуэт, не губы, не глаза, не руки матери, а ее чеканный профиль. Впервые увидел именно тогда – ночью в степи, пусть и вспомнил об этом только теперь, укрывшись каменной пеленой в лекарской Хилы.
– Разве у Файпа ледяные руки? – спросила Мэтт.
– Сильные, но обычные, – медленно проговорил Глик.
– Не обжигающие? – спросила Мэтт. – Настолько холодные, что кожа слезает от их прикосновения, словно они раскалены. Сдирается загнутыми когтями, которые впиваются в нее? У Файпа есть костяные шипы в основании ладони, которые пронзают одежду и плоть между ребрами?
– Нет, – с трудом произнес Глик. – Но таких рук я не видел даже у Олса.
– Не Файп, – прошелестела Мэтт и посмотрела на Тиса черными глазами, в которых отражался огонь костра.
Руки Глика дрогнули. Руки, которыми он прижимал к себе Тиса, дрогнули.
– Ни у кого нет костяных шипов на ладонях, – с трудом произнес он. – Нет никого, у кого бы они были. Чей это ребенок, Мэтт?
– Это мой ребенок, – прошептала она. – Кем бы ни был его отец – это мой ребенок. И я не отдам его, какие бы замыслы ни вынашивали в Черном Круге по его поводу.
– Разве дети не сами выбирают, в какую сторону им идти? – спросил Глик. – Разве кровь предков не разворачивает нас по своей воле?
– Так сами или кровь предков? – прикусила губу Мэтт.
– Я не знаю, – прижал к себе Тиса Глик.
– Мне показалось… – Мэтт смотрела на огонь, но на миг Тису почудилось, что она вся обратилась в тысячу глаз, чтобы смотреть во все стороны и на Глика, и на своего сына у него на руках в том числе. – Мне показалось, что кровь предков развернула тебя и твоих близких в разные стороны.
– Но это был мой выбор, – прошептал Глик.
– У моего сына тоже будет выбор, – кивнула Мэтт. – И он примет его с чистым сердцем и светлой головой. Я не буду делать его выбор за него, но… не дам яду отравить его нутро.
– Я научу его управляться с молотом, – вздохнул Глик. – Ты не против?
– Ничего не будет… – сказала костру Мэтт. – Я не против, но ничего не будет у нас. Даже если бы я захотела. Все, что могло прорасти, выжжено дотла. Все, что у меня осталось, я отдам ребенку. Я постараюсь защитить его. И оградить его от мглы, которой он наполнен. А потом, когда он сможет сам сидеть в седле, я хочу вернуться туда. Не туда, откуда ты увел меня. Нет. Я хочу вернуться туда, где это произошло. Увидеть. Алаин сказала, что всех убили именно там. Я ничего не видела. Только слышала… страшное. Мне завязали глаза. Мы шли примерно половину дня. Шли на юг. Я хочу попасть туда.
– Это опасно, – поежился Глик. – Алаин могла оставить там кого-нибудь. Она никогда не прощает обид.
– Обид? – удивилась Мэтт.
– Промахов, поражений, ошибок, – перечислил Глик. – Она продолжает искать то, чего не нашла в доме твоего рода.
– Она пытала меня, – почти спокойно произнесла Мэтт. – Избивала нещадно. Всю дорогу… И запытала бы до смерти, если бы не Тис в моем чреве. Твой старший брат только гоготал, а средний крикнул ей, что если я выкину ребенка, то эти пытки ей самой покажутся легкой забавой. Видишь, как странно? Я жива благодаря своему сыну. Она, твои братья, твой отец – все должны умереть.
– И я? – скривил губы Глик.
– Скорее всего, – кивнула Мэтт. – И я тоже.

– Что с ним?
Возле его постели стояли Гантанас и Хила. Она раздраженно всплескивала руками, он теребил рукой скудную бороденку.
– Что с ним? – повторила Хила.
– То, что ты видишь, – вымолвил Гантанас. – Можно было бы предположить, что это неугомонная Гаота с подружками решила подшутить над хлебосольной Хилой, но камень слишком тяжел для подобных шуток. На крыше таких нет, а тянуть его снизу даже мне не под силу.
– Не морочь мне голову, Гантанас! – прошипела Хила. – Я знаю, что такое – каменная пелена. И даже могу предположить, кто из наших воспитанников или учеников, как ты говоришь, способен ее на себя накинуть. Почти никто, думаю. Но ты посмотри! Доски прогнулись! Кровать едва держится! Я скамейки под нее подсунула, и то не уверена. Этот валун весит как полдюжины Тисов, если не больше! Как такое возможно?
– Да, – хмыкнул Гантанас. – Как любит отметить наш наставник по чародейству Гран – нельзя отдать то, чего нельзя взять. Однако, всякое правило нуждается в уточнении.
– Это еще в каком? – уперла руки в бока Хила. – В том, что завтра этот Тис накинет на себя пелену размером со скалу и провалится сквозь пол на нижний ярус?
– Это уж вряд ли, – замотал головой Гантанас. – Но в одном я уверен – это не простой камень.
– Ясное дело, что не простой, – поклонилась Гантанасу Хила. – Это ж Тис – наш ученик и вроде бы как твой дальний родственник.
– Я не об этом, – провел рукой над Тисом Гантанас. – Способность накидывать на себя пелену сама по себе очень редка, хотя есть способности, которые встречаются еще реже. Но, лишь при должном упорстве и многолетних упражнениях некоторые из одаренных способны управлять такой пеленой. К примеру становиться не просто камнем, а вот таким валуном, который или связан с их прошлым, или был выбран по какой-то другой причине.
– А по мне так не слишком умно проявлять упорство, чтобы стать не просто камнем, а вот таким валуном, – покачала головой Хила. – Упорство может пригодиться и еще для чего-нибудь.
– А вот это мы, думаю, еще увидим, – задумался Гантанас. – Не пускай никого сюда, пока Тис остается под пеленой. Даже наставников.
– Я потому и положила его здесь, – проворчала Хила. – В самом дальнем зале. Но уж извини, оба камина топить не буду. Одного хватит.
– Пока он камень, ему все равно, – кивнул Гантанас.
– Откуда он? – спросила Хила.
– Не знаю, – нахмурился Гантанас. – Мать его – из-под Сиочаны. Может, слышала? Деревня Кин Клойч.
– Подожди, – Хила тоже сдвинула брови. – Но это же твои родные места?
– Были когда-то, – грустно кивнул Гантанас. – Деревня сожжена вместе с жителями. Уже давно. Никто не спасся. Кроме его матери, как оказалось. Впрочем, я и другие, вроде меня, ее покинули задолго до этого. Одна семья осталась. Прабабка Тиса решила, что их там никто не найдет. Они жили как обычные люди. Но у них был слишком большой дом.
– Как это произошло? – спросила Хила.
– Неизвестно, – пожал плечами Гантанас. – Свидетелей не осталось. Деревня выгорела полностью, такое случается с деревнями, особенно, когда дома стоят близко друг к другу, а Кин Клойч была еще и в ущелье, там всегда ветер. Искры могло хватить, правда, пламя было непростым. Кирпич плавился в нем. От погибших остался только пепел.
– Черный Круг? – спросила Хила.
– Скорее всего… – кивнул Гантанас. – Единственная зацепка – Сырая яма. Так называется овраг в предгорьях чуть южнее. Половина дня пути на подводе или пешком, пара часов верхом. Все близкие матери Тиса были найдены там.
– Убиты? – спросила Хила.
– Запытаны, – вздохнул Гантанас. – Запытаны насмерть. Закопаны в землю чуть глубже, чем по пояс, вокруг брошенного алтаря черной троицы и запытаны насмерть.
– Сиочанская казнь, – прикрыла рот ладонью Хила.
– Да, – согласился Гантанас. – Она самая. Почти одиннадцать лет назад. Но я знал, что матери Тиса среди погибших не было. Хотя опознать несчастных можно было лишь по одежде, выкопав их из земли. Восемнадцать человек. Бабка Танай, ее дочь, муж дочери, четверо детей дочери из пяти. И еще одиннадцать человек. У бабки Танай было пять внучек, и четверо из них успели выйти замуж и даже прибыли с семью правнуками отметить ее почтенный возраст в день ее рождения. И все погибли. В том числе дети. Похоже, убийцы ждали именно этого дня. Чтобы взять всех.
– Ты же не думаешь, что это как-то связано с Тисом? – прошептала Хила.
– Думаю, – твердо сказала Гантанас. – Во всяком случае он был зачат примерно в это время. Хотя у Танай была… фамильная драгоценность. Она могла заинтересовать Черный Круг. Думаю, что они ее не нашли. Иначе бы не стали и пытать. Убили бы сразу.

Им становилось все труднее скрываться. Последние два года, в которые Тис уже говорил и даже разбирал буквицы, они колесили по холмистому Снокису. Мэтт каким-то чудом выправила ярлыки, по которым она была престарелой сночкой, а Глик ее сыном – кузнецом. Тиса в ярлыках не было, поэтому обычно он сидел в большой ивовой корзине-ларе и смотрел вокруг через щели между прутьями. Если в пути попадали мытари или стража, он накидывал на себя пелену. Эта пелена была самой легкой – пелена тряпья. Единственное, что давалось Тису нелегко, это щекотка. Если бы тем же мытарям вздумалось бы поворошить старое тряпье в корзине, он мог не выдержать и сорваться в хохот, а значит и вывалиться из пелены, но снокские дозоры не слишком досаждали вниманием древней старухе и ее сыну, тем более, что последний всегда был готов развернуть походную кузницу и подковать лошадей или поправить еще какую мелочь. Только близ деревень не следовало останавливаться, местные кузнецы не любили пришлых, тем более, что уж больно хороши были поделки, которые Глик всегда был готов предъявить всякому, кого интересовал проезжий мастер. Пару раз им удавалось зацепиться в тех деревнях, где не было своего кузнеца, и Тис даже время от времени держал в руках маленький молот, но рано или поздно или у деревенского колодца, или у ближайшего ягодника Мэтт слышала разговоры о людях, которые ищут какого-то искусного кузнеца с молодой девкой, возвращалась к их недолгому пристанищу, и в тот же день, а чаще всего в ночь, тихая лошаденка утаскивала их нехитрый скарб в неизвестном для деревенских направлении. Тис сидел в своей корзине, и если это был день, смотрел через прутья на Мэтт и думал, отчего все встречные путники или попутчики, обращаясь к его матери, называют ее бабушкой? Она ведь набрасывала на себя совсем тонкую пелену, стоило чуть прищуриться, и он ясно видел, что нет никого прекраснее его матери, и что ей скорее пристало мчаться по этой дороге на белой лошади в белом платье, а не сидеть, согнувшись, на краю телеги, свесив ноги, обвитые синими венами, к поросшему сухим бурьяном проселку.
– Я вздрагиваю, когда вижу это, – сказал как-то Глик.
– Я сама вздрагиваю, – проскрипела старушечьим голосом Мэтт. – Но именно эти ноги и отпугивают от нас искателей. Радуйся своей молодости, я ведь могла и из тебя сделать старика.
– И как бы я зарабатывал? – качал головой Глик, который и в самом деле казался почти мальчишкой. – Но я разглядывал себя в зеркале в последнем трактире, я не таким бы в юности. Это какой-то другой человек.
– Ясно, что другой, – кивала Мэтт. – Ты черный, а в зеркале видел худого белокурого слайба. Только одно помни, если встретим кого посерьезней, чем эти ищейки, то сдует с нас эту пелену словно пенку с вскипевшего молока. А у нас даже оружия нет.
– Скоро будет, – обещал Глик. – Я почти закончил два меча. Конечно, они не так уж хороши, как могли бы быть, но зато Тис тоже постучал по ним молотком. Мне кажется, что он будет великим мастером.
– Лишь бы он был жив, – кривилось лицо Мэтт.
– Он слышит? – спрашивал Глэк. – Ты беспрерывно говоришь с ним. Даже тогда, когда я не слышу твоих слов. Мне кажется, ты говоришь с ним даже во сне. И все время что-то сплетаешь. Я не вижу пряжи, но твои пальцы шевелятся, как будто ты держишь в руках спицы. Что это?
– Ты тоже говоришь с ним, – скрипела Мэтт. – Учишь его, открываешь тайны, объясняешь каждый свой шаг. Зачем?
– Надеюсь, что это ему пригодится, – пожимал плечами Глик. – Мало ли куда забросит его судьба? Но он слишком мал, чтобы понимать меня. И уж тем более, чтобы запоминать.
– Он все запоминает, – поежилась Мэтт. – Иногда я сама пугаюсь, настолько плодородна почва, в которую я бросаю семена. Но он не сын врага, он мой сын. Поверь мне, я знаю, каково это. Я знаю, что это такое, чувствовать, что твое чрево породило чудовище.
– Откуда? – повернулся к Мэтт Глик.
– От своей матери, – ответила Мэтт.
– Ты говорила, что у нее было пять дочерей, ты младшая, – нахмурился Глик. – И кто из вас был чудовищем?
– Никто, – закрыла глаза Мэтт. – Она разговаривала с твоей матерью.
– Боже мой, – бросил поводья Глик. – Где она? Я всегда хотел найти ее. Она говорила обо мне? Скажи? Она говорила обо мне? Почему она бросила меня?
– Перестань, – обхватила сутулые плечи морщинистыми руками Мэтт. – Она спасала свою жизнь. И жизнь своих дочерей. Старшей и той, что родилась уже после побега. Да, у тебя не две сестры, а три. И она не считала тебя чудовищем. Очень сожалела, что ее младший ребенок остался с отцом. Она и сама едва спаслась. А потом, когда открылось, что с ней сделало семейство твоего отца, вас и след простыл! Тебя искали много лет, Глик. И вот, я почти повторила ее судьбу. Но не спрашивай меня, где она и что с нею. Я никогда не видела ее, да и этот разговор был подслушан мною в детстве. И все его участники убиты.
– Кого она считала чудовищем? – прошептал Глик.
– Того, кто был рожден не от твоего отца, – проскрипела Мэтт. – Хотя, по мне так они все стоят друг друга.
– Она ушла со старшей дочерью, – глухо проговорил Глик. – Словно растаяла в воздухе. Так, во всяком случае, говорила Алаин. Алаин ненавидит ее. Дейк тосковал по ней, но потом или забыл ее, или смирился. Файп был готов убить ее. А я ее совсем не помню. Не знаю, кто из нас чудовище.
– Тебе был год, когда она ушла, – пожала плечами Мэтт. – Или, если говорить точнее, когда ей помогли бежать. Я не все услышала, там что-то стряслось. Кажется… ее старшую хотели выдать замуж. Кстати, если бы ее выдали – возможно, я бы не понадобилась.
Они повернулись к корзине, в которой сидел Тис, одновременно, но не увидели его, хотя он и сидел, прижавшись лицом к прутьям. Он накинул пелену мгновенно, хотя и вспомнил этот разговор только теперь.
– Двадцать девять лет прошло, как я остался без матери, – прошептал Глик. – Ей было сорок шесть, хотя, говорят, она выглядела как девчонка.
– Сейчас ей семьдесят пять, – ответила Мэтт. – Если она, конечно, жива. Но поверь мне, она и сейчас выглядела бы куда как младше, чем на сорок лет. Она маола. Или ты не замечаешь этого по своим братьям? По Алаин? Хотя они словно засохшие ветви. Мне показалась, что старость подступает к Алаин.
– Ненависть, – ответил Глик. – Это не старость, это ненависть.
– Вряд ли она уменьшает срок, – негромко засмеялась Мэтт. – Я бы сказала и тебе, готовься к долгой жизни, но… она будет короткой. И у тебя, и у меня.
– Алаин и Дейк двойняшки, – пробормотал Глик. – Когда Мона ушла, им было по одиннадцать. Если чудовище одно, и это не я, тогда оно – Файп. Да, он отличается от всех нас даже внешне. Выше на голову. Но кто его отец?
– Тебе лучше знать, – ответила Мэтт. – Меня больше беспокоит, чтобы Алаин была жива, когда я до нее доберусь. Ты думаешь, тому мытарю можно верить?
– Который говорил о том, что речные жители с той стороны Бейнского леса лишились кузнеца? – переспросил Глик. – Думаю, что да. Он был пьян, но мне все равно пришлось развязать ему язык простеньким наговором. В любом случае, пока не доберемся до рыночного писаря, ничего не узнаем. Но если та кузница и в самом деле освободилась, это неплохое место, чтобы перезимовать. Одна беда – Бейнский лес рядом.
– Это не беда, – проскрипела Мэтт. – Может быть, это спасение. Одно неясно, почему в Снокисе продают ярлык кузнеца на Тэрской земле? Слишком похоже на ловушку.
– Все просто, – отмахнулся Глик. – Это отсроченная грамота. Таких ходит немало. Их скупают по дешевке и перепродают. Часть барыша за ярлык уйдет к наводчику, но лишь после того, как мы поселимся в той кузнице. То есть, у нас есть пара месяцев, чтобы отказаться от сделки, это время сумма будет хранится у местного ростовщика.
– Кажется, я начинаю понимать, – оскалила беззубый рот Мэтт. – За два месяца мы не успеем обернуться.
– Все будет в порядке, – поморщился Глик. – Я узнал еще кое-что. Отец ищет хорошего кузнеца. Грамоты об этом висят на каждой кузне. Понятно, что там не его имя, но я догадался.
– Тебя это огорчает? – удивилась Мэтт. – Или ты надеялся вернуться?
– Нет, – мотнул головой Глик. – Меня это удивляет. Местом найма названа Нечи. Непонятно, что он там забыл?
– Ты вытащил меня из-под Ринны, – сказала Мэтт. – Нечи на полторы тысячи лиг к юго-востоку. Из-за нашего побега твои родичи решили сменить логово?
– Мы были не в логове, – ответил Глик. – Из логова я бы тебя не вытащил. Не смог бы. И, признаюсь, думал, что у тебя есть где укрыться.
– Есть, – прошептала Мэтт. – Но я не пойду туда, пока не буду уверена, что Тис сильнее любого яда в его крови.
– Сколько тебе еще нужно для этой уверенности? – спросил Глик.
– Еще лет пять, – твердо сказала Мэтт. – Тису нужно еще лет пять. Даже если меня не будет рядом с ним.

Городок назывался Коркра. Это снокское слово, которое обозначало, как сказала Мэтт, цвет черепичных крыш городка, Тис не смог выговорить, как ни старался, но заинтересовали его не крыши, которые с вершины холма казались то ли красными, то ли сине-коричневыми. Его заинтересовала широкая река, что раскидывалась за городом. Она лежала меж низменных, по-осеннему разноцветных берегов словно живая стальная лента. Казалось, пошевели чуть-чуть огромными мехами, и нальется она малиновым цветом, засверкает белым и красным, но нет таких мехов, да и огня под ней нет.
– Курса, – повернулся в сторону корзины Глик. – Здесь она еще не в полную ширину, но все равно велика. Тот берег едва виден. Самая большая река Арданы. А справа – Дара. Здесь она впадает в Курсу. А начинается Дара в самом Сиуине!
– Мне плохо видно! – прошептал Тис, который всю свою недолгую жизнь учился быть неприметным, неслышным и невидимым.
– Подожди, – похлопал ладонью по крышке корзины Глик. – Городок Коркра не самый большой, но на нем есть рыночная площадь, она возле реки, и пока я буду улаживать наши дела, ты сможешь прогуляться с мамой. Только не называй ее мамой, а называй бабушкой.
– Лучше никак меня не называть, – проскрипела Мэтт.
– Я вижу тебя такой, какая ты есть, – подал голос Тис.
– И это не очень хорошо, – покачала головой Мэтт. – Будем надеяться, что в этом маленьком городке нам ничто не грозит.
– Говорят, что здесь очень интересное представление устраивается на рынке, – подал голос Глик. – Якобы маленькая девочка показывает всякие чудеса. Может вызывать дождь и даже молнию!
– Ее родители рискуют… – пожала плечами Мэтт. – Если учетчики Снокиса сочтут это баловством – одно дело. А если серьезным колдовством, можно и в темнице оказаться.
– Баловство, – махнул рукой Глик. – Только над собой и в шаге вокруг себя. Конечно баловство. Она здесь уже чуть ли не месяц. В окрестных деревнях об этом только говорят. Будь это не баловство, давно бы уже сидела в темнице. Не она, так ее родители. Значит так, я остановлю повозку в лошадиных рядах, договорюсь, чтобы присмотрели за ней, и отправлюсь к учетчику. Все разузнаю. Если дело выгорит, сразу же продам лошадь и буду договариваться насчет места на подходящей ладье. В Тэре, конечно, с этим проще, но не хотелось бы там показываться. А вы пока прогуляетесь по рынку. Надо мальчишке хоть ноги размять.
– Мне это тоже не помешает, – с непонятной тревогой произнесла Мэтт.

Они не только успели к началу представления, но еще и смогли привести себя в порядок, и даже увидеть много интересного. Тис во всяком случае облегчился у крашеного охрой портового забора, размял ноги, умылся, встав на прибрежные валуны, подивился на скопище речных судов и даже съел на удивление вкусный снокский пирожок с требухой. После этого он прошелся вместе с Мэтт вдоль конских рядов, всякий раз спрашивая разрешения прикоснуться к теплым лошадиным ноздрям и отламывая от дешевой снокской лепешки по кусочку, чтобы отправить его в лошадиные губы, хотя иногда ему для этого приходилось вставать на носки и тянуться изо всех сил.
– Посолить надо лепешку, – смеялась светловолосая стройная лошадница, лицо которой Тису теперь, когда он пробивался к собственным воспоминаниям из-под пелены, казалось странно знакомым. – Соленое-то они еще жадней будут выхватывать. Не бойся, малыш, пальцы они не откусят.
– Я им откушу! – шутливо скрипела в ответ Мэтт и трясла морщинистым кулачком, вызывая смех и у продавцов, и у покупателей.
Представление должно было начаться сразу за лошадиными рядами. Народ уже толпился у небольшого помоста, разглядеть за спинами зевак ничего было нельзя, но Тису подмигнул пузатый снок, который торговал тут же бочками, и с согласия Мэтт водрузил малыша на одну из них. До помоста оказалось рукой подать. На деревянном возвышении десять на десять шагов стояла светловолосая девчонка лет восьми и смущенно улыбалась. За ее спиной переминался с ноги на ногу высокий худой мужчина той же масти и торжественно обещал, что сейчас его дочь явит чудеса погоды, употребляя свои способности только для развлечения уважаемых горожан и малого заработка, дабы прокормиться и приодеться бедным артистам. Бондарь-снок тут же крякнул, и прошептал на ухо почтенной старушке (так он назвал Мэтт), что, судя по всему ни с едой, ни с одеждой у бедных артистов как-то пока не складывается, хотя упражняются они здесь уже месяц, но дождь и туман девчушка и в самом деле вызывает настоящий, пусть только над собственной головой. Бондарь начал что-то рассказывать о прошлых представлениях, но Тис его уже не слушал. Он почувствовал, что эта светловолосая девчонка и в самом деле что-то может еще до того, как она сотворила хоть что-то. Он встретился с нею взглядом, расплылся в улыбке и едва удержался, чтобы не крикнуть, что он тоже кое-что умеет, к примеру, притвориться камнем или узлом тряпья, а мама обещала, что научит его и другим премудростям, но девчонка погрозила ему пальцем, вздохнула и начала представление. Она соединила ладони, зажмурилась, а потом начала их разводить на манер медлительного рыбака, который смакует собственное хвастовство размером выловленной рыбы. Но с каждой секундой этого плавного движения над головой девчонки, всего лишь в локте над ее светлыми локонами подрастало и темнело маленькое облачко, и к тому времени, когда юная чародейка раскинула руки в стороны, оно уже напоминало клубящийся клок грозовой тучи, и именно из него по хлопку ладоней отца колдуньи на нее и полился легкий дождь.
– Боже мой, – прошептала Мэтт. – Я думала, мало кто умеет это… Это же не морок, а настоящий дождь!
– Точно-точно, – расплылся в улыбке бондарь. – Доски сырые после каждого представления. Как бы ни простудилось дитятко. Не жалеет ее папаша, а мамаши у нее вроде бы и вовсе нет. Смотри-ка, а монетки-то летят в отцовскую шапку, летят!
– Уходим, – раздался за спиной Тиса испуганный шепот Глика. – Уходим. Нэмхэйд здесь! Черный Кр…
– Поздно, – выдохнула Мэтт. – Тис – не шевелись. Глик – присядь, чтобы тебя видно не было. Бондарь – спи.
Тис покосился на окаменевшего, застывшего с открытым ртом снока, удивился незаметности ворожбы, тонко сплела ее мать, так, чтобы не возвысить магическое плетение над талантом юной изготовительницы дождя, и тут же понял, что вовсе незаметного плетения не получилось. На помост за спиной маленькой волшебницы поднимался худой человек. Он был одет в балахон Храма Присутствия, на груди его отсвечивал красным диск, по ступеням и по доскам помоста постукивал черный монашеский посох, который, судя по медной окантовке и медному же навершию, свидетельствовал о высоком ранге священника, но возраст его был не слишком велик. Во всяком случае ни в коротких волосах, ни в щетине на скулах не было видно даже и намека на седину.
– Что здесь… – начал было говорить сухим и резким голосом священник, как вдруг замолчал и уставился на Тиса, и тот, чувствуя, что холод пронизывает его до костей, вдруг понял, что еще до этого взгляда он уже накинул на себя пелену тряпья, и ничего этот самый Нэмхэйд, даже если это и в самом деле был он, не может разглядеть на высокой бочке кроме узла из ветхой ткани, в котором можно найти что угодно, но уж конечно не маленького мальчика, которому полгода назад всего лишь исполнилось пять.
– Сейчас… – странным голосом, как будто сейчас, сию минуту ему было нужно разорвать тягостное сновидение, пробормотал священник, и приложил пальцы к вискам.
Он словно забыл о том, зачем поднялся на помост. Отчего-то его внимание привлекла не маленькая кудесница, а бедолага бондарь с открытым ртом в толпе, древняя старуха рядом с бочкой у его плеча и узел тряпья, на который она положила руку. Неужели настоящая лесная ведьма на окраине Коркры, возле которой и лесов-то уже не осталось? Или тайный враг под наведенной личиной? И что за ворожба прилетела с той стороны, уж никак не меньшая, чем та, которую являла с помоста маленькая светловолосая красавица. И что задумала сама циркачка?
Девчонка, которая стояла к нему спиной, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от того, во что обратился Тис, сплела пальцы. И площадь начала окутываться туманом.
Раздались испуганные или удивленные крики, наверное, представление, на которое собирались зеваки, еще не разворачивалось в эту сторону, но туман становился все гуще и в секунды обволок на сотню шагов во все стороны едва ли не большую часть толпы. Лишь головы испуганных зрителей продолжали торчать из него, да и те мгла захлестывала уже под скулы. Толпа еще не начала расступаться, но как будто отпрянула от помоста.
– Ты что творишь, дочка? – удивился ее отец. – Зачем это?
– Зачем это? – хмыкнул незнакомец, уже не пытаясь различить во мгле странный узел с тряпьем. – Ты слышала вопрос, кудесница? Зачем ты наколдовываешь туман? Хочешь укутать им кого-то? Или думаешь, что тебе удастся убраться незаметно с этой площади?
– Кто ты? – надвинулся на священника отец девчонки. – У меня есть разрешение бургомистра Коркры на увеселение торговцев и покупателей на этом помосте! Вот ярлык! Сбор оплачен! Чего тебе нужно?
– Твоя дочь, бедняга, – покачал головой незнакомец. – Твоя дочь. Негоже такому драгоценному камню валяться в грязи. Я ее забираю.
– Я дочерьми не торгую! – возмутился отец девчонки.
– Не дочерьми, а одной дочерью, – ответил незнакомец. – Да и не собираюсь я ее у тебя покупать. Она сама пойдет со мной. Дай руку, девочка. Мы уходим.
– Стража! – заорал отец девчонки, прикрывая ее собой. – Я не собираюсь отдавать свою дочь кому бы то ни было, пусть даже у него на груди висит красный диск тэрского храма!
– А если диск будет черным? – спросил незнакомец и ударил о помост посохом. – А если стража тебе не поможет? Что ты сделаешь?
Он говорил медленно, сопровождая каждую фразу ударом посоха, и Тис, даже находясь под пеленой, чувствовал, как тяжелеет его тело, как ужас проникает в него и заставляет шевелиться волосы на его голове. Диск на груди незнакомца и в самом деле стал черным. Гул и ропот в толпе прекратился, но что происходит с людьми, Тис не видел, туман был слишком плотным. Но он чувствовал, что и его названный отец точно так же окаменел у него за спиной, но все же борется и готов схватить Тиса и бежать прочь, и не давала этого сделать ему только мать, которая вторую руку положила на плечо Глика, заставив того замереть.
– Зачем тебе такая обуза? – спросил незнакомец у отца девчонки, продолжая ударять посохом по помосту. – Или ты кормишься за ее счет? Хочешь, я дам тебе десять золотых за нее?
– Нет, – поднял руки, чтобы остановить незнакомца, отец девчонки, но священник вдруг резко поднял посох и ударил его навершием под подбородок собеседника. Странное оружие с ужасным сырым звуком вошло в плоть бедняги, разом лишив его и звука, и дыхания, обратив в кровавое месиво все, что было у него в голове.
– Вот так и становятся сиротой, – выдернул из головы бедняги окровавленный посох незнакомец, обрушив бездыханное тело на помост, и наклонился над дитем. – Даже магия не понадобилась. Смешно.
Она так и не повернулась, чтобы увидеть этого чужака или посмотреть, что стало с ее отцом. Она лишь побледнела, почти сравнявшись цветом с молоком, которое приносила Тису мать, разжившись лакомством у пастухов-перегонщиков, расплела ладони и хлопнула в ладоши.
И в ту же самую секунду произошло то, чего Тис не должен был забыть, но почему-то вспомнил только теперь. Из прозрачного воздуха над головой девчонки одновременно с жутким грохотом протянулась ветвистая молния и ударила незнакомца. Запахло паленым и странной свежестью, и пусть ни звука не раздалось со стороны окаменевших зевак, но послышался стук копыт, возле помоста появилась всадница, сверкнул клинок, и посох в руках скрученного от удара молнии незнакомца разделился на две части.
– Иди сюда, девочка, – услышал сдавленный голос Тис и успел разглядеть, что девчонку подхватила с помоста та самая светловолосая торговка с лошадиных рядов.
«Где же я ее видел? – снова подумал Тис. – Ее и эту девчонку», но в следующее мгновение он уже обнимал за шею Глика, который бежал прочь с этого рынка, и Мэтт, забыв о том, что она в облике древней старухи, прытью неслась за ним.
– Ну вот, – отдышался Глик уже на берегу перед крутобокой ладьей. – С угольщиками идем до Амхайна, а там посмотрим. Лошадь и телегу я продал, ярлыки выправил, вещи наши уже погружены. Быстро на борт, пока стража не подняла тревогу. Не хотел бы я вновь оказаться на таком представлении.
– Ты думаешь, что этот Нэмхэйд выжил после удара молнии? – удивилась Мэтт.
– Это помощник главы Черного Круга, – процедил сквозь зубы Глик. – Я бы не был уверен, что он мертв, даже увидев его отсеченную голову. Он может выйти и из пламени.
– Зачем ему была нужна эта девчонка? – спросила Мэтт.
– Разве я не говорил? – удивился Глик. – Уже несколько лет они собирают всех, в ком содержится хоть какая-то сила. В первую очередь детей. Собирают и учат их… грязным вещам. Ты не думала, что и Тис им был нужен для этого?
– Думаю, что Тис им был бы нужен для другого, – прошептала Мэтт, поднимаясь вслед за Гликом и Тисом на корабль. – А девчонка-то молодец, не стала смотреть в глаза колдуну!

Глава девятнадцатая. Игра

Гаота, Дина и Йора купались в лучах славы недолго, потому что Брайдем, который разрешил девчонкам похвастаться сделанными ими открытиями, после ближайшего же занятия попросил их задержаться и предложил поумерить пыл.
– Придержите коней, – кисло изрек он, потирая давно уже вылеченное колено. – Не тех, что в конюшне у Капаллы, а тех, что вам покоя не дают. Не нужно было с жаром рассказывать, как Тис подсказал вам, что камины в хозяйстве Хилы подвывают с разным тоном, и это помогло вам найти тайный ход по гребню скал. И то, что скрытый ход от Тайных ворот к сторожевой башне открывается наклоном чашки для факела, тоже говорить не следовало.
– Но ведь это правда? – удивилась Дина.
– Правда, – согласился Брайдем, – только мне вот эта правда не очень пока нужна. Ну ладно насчет каминов у Хилы, она просто прикрыла тот зал, где лежал Тис, до лучших времен, и никаких забот. Уже скоро все вы пройдете по тому ходу, пока же он будет недоступен, хорошо хоть вы не догадались пройти по нему подальше, там так можно свалиться, что и оживлять будет нечего. А вот запереть Тайные ворота я не успел, мало того, что устроили там проходной двор, так еще и чашку ту отломили. Теперь Габу повозиться придется, чтобы все это дело восстановить.
– И что же? – не поняла Йора. – Даже и рассказывать нельзя? Все равно же все заперто. Да и ход этот, что до сторожевой башни, он все равно ненужный. Зачем лезть под землю, если можно и так дойти?
– Вот поэтому я и попросил вас остаться, – кивнул Брайдем. – И дело не в том, что хлопоты меня беспокоят, хотя только за вчерашний день чего только не было. Бич, Гайр и Мил едва не заблудились в лабиринте, хотя взяли с собой моток веревки, а Брок так вообще в камине застрял! И ладно бы там, где хотя бы предположить какой-то ход можно было, а в той комнате, где он с Фличем живет, какой может быть тайный ход?
– Никакого, – вздохнула Гаота. – Но если дело не в том, тогда в чем?
– В тайне, – коротко сказал Брайдем. – И в опасности.
– В тайне? – вытаращила глаза Дина. – Есть еще какая-то тайна?
– И в чем опасность? – надула губы Йора.
– Тайн полно, – поморщился Брайдем. – Одна тайна четырех пределов чего стоит. И об этом тоже было уже говорено. Дело в том, что разгадки разгадывать нужно, важно и полезно, но только надо еще хорошо подумать, стоит ли разгаданным хвалиться?
– А зачем же тогда их разгадывать, если и похвалиться нельзя? – удивилась Дина. – Зачем тогда вообще жить?
– Даже так? – оторопел Брайдем. – Ты живешь, чтобы похвалиться перед кем-нибудь чем-нибудь?
– Ну, не только, – пожала плечами Дина.
– Ох, – схватился за голову Брайдем. – Ну, об этом мы как-нибудь еще поговорим, а пока слушайте и запоминайте. Тайные ходы, даже если вы их найдете, должны оставаться тайными. По простой причине. Мы в крепости не просто так. И четыре предела на ее входе – тоже не просто так, откуда бы они ни взялись. Знаете, сколько мерзости они остановили на входе в крепость? За тысячи лет немало было охотников добраться до здешних богатств. Не о золоте и камнях драгоценных речь, их здесь, считай, и вовсе не было. Богатства – это память, книги, оружие. Вот все эти стены! Между прочим, каждый из вас оказался здесь опять же не случайно, а мог оказаться совсем в другом месте. Так ведь Гаота?
Она ничего не сказала, лишь кивнула и стиснула зубы, чтобы не раскиснуть.
– Не думайте, что те, кто хотел бы заполучить вас, отказался от этой мысли, – продолжил Брайдем. – И не думайте, что за этой крепостью не следят злые глаза. Или вы не видели среди зимы пару очень неприятных личностей на той стороне пропасти?
– Видели, – кивнула Дина. – Но как они до нас доберутся?
– Могут добраться, – вздохнул Брайдем. – И тайные ходы можно искать не только с этой стороны, и мы не всю жизнь будем сидеть за этими стенами. Уже этим летом многие из вас покинут их, чтобы проверить, чему вы успели научиться. Ненадолго, впрочем. И этот тайный ход, весть о котором вы по моей глупости разнесли уже по всему Приюту, нам в этом должен помочь. К счастью, по нему из крепости можно только выйти, вернуться будет сложно. Возвращаться вам придется через четыре предела.
– А куда мы пойдем? – загорелась Дина.
– Всему свое время! – поднял руки Брайдем. – Узнаете. Поймите, уже сейчас по всей Ардане наши друзья ищут одаренных детей, которым угрожает опасность. Помогают им скрыться или готовят перебираться сюда. Этот приют надолго. И мы будем защищать его, даже если вовсе исчезнут четыре предела!
– Восемью воинами? – усомнилась Йора.
– Каждый из нас воин, – покачал головой Брайдем. – И каждый из вас будет воином. Эта крепость – наш дом. Почему бы ее не защитить? Запомните, у нас очень много работы и очень много… того, о чем мы должны позаботиться. Но если вам удастся еще что-нибудь найти, найденное должно остаться скрытым для всех, кроме вас, меня ну и Гантанаса.
– А как же Юайс? – с огорчением прошептала Гаота, отчего Дина и Йора прыснули. – Ему тоже ничего нельзя говорить?
– Ему я сам скажу, – буркнул Брайдем. – И всем, кому надо, я тоже сам скажу. Имейте в виду, что если бы я не был смотрителем Приюта, а подвизался где-нибудь, не дай бог, в Черном Круге или даже в Очаге, о чем вам знать пока что рановато, я бы все сделал для того, чтобы здесь – в Приюте Окаянных у меня была пара, а лучше не одна пара ушей и глаз.
– Это как? – с ужасом схватилась за уши Дина, и тут же закрыла ладонями глаза.
– Вместе с головой и остальными причиндалами, – успокоил ее Брайдем.
– Это вы про лазутчиков сейчас говорите? – загорелась Йора.
– Спокойно! – с раздражением хлопнул себя по колену Брайдем. – Будь я проклят! Забудьте про лазутчиков! Если вы еще лазутчиков начнете искать, я точно запрещу вам поиски тайных ходов!
– А что вы говорили про опасность? – напомнила Гаота.
– Не говорил, а повторил и еще раз повторю! – повысил голос Брайдем. – Об опасности вы забывать не должны. И не только о том, что от времени своды тайных ходов могут обветшать и рухнуть вам на головы. И не только о том, что вольно или невольно вы можете нарушить защиту Приюта. Вы можете еще и попасть в ловушки, устроенные защитниками этой крепости сотни лет назад или же наткнуться в этих тайных ходах на врагов, которые пытаются пробраться в нашу крепость!
– Отлично! – принялась шарить рукой по поясу, на котором опять не оказалось меча, Дина. – И мы сразимся с ними!
– Только не это! – замахал руками и поднялся на ноги Брайдем. – Но если что-то подобное случится, я разрешаю не просто бежать прочь из того хода, а что было силы орать и визжать!
– Интересная мысль, – задумалась Йора. – Пожалуй, нам стоит поупражняться.

Упражняться они не стали, более того, девчонкам пришлось надолго отложить поиски других тайных ходов, потому как неожиданно оказалось, что в конце первого года обучения им предстоят серьезные испытания, как сказал тот же Юайс, с опасностью если не для жизни, то для здоровья, правда, может быть, лишь для душевного. В любом случае все их наставники, словно сговорившись, принялись нагружать воспитанников разными сведениями и наставлениями, словно от успешной сдачи испытаний их подопечными зависело благополучие их учителей. Даже Пайсина резко увеличила нагрузки на учеников, добавив в их занятия трудные упражнения с лазанием по канату и по толстой и не слишком толстой веревке. Отчего-то каждый наставник считал, что его предмет самый важный, и даже Ориант требовал, чтобы его воспитанники безошибочно угадывали вид и пользу или опасность всякого растения, всего лишь посмотрев на его засушенный лист. Чего уж говорить о Бейде, Гантанасе или тех же Роуте и Деоре. Весна уже властвовала вовсю, а первому потоку воспитанников Приюта Окаянных некогда было даже посмотреть на весеннее небо и погреться на солнце. Так или иначе, но когда уже и Медвежье урочище за Козлиной пропастью стало из белого рыжим от прошлогодней травы, и несколько небольших весенних лавин сошло с горного склона с обратной стороны Приюта Окаянных, завалив грязным снегом и льдом Сторожевую башню, девчонки все еще не могли возобновить свое следствие.
– Интересно, – ворчала Дина, морщась от боли в натертых до мозолей ладонях и разворачивая костяшками пальцев пергамент по основам устного колдовства на одном из столов читального зала, который, к удивлению книжника Скриба, стал частично наполняться по вечерам, – платят ли нашим наставникам вообще жалование? Или они работают за еду и за кров? Здесь же нет никакого рынка или лавки. Зачем им деньги?
– Ну, ты скажешь тоже, – мотала головой Йора, разбирая староарданские буквицы, – может, у них семьи? Или престарелые родители? Или еще что? Да и не навсегда же они здесь. Нет, бесплатно никто работать не будет.
– А я бы могла, – зевнула Дина. – Преподавала бы здесь какой-нибудь предмет, к примеру, то же устное колдовство, когда сама его освою, конечно, ела бы стряпню от Хилы, получила бы жилье в доме наставников. Чем не жизнь?
– А дети? – сдвинула брови Йора. – А муж?
– Какой еще муж? – напряглась Дина.
– Какой-нибудь, – пожала плечами Йора. – У всех девушек бывают мужья. Или почти у всех.
– Да я не про это! – скорчила кислую гримасу Дина. – Я про «помечтать». Неужели тебе никогда не хочется просто закрыть глаза и помечтать, что будет, если… Ну, если все будет хорошо?
– Хочется, – вздохнула Йора. – Но мне обычно хочется помечтать, что будет, если вдруг все будет плохо, а я сильнее и мудрее всех, поэтому прихожу ко всем на помощь и все становится хорошо. Гаота, ты что головой крутишь? Или выучила все уже?
– Было бы чего учить, – прошептала Гаота, продолжая окидывать взглядом читальный зал. – Десять самых простых общих форм устных заклинаний и пять основных правил их наполнения. Вот когда мы дойдем до всех мыслеформ, тогда придется попотеть. Их же вроде тысячи? И все равно они действовать не будут, пока мы силу не начнем изучать.
– Мысле… мыслеформы? – насторожилась Дина. – Это еще что такое?
– Это я и сама пока еще не знаю, – призналась Гаота, – а Скриб не дает свитки по этому разделу колдовства, говорит – рано еще. Сначала сила, потом все сложности.
– Ну, кое у кого получается колдовать и без знания правил обращений с силой, – заметила Йора. – И без знания заклинаний. Вот хотя бы у Сионы.
– Да и у Гаоты, – хмыкнула Дина. – Эй! Подруга! Забыла что ли о своих умениях? Ты чего вертишься-то?
– Это вы забыли, – проворчала Гаота. – Что сказал Брайдем?
– Когда? – не поняла Дина. – На прошлом занятии?
– Раньше, – буркнула Гаота. – Больше двух недель назад. Забыли?
– Ну, он говорил, чтобы мы были осторожны и не забывали об опасностях, – наморщила лоб Йора. – И мы не забываем, но у нас же совсем нет времени на поиски этих тайных ходов, мы же вроде сами отложили это дело на лето?
– Я не об этом, – замотала головой Гаота.
– Про лазутчиков! – догадалась Дина.
– Именно! – кивнула Гаота. – Я об этом уже две недели думаю. Тем более, что только благодаря случайности попала сюда. На меня наткнулся дозор черных егерей и отбил меня у имни, которые…
– … убили твоих родителей, – прошептала Йора.
– Да, – сглотнула Гаота. – И двух моих сестер. И один из этих егерей как раз и был Юайс. Впрочем, я рассказывала. А теперь представьте, что кто-то достаточно силен, чтобы колдовать за многие лиги и наводить на след имни, которые подчиняются ему. И все для того, чтобы выкрасть меня. А я не Сиона, я с погодой не управляюсь. Пока что все, что я могу, это лечить людей да расплетать чужое колдовство, видеть его. Ясно, что это значит?
– Не-а! – замотала головой Дина.
– Ясно, – угрюмо кивнула Йора. – Тут каждый представляет интерес для этих…
– Колдунов из Черного Круга или из этого… – скорчила гримасу Гаота.
– Из какого-то Очага! – вспомнила Дина. – И у них здесь может быть одна или не одна пара ушей и глаз с головой и прочими причиндалами между ними! И что?
– Мы должны их найти! – свистящим шепотом прошептала Гаота.
– И как ты это себе представляешь? – заинтересовалась Йора.
– А чего тут представлять? – хмыкнула Дина. – Мы же уже считали. В Приюте – шестнадцать воспитанников и восемь наставников.
– И восемь стражников, – нахмурилась Йора.
– И восемь работников, – продолжила Дина. – Сколько всего получается?
– Сорок, – посчитала Йора. – С Тидом – сорок один. Нужно отбросить тех, кто точно не лазутчик. А за остальными наблюдать.
– Надо придумать какую-то ловушку! – закатила глаза Дина.
– Во-первых, надо отбросить самих себя, – твердо сказала Гаота. – Мы ведь не лазутчики?
– Вроде бы нет, – почесала затылок Дина. – А вдруг мы просто этого еще не знаем?
– Да, – кивнула Йора. – Только так можно объяснить, что так или иначе все мы преодолели четыре предела.
– Однако тебе, Гаота, трудней других пришлось! – ойкнула Дина. – Может, это ты лазутчик? Поэтому Стебли не пропускали тебя через четыре предела?
– Нет, – отмахнулась Гаота, – я точно не лазутчик. Просто я была как сама не своя. Отравилась, наверное, когда в Нечи исцеляла того колдуна. Я рассказывала, того, который навел имни на наш след. И все это выгорало во мне на четырех пределах. Если мы себе не будем верить, тогда и браться за это не стоит. Так ведь?
– И с чего же мы начнем? – прошептала Дина, тоже начиная озираться.
– Составим список, – твердо сказала Йора. – И подумаем над каждой строчкой в этом списке!

Список они составили тем же вечером, но серьезно разобрать его смогли лишь в ближайший свободный день, и сделали это опять же уже в пустом читальном зале, где им с трудом удалось развеять подозрения Скриба, что они не наполняют каракулями древние книги, а что-то пишут на листке серой бумаги, принесенном с собой.
– Наши сейчас играют в четыре корзины в среднем зале, – вздохнула Дина, но послушно склонилась над составленным твердой рукой Йоры списком. – И что у нас получается?
– Ну, – окинула подруг хитрым взглядом Йора, – сначала мы решили исключить тех, кто точно не лазутчик.
– Я и вы, – твердо сказала Гаота.
– Вот, – показала Йора, – уже вычеркнула. Предлагаю еще вычеркнуть Гантанаса и Брайдема.
– Это еще почему? – нахмурилась Дина.
– Потому что у Брайдема была зараза в ноге и сердце, – объяснила Гаота. – Зараза от врага. Разве враг будет травить собственного лазутчика?
– Тогда надо и Пайсину исключать, – подняла брови Йора. – Ты же тоже какую-то заразу из нее вытащила? А Гантанаса почему?
– Потому что, – пробурчала Гаота. – Если Гантанас лазутчик, тогда и вовсе жить незачем.
– Это да, – вздохнула Дина. – Хоть что-то должно быть настоящим несмотря ни на что. Пусть это будет Гантанас. Потому что если он лазутчик, то все рушится. И тогда неважно, кто лазутчик.
– Точно так, – надула губы Йора. – И тогда нам точно надо будет найти еще один тайный ход, чтобы убежать из крепости.
– Было бы еще куда убегать, – прошептала Гаота. – Решили. Гантанаса, Брайдема и Пайсину вычеркиваем. Юайса тоже.
– Это потому что ты в него влюблена? – хитро улыбнулась Дина.
– Дура, что ли? – сдвинула брови Гаота. – И ничего я в него не влюблена. Я вообще еще ребенок. Просто он меня спас!
– И что? – не поняла Йора. – И благодаря тебе пробрался в Приют Окаянных.
– Не слишком ли дорогой ценой? – скривилась Гаота. – Знаешь, сколько они имни перебили? А ведь среди них были и класти, те, которые не теряли рассудка, обращаясь в зверей. Помнишь, Деора рассказывала? Это великая редкость.
– Хорошо, – поморщилась Дина. – Юайса тоже вычеркиваем. Мне, кстати, тоже кажется, что он не лазутчик. Кто еще остался?
– Роут, Деора, Гран и Бейд, – перечислила Йора. – Да, и старик Тид, хотя он и не наставник.
– Это неважно, – замотала головой Гаота. – Работники Приюта тоже не наставники, но занятия все же кое какие ведут. Будем рассматривать всех!
– Бейд лазутчик! – с ненавистью прошипела Дина.
– Почему? – не поняла Гаота.
– Во-первых, он самый нудный и вредный, – начала загибать пальцы Дина. – Во-вторых, он не может пройти четыре предела и всякий раз напивается так, что его заносят пьяным в Приют. В-третьих… А что в третьих?
– Он просто противный, – добавила Гаота. – Очень похож на лазутчика. К тому же, я слышала, что его направил к нам Священный престол. То есть, его навязали Гантанасу!
– Но Брайдем знает его много лет! – воскликнула Йора.
– А ты думаешь, что Брайдем не может ошибаться? – прищурилась Гаота, и все трое тут же прыснули.
– Ты тоже подумала про кота? – показала пальцем на Дину Йора.
– А ты? – схватилась за живот Дина.
– И я, – кивнула Гаота, с трудом сдерживая улыбку. – Главное, что наш Брайдик не лазутчик. Хотя, из него бы вышел просто отличный лазутчик!
– Гран точно не лазутчик! – сказала Йора.
– Почему? – подскочила Дина. – Он же тоже зануда!
– Он добрый, – задумалась Гаота. – Никогда ни на кого не кричит. Никогда не ругается. Терпеливо все объясняет. Никогда не спешит.
– Ага, – скривилась Дина. – Отличная маскировка для лазутчика. К тому же он колдун!
– И что? – не поняла Гаота. – В той или иной степени все наставники колдуны. Ну, может быть, кроме Пайсины и Брайдема. Да и то…
– Он любит Капаллу, – вдруг сказала Йора.
– И что? – прошептала Дина. – Если он влюбился в кого-то, он не может быть лазутчиком? Или лазутчики не люди?
– Я думаю, что лазутчику не до любви, – твердо сказала Йора. – Он должен думать о том, чтобы его не раскусили, а не о любви.
– Наверное, – нерешительно заметила Гаота. – А Роут с Деорой?
– Роут точно класти, – сказала Йора. – Иначе бы он не перекидывался в волка в учебном классе. Кстати, всегда хотела спросить, может ли он говорить волчьей пастью?
– Чего же ты тогда не спросила у него ничего? – прищурилась Гаота. – Я слышала, вылетела из класса как стрела.
– Да все повылетали! – покраснела Йора.
– Деора тоже, наверное, класти, – задумалась Дина. – Но никто не знает точно. Давайте оставим их в подозрительных?
– Значит, думаем, что лазутчиком может быть Бейд, а Деору и Роута просто подозреваем? – переспросила Йора, окуная перо в плошку с чернилами.
– Нет! – прошипела Дина. – Мы всех подозреваем. Просто Деору и Роута подозреваем больше других. А Бейда еще больше!
– Хорошо, – согласилась Йора. – Бейда я подчеркну. И всеми, кого я подчеркну, займемся в первую очередь
Они просидели в читальном зале больше часа, почти до самого обеда и постепенно определились с теми, на кого следует обратить особое внимание. Список становился все короче. Из охранников в него попал только старый воин Айран, который обычно стоял на посту на крыше и всякий раз раздражался, если хоть кто-то из троицы пытался выбраться на верхний ярус, но его скорее включили туда как подозреваемого, потому как Дина, которая оказалась в Приюте чуть раньше других, заявила, что слышала разговор Брайдема и Гантанаса, в котором последний уверял смотрителя, что ручается за каждого охранника, все они проверены в службе по охране Фоскада, мол, были там лучшими. А Домхан и Крайса, которые у них за старших, надежнее кого угодно, и они в свою очередь поручились за всех сами. Что такое Фоскад, девчонки не знали, но решили на первое время довериться Гантанасу. Обсуждая работников Приюта, девчонки едва не перешли на крик. Особенно много криков было по поводу Габа. Йора кричала, что некогда ему лазутничать, он день и ночь стучит молотком по железкам в своей кузнице, на что Дина пыталась перекричать Йору, говоря, что странновато, чего это Габ никого не пускает в свою кузницу? Может, там его молотки стучат сами собой по колдовству, а он как раз занимается самым настоящим лазутничеством. Никаких вопросов не вызвала семейка Орианта и Хилы. Ориант вовсе не был похож на лазутчика, потому что казался слишком дряхлым, а Хила не могла быть лазутчиком опять же по возрасту и потому, что Гантанас не допустил бы лазутчика к общей еде. Повар может легко усыпить, а то и отравить всех обитателей крепости. Книжника Скриба, а вслед за ним и старика Тида тоже исключили из лазутчиков по причине их крайней, на взгляд девчонок, дряхлости. Капаллу исключили просто потому, что исключили. Причем все трое согласились, что даже если Гантанас сказал бы, что Капалла лазутчица, следовало бы не верить даже Гантанасу, потому что солнце восходит на востоке, заходит на западе, а прекрасная и любимая всеми Капалла никакая не лазутчица.
– Скорее уже Юайс лазутчик! – заключила упрямая Дина.
– Скорее Пайсина лазутчик! – буркнула Йора.
– Или я, – вздохнула Гаота.
– А может, старость хорошая маскировка для лазутчика? – прищурилась Йора, покосившись на старого книжника, что дремал в мягком кресле у входа в закрытое книгохранилище, но то и дело косил глазом на троих девчонок.
– Не в том дело, – задумалась Гаота. – Ему Гантанас доверил Скрибу хранилище всяческих магических штуковин, вряд ли он положился бы на лазутчика.
– Уинер! – прошептала Дина. – Вечно всем недоволен! Рядом с ним Габ – просто лапочка.
– Тайс! – подпрыгнула Йора. – Выглядит, как безумный старик, но смотрит так, словно что-то знает! И не преподает ничего!
– А что может преподавать ключник? – не поняла Гаота. – Правила хранения ключей?
– Синай! – вытаращила глаза Дина. – Он все время в разъездах!
– А Тид вообще за пропастью живет, – пробормотала Йора. – Только поесть приходит!
– Стоп, – прижала ладонью список к столу Гаота. – Мы упускаем важное.
– И что, к примеру? – скорчила кислую рожицу Дина.
– Мне кажется, что Гантанас достаточно мудр, чтобы не дать пробраться взрослому лазутчику в крепость, – прошептала Гаота. – То есть, если он в крепости все-таки есть, то он или мудрее Гантанаса, или…
– Или он Бейд, которого прислали из Храма Нэйфа, – прижала ладонь Гаоты Йора.
– А кого Гантанас принял бы, даже если бы подозревал в том, что он может быть лазутчиком? – прищурилась Гаота.
– Детей, – положила сверху на две ладони подруг свою ладонь Дина.
– За ними и нужно следить, – согласилась Гаота. – А там и до Бейда доберемся.
– Но как же мы будем проверять наши подозрения? – развела ладони Йора.
– Вот об этом я и думаю, – призналась Гаота. – Но, главное, было бы что проверять.

Через неделю, когда противоположный край Козлиного ущелья уже начал ощутимо зеленеть, и хотелось бегать по площади или даже выбраться за Орлиные ворота и побросаться последним мокрым снегом, хотя по уму-то следовало направить все усилия на подготовку к испытаниям, Дина все-таки затащила подруг на игру. Гаота упиралась, потому как рассчитывала провести это время в читальном зале, к тому же она даже себе не хотела признаваться, что не любит, когда слишком много людей собирается в одном месте, но Йора обняла ее за плечи и сказала, что эту игру пропускать нельзя.
Неожиданности начались уже с самого входа в средний зал. В нем оказалось необычно светло. В самом центре зала под белеными сводами пылали три огненных шара.
– А это что такое? – остановилась в недоумении Гаота, прикрывая глаза рукой.
– Магия! – прошипела Дина.
– Между прочим твой любимчик Юайс, который все это устроил, говорит, что это никакая не магия, – подтолкнула Гаоту в спину Йора. – Не надейся, эта радость ненадолго, какой-то там штуковины, чтобы это горело, хватает всего часа на три, я сама слышала разговор. А чтобы ее заправить, надо везти ее куда-то на край света. А если без нее, то эти круглые штуки еле светятся. И то их для этого надо на солнце выдерживать сначала.
– Тогда это точно не магия, – прошептала Гаота.
– Нет, – покачала головой Дина. – Кажется, предстоящие испытания тебе не на пользу. Ты хоть что-то слышишь и видишь вокруг себя? Хоть и пришла с середины года, и так лучше всех все знаешь! Оторви голову от свитков!
– Пошли, – все-таки сдвинула подругу с места Йора. – Вон, сядем на циновки, оттуда лучше всего видно.

На полу среднего зала, обычно прикрытом толстыми циновками, был вычерчен прямоугольник размером двадцать на сорок больших шагов, по углам которого на высоте семи локтей на столбах были закреплены узкие корзины без дна. Еще две корзины на пару локтей выше были подвешены по центру узких сторон прямоугольника, но выше соседних еще на четыре локтя. Углы прямоугольника были отсечены четвертушками окружностей с радиусом в пять шагов. Такой же круг имелся и в центре площадки. Кроме всего прочего она была поделена пополам. Вокруг прямоугольника на приличном расстоянии где в полтора, а где и в два десятка шагов были расставлены скамьи, на которых уже сидели все воспитанники, и наставники, и работники, и даже часть охранников. В центре площадки для игры стоял Гран, удерживая под мышками два сшитых из кожи не слишком круглых мяча размером примерно с небольшую тэйскую тыкву каждый. Гаота, которая, наконец, сумела оторвать взгляд от странных светильников, даже потерла предплечья, на которых похожими мячами она набила немало синяков. Мячи были набиты сухой травой, но всякий раз оказывались довольно тяжелыми. На груди у Грана висел рожок Скриба. Сам же книжник сидел вместе с Гантанасом за столом между скамьями. На столе стояли большие песочные часы и две корзины, сплетенные из камыша. Ну точно, на каждое попадание тот, кто следит за игрой, будет бросать в корзины круглые раковины речных крабов. Чья корзина быстрее наполнится…
– Что-то я не пойму, – нахмурилась Гаота, забираясь вслед за подругами на сложенные друг на друга циновки, которые хоть и были чуть дальше от игрового поля, но зато возвышались над скамьями и давали лучший обзор. – Игра называется «четыре» корзины. Мы же играли в нее много раз. Почему корзин шесть? И почему два мяча?
– Ты не была на самой первой игре, – поняла Дина. – Эти четыре корзины – это что-то вроде разминки. Понятно, что игра не называется шесть корзин, но я не знаю, как она называется.
– Два мяча – она называется, – прошептала Йора, выглядывая воспитанников и прочих зрителей на скамьях, которые тоже крутили головами и довольно громко гудели, ожидая начала игры. – Хотя, вроде бы, есть очень сложный вид этой игры – три мяча. Говорят, что именно так учат молодых колдунов. Вроде бы из нас их сделать и хотят. На самой первой игре нам показали, как это должно быть. А потом мы только бегали. Ну, для здоровья и интереса. И с одним мячом!
– Пайсина не всегда успевала и за одним мячом уследить, – покачала головой Гаота, – а тут два. И кто будет за ними смотреть? А за игрой? Гантанас? Он достаточно быстр?
– Ему и не обязательно быть быстрым, – прошипела Дина.
– Почему это? – не поняла Гаота. Она примерно представляла правила и даже не раз и сама играла в эту игру, хотя и без слишком большого удовольствия. Главным было – не ловить мяч. Его можно было отбивать руками, ногами, грудью, головой, спиной – чем угодно, но не ловить. Схватить его можно было только подпрыгнув, и следовало отбросить его до того, как ноги коснутся пола. Собственно, так и следовало забрасывать мяч в корзины. И играть можно было только в мяч. Любые прикосновения к игроку другой команды наказывались свободными бросками с радиуса. Понятно, что всегда почти в итоге выигрывал тот, кто больше сделал точных свободных бросков. Нет, игра была веселой и быстрой, хотя и казалась Гаоте пустым препровождением времени, тем более, что вылетевший за пределы игрового поля мяч могли к всеобщей радости отбить обратно зрители, и если он не касался площадки, игра продолжалась, но два мяча? Впрочем, Гаоте только теперь стало понятно утверждение, что если одновременно забить два мяча – сделавшая это команда выигрывает, несмотря ни на какой счет.
– Потому что это – колдовская игра! – объяснила Йора. – Я, правда, видела это только в медленном виде как раз тогда, когда Брайдем и Гантанас разъясняли нам правила, но даже это долго не могла забыть. Мяч заколдован. Оба мяча заколдованы. И играть можно не только так, как мы привыкли, но и колдовством.
– Как это? – не поняла Гаота.
– А вот так, – ухмыльнулась Дина. – Не, все, что мы делали в ней сами, все так и остается. Пусть даже мячей, как теперь, два или даже три. Хотя по мне бы и одного хватило. Не знаю, правда, кто будет играть и сколько игроков, но должно быть пять на пять. Хотя Гантанас нам показывал, как играть в паре. Ну, он был с Брайдемом, а против него играли Деора и Капалла.
– Гантанас играл? – поразилась Гаота.
– Еще как, – покачала головой Йора. – Правда, они с Брайдемом не бегали, а ходили и растолковывали все. Брайдем еще и хромал тогда. Поэтому Деора и Капалла и выиграли у них. Но это было восхитительно!
– Но как можно играть колдовством? – не поняла Гаота.
– А ты смотри, – хмыкнула Дина. – Кстати, вот и игроки.

Их действительно было десять. Пять игроков с одной стороны, и пять с другой. Пять мужчин в легкой одежде, в которой Пайсина учила воспитанников бороться, и пять женщин в легких платьях с длинным рукавом и подолом чуть выше колена, из под которого были видны такие же легкие порты.
– Джай! – прошептала Дина. – Они взяли Джая в игру! И Бича!
– И Сиону, – вытаращила глаза Йора. – Да она с ума сойдет! Играть против Роута?
Участники встали друг против друга в центральном круге, и Гаота подумала, что еще никогда ей самой так не хотелось оказаться там же – под ярким светом среди высоких и сильных игроков. С одной стороны стояли Юайс, Роут, Джай, Бич и темноволосый охранник Скин. С другой – Пайсина, Деора, Капалла, Крайса и Сиона. Высокая, с заплетенными в косу светлыми локонами Сиона была одного роста с Капаллой, и все же рядом с другими игроками казалась детской игрушкой. Точно такими же были Джай и Бич. Сами еще мальчишки, они смешно напрягали плечи и расставляли руки, чтобы казаться выше и шире, чем они есть. Джай, кажется, даже приподнимался на носки.
– Ну ладно Сиона, – бурчала Дина. – Ей четырнадцать. Но Джаю – тринадцать! А Бичу вообще двенадцать!
– Кстати, – прищурилась Йора. – А из него вырастет высокий и крепкий парень!
– Внимание! – Гантанас поднялся со своего места, обернулся, нашел взглядом Гаоту, словно успокоился и продолжил. – Сейчас состоится короткая игра, для которой наши друзья с помощью наставника Юайса доставили эти чудесные светильники. Игра будет в два раза короче обычной. Вот эти часы отмерят нам ее половину. Я уже объяснил вам правила, опоздавшие смогут расспросить о них тех, кто пришел вовремя, но сначала я должен сказать вам несколько слов. Мы все здесь собрались не просто так. Я знаю, что среди вас ходит немало слухов, мол из нас собираются подготовить ужасных колдунов, кое-кто даже использует странное сочетание – боевых магов, но все вовсе не так. Мы хотим, чтобы вы – те, из которых и в самом деле можно сделать и боевых магов, и ужасных колдунов и много еще кого – просто остались теми, кого мы успели узнать и полюбить. Просто хорошими, умными и понимающими людьми. И это совсем непросто, чтобы вы об этом ни думали. И непросто не только потому, что вам предстоит за те несколько лет, что, надеюсь, мы проведем в этих стенах, освоить огромное количество наук и умений. Но и потому, что в Ардане очень непросто быть хорошими, умными и понимающими людьми. Кстати, плохими, глупыми и бестолковыми тоже быть очень сложно. Поверьте на слово, пусть это и не про вас. Главное в том, что вы должны уметь защитить себя и других. Иначе, от того, что вы хорошие, умные и понимающие не будет никакого толку, да и продлится это ваше бытование в таком качестве недолго. И вот как раз одним из таких способов – научить вас кое-чему – и будет эта игра. Гран, начинайте.
Гантанас перевернул часы, Гран подбросил вверх сразу оба мяча, тут же дунул в рожок Скриба и поспешил удалиться прочь с площадки, пока мячи последнее мгновение парили под сводами среднего зала словно к трем сверкающим светильникам добавились два потухших. Игра началась.
Еще до того, как Гаота полностью погрузилась в происходящее, она поняла, что обе команды явно провели не один час на этом поле, отрабатывая взаимодействие друг с другом, но прошло одно мгновение, другое – и она забыла о том, где она и что она делает. Все десять игроков двигались по полю так, словно танцевали по только им видимым линиям. Мячи то взлетали над полем одновременно, то по одному, то сталкивались друг с другом и порой сразу несколько событий уменьшались в одну или две секунды. Уже через минуту Гаота уяснила, в чем заключаются два главных отличия из трех от обычной игры, в которой и ей самой приходилось принимать участие, если, конечно, не вспоминать о том, что и корзин стало шесть, и мячей два. Грану не приходилось дудеть в рожок Скриба, если кто-то хватался за мяч и держал его, стоя на игровом поле. Мячи сами не позволяли этого. Всякое нарушение в обращении с ними заставляло их вспыхивать ярким пламенем, и хотя ожогов от этого пламени явно не случалось, боль игроки уж точно испытывали. Во всяком случае, тот же Джай вскрикивал довольно громко, хотя услышать его крик в гуле и гомоне, наполнивших средний зал, было непросто, но зато громко заорал Флич, который, сидя на скамье, не отбил вылетевший из игрового поля мяч, а попытался поймать его. Вторым серьезным изменением правил было то, что попасть в корзину мячом было недостаточно. Мяч нужно было задержать в корзине на секунду, именно тогда над ней расцветал цветок радужных искр, и Скриб неторопливо отправлял в одну из корзин круглую раковину. Попадание в среднюю корзину вынуждало Скриба отметить его сразу двумя раковинами, но сделать такое попадание в первые минуты игры удалось только Юайсу, да и то он забросил мяч в нее снизу. Гаоте даже показалось, что высокие корзины словно были накрыты крышками, которые, впрочем, оставались невидимыми. Но даже и это меркло перед тем, что на площадке царило не только торжество молодости, быстроты, гибкости и силы, но и тем, что все это сочеталось со стремительным колдовством! Игроки не просто отбивали мячи, стараясь держать их в воздухе и направлять к забивающим, которые подбегали к чужим корзинам, они колдовали на них! Сбивали с пути, когда они перелетали от одного игрока противника к другому, прикрывали чем-то невидимым собственные корзины, заставляли мячи выскакивать из них до истечения победной секунды или наоборот, задерживали мячи в них, если корзины были чужими. Не то чтобы они все владели разными приемами колдовства, нет. Но если Юайс, Роут, Скин, Деора, Капалла, Крайса и Пайсина просто могли изменить полет мяча, выставив перед собой ладонь и направив в него воздушный удар, то Джай орудовал какими-то мглистыми хлыстами, что вырастали у него из рук, Бич при каждом прикосновении к мячу лепил из воздуха его двойника, который лопался потом в чужих руках с издевательским смешком, а Сиона вовсе представляла собой маленький вихрь непогоды, из которого то вылетали хлопья снега, то струи воды, то сверкала молния. Она и закончила игру. Несмотря на то, что раковин в корзине, которая принадлежала команде Юайса, было в два раза больше, именно Сиона прихватила снежным шквалом и приморозью один из мячей наполовину погруженным в корзину команды Юайса. Осталось только дождаться, когда, кажется, самая быстрая на площадке, Пайсина взлетит на четыре локтя над игровым полем, перехватит брошенный Джаем мяч и отправит его во вторую корзину. Сиона тут же разморозила первый, прихватила сразу две корзины, и два огненных цветка обозначили победный конец игры для команды девушек. Светясь от радости, Сиона сожгла молнией верхнюю корзину, которую так и не удалось распечатать ее команде, но все игроки уже бросились к лежащей на каменных плитах Капалле.
– Раздери меня демон! – слетела с циновок Дина. – Джай прихватил ее за ногу! Но как он это сделал? Он не мог ее достать рукой!
– Достал чем-то другим, – выдохнула Гаота.
– Все в порядке, – морщась от боли и потирая затылок, пыталась подняться с камня Капалла, но Гаота уже была тут как тут.
– Сейчас, – отстранив прочих доброжелателей, она положила ладони на виски конюшенной и закрыла глаза. – Пара минут, и все пройдет. Отец мне говорил, что с головой шутить нельзя. Даже если в драке ударят в подбородок или в висок, потом может аукнуться.
С ней и в самом деле было все в порядке, но удар оказался сильным, и избавить прекрасную Капаллу от тяжкой головной боли на ближайшую неделю Гаота смогла без большого труда.
– И в самом деле, как корова языком боль слизнула, – вскоре услышала Гаота благодарный голос Капаллы.
– Корова, – мерзко хихикнула где-то за спиной Фаола.
– Я же тебе говорила, – отозвался голос Пайсины, – это не девчонка, а золото. И никакая она не корова. Она стройная и очень красивая. Далеко ей до…
– До меня, – пробурчал где-то рядом толстяк Брок.
– Прошу всех занять свои места! – раздался голос Гантанаса. – Надеюсь, эта досадная неувязка исчерпана!
Гаота открыла глаза. Пайсина взяла ее ладони и сначала поцеловала их, а потом обняла и саму Гаоту и расцеловала ее в щеки, и в это мгновение словно прорвалась какая-то плотина внутри у нее, и Гаота заплакала.
– Ты что? – прижала ее к себе Пайсина. – Что ты?
– Все хорошо, – пробормотала Гаота, – все хорошо.
– Пошли, – обняла ее Йора. – Хватит реветь. Пошли, сядем опять на наши циновки. Гантанас говорить будет.
– А этот Джай, хоть и стоит как глиняный болван и глаза трет, а все равно ни капли не раскаивается, – прошипела Дина, обнимая Гаоту с другой стороны.
– С чего ты взяла? – удивилась Йора.
– Глаза у него злые, – объяснила Дина. – Ну, как будто его поймали в чужой комнате.
– Вы поняли? – окинул взглядом публику и игроков, которые снова выстроились в центральном круге, Гантанас. – Это и в самом деле отличная игра. Она очень многому учит и многое заставляет понять. Правда, основные наши игроки не старались щегольнуть колдовством, все-таки в командах были дети, поэтому все они обошлись обычным воздушным толчком. Тем более те, кто обучился ему всего лишь месяц назад. Наши воспитанники будут изучать этот прием в следующем году. Не все сразу, не все сразу. Ну, а Джай, Бич и Сиона использовали то, что умеют и так. И не без успеха, надо сказать. Хотя, признаюсь вам, за одним мячом мне было бы проще следить…
Гантанас продолжал говорить еще что-то, а Гаота вдруг замерла, разглядывая скамью напротив.
– Ты что? – толкнула ее в плечо Дина.
– Что там? – прижалась щекой к щеке Гаоты Йора.
– Тис, – прошептала Гаота.
– И что Тис? – не поняла Дина. – Сидит себе на лавке. Он так с самого начала игры сидит.
– С закрытыми глазами, – прищурилась Йора. – Он сидит с закрытыми глазами за спиной Джора. Что он делает?
– Раздери меня демон, – вытаращила глаза Дина. – У него нет рук!
– Есть, – прошептала Гаота. – И он что-то плетет ими. Что-то на Джоре.

Глава двадцатая. Приют Окаянных

Прошла уже неделя, как Тис сбросил с себя пелену и даже перебрался в их с Джором комнату, но ему самому казалось, что он всё еще не пришел в себя. Хила передала ему сразу, что Гантанас готов встретиться с ним в любое время, но говорить с наставником Тису пока было не о чем, он не мог понять, что с ним происходит, хотя уже начал ходить на занятия и в меру сил пытался не только внимать новым наставлениям, но и нагонять то, что было упущено и с начала года, и в последние дни. Боль все еще не оставляла его, но благодаря стараниям Джора, которому это давалось как будто легко, добиралась до Тиса ослабевшей. Настолько ослабевшей, что он умудрялся ее почти не замечать. Тиса мучила жажда.
Возможно, она мучила его и раньше, но либо скрывалась в клубах невыносимой боли, либо стала различимой после прохождения последнего ключа. Об этом Тис задумывался все чаще, потому как никаких других изменений в себе, провалявшись несколько дней в палатах Хилы сначала камнем, а потом ослабевшим подростком, он не заметил. Хотя и почувствовал некоторую прохладцу во взглядах учеников, которые все чаще косились на него, как на нечто непонятное и странное. Но главное заключалось в том, что жажда, которую он испытывал, не была связана с водой. Он не хотел пить, а чего он хотел, Тис не мог объяснить даже Джору, который был готов верить каждому слову друга и сам то и дело донимал его расспросами.
– Как это? – однажды вечером спросил его Джор, когда Тис, усевшись у окна, разбирал полустертые буквицы в очередном свитке наставника Грана.
– Как это, открыть ключ? – повторил вопрос Джор, наткнувшись на недоуменный взгляд Тиса.
– Не могу сказать, – ответил после недолгой паузы Тис. – Я открыл всего два ключа. И не понял собственных ощущений. Вряд ли это связано с тем, что было заключено в них. Наверное, все дело во мне. Но сходство было. Оба ключа дались мне тяжело. Понимаешь… Ну, Юайс же рассказывал. Это как крикнуть в горах зимой. Лавина сходит от резкого звука. Захлестывает тебя, и ты ничего не помнишь. Только удар. И все.
– И все? – переспросил Джор.
– Не совсем, – засмеялся Тис. – Потом приходишь в себя и ощупываешь кости. И понимаешь, что вроде бы ничего и не сломано, но и ума тоже не прибавилось. Ни мудрости тебе, ни умений, ни способностей.
– Так какой тогда смысл? – удивился Джор. – Какой смысл открывать ключи, если ты не можешь осознать того, что они тебе дают?
– Понимаешь… – Тис отложил свиток. – Мне кажется, что я осознаю. Но будто отгораживаюсь. Невольно. Потому что страшно. Очень страшно. А чего я боюсь, не понимаю.
– Это да, – вздохнул Джор. – Когда страшно, хочется отгородиться. Знакомо. Если бы не твой браслет…
– Это не мой браслет, Джор, – напомнил Тис. – Я вот как раз думаю, как мне сделать так, чтобы ты без этого браслета не сошел с ума. Не принялся вновь трястись от страха.
– Наверное, хочешь убедить меня, что в этих мертвецах нет ничего страшного? – помрачнел Джор.
– Нет, – пожал плечами Тис. – Хотя это так и есть. Во-всяком случае, мне так кажется. Знаешь, я вот думаю, что я был бы рад встретить свою маму даже в таком виде. Но это невозможно.
– Я тоже об этом думал, – признался Джор. – Я даже приглядывался поначалу к ним. Думал, вдруг увижу ее? Но дело в том, что я ее никогда не знал, потому и узнать не смогу. Я же рассказывал, я найденыш. Та, которую я считал матерью, нашла меня в предгорьях Черной Гряды.
– Но ты же не вырос из-под хвои, как какой-нибудь гриб? – улыбнулся Тис.
– Нет, конечно, – засмеялся Джор. – Но мне все равно очень хотелось бы узнать, кто мои родители? Знаешь, моя приемная мать наткнулась на меня где-то недалеко от развалин крепости Крона, Гантанас рассказывал, что когда-то Крона была подобна Стеблям. И возле нее вроде бы часто собираются черные егеря. И вот я придумал себе, что мой отец, а может и мать, черные егеря. Ну, просто потеряли меня, или я сам отбежал куда-то малышом и заблудился. И однажды они приедут ко мне домой, возьмут за грудки моего отчима и спросят его за все. За мою приемную мать. За меня. Понимаешь?
– Так не бывает, Джор, – прошептал Тис.
– Да я знаю, – махнул рукой Джор. – Помечтать-то можно? Только вот ведь еще что. Я только здесь начал видеть мертвых. До того, как оказался в Стеблях, тоже видел, но редко. Когда кто-то погибнет или просто умрет. Мелькали тени. Но… как будто недолго. Словно, они уходили куда-то. И они всегда были бледнее. Намного бледнее, чем эти. А эти не уходят.
– Их что-то держит? – спросил Тис.
– Оттуда я знаю? – скорчил жалостливую гримасу Джор. – Можно, я не отдам тебе браслет, Тис? А то вдруг я и вправду сойду с ума?
– Я и не возьму его у тебя, пока не придумаю что-нибудь, – проговорил Тис. – Я ведь и в самом деле открыл последний ключ, чтобы помочь тебе. Теперь осталось только понять, что было в нем. Ничего не помню. И даже боюсь, что ничего и не было. Ключ назывался «мертвые». А вдруг он может пригодиться только тогда, когда я тоже умру?
– Ты бы не говорил про это попусту, – прошептал Джор. – Не люблю я таких разговоров. Моя приемная мать, когда пряталась от отчима вместе со мной, всегда повторяла, что не надо поминать всякую погань, потому что она слышит собственные имена и приходит.
– Не буду, – засмеялся Тис. – А насчет отпустить… Знаешь, надо что-то в себе менять. Даже если этих мертвых можно отпустить, нужно ли это? А вдруг именно они держат четыре предела на входе в Стебли?
– Разве могут мертвые что-то держать? – понизил голос Джор. – И разве может что-то держать мертвых?
– Если бы я это знал, наверное, давно придумал что-нибудь, – вздохнул Тис. – Но судя по рассказам Брайдема, многие из найденных в крепости защитников, даже те, от которых остались только кости, продолжали сжимать в руках оружие.
– Скажи… – Джор заколебался было, но все же спросил. – Ты сейчас видишь их? И если видишь, как ты это переносишь?
– Нет, – успокоил Джора Тис. – Я их не вижу. Мне нужно сделать усилие. Мама называла это – сделать полшага в сторону. Или шаг. Но не больше. Хотя тогда, когда я увидел их в этих дверях, мне пришлось сделать чуть больше. Я не могу объяснить. Это словно вывалиться изо дня в ночь. День остается, он где-то рядом, а ты как будто чуть в стороне. Мама говорила, что это редкий дар. Он проявился во мне еще в младенчестве. Я здорово пугал ее тогда, как будто рассеиваясь в колыбели. Хотя, не было у меня, кажется, колыбели. Но мне кажется, что твой дар еще реже.
– Точно, ты как будто начал рассеиваться тогда, – прошептал Джор. – Я даже на мгновение подумал, что ты тоже мертвый. Но нет. Ты живой. Я не знаю, что такое полшага. Я вижу сразу все. Даже и теперь, в браслете. Но теперь это словно тени на солнце. Теперь я живу. Кстати, на этом солнце и твоя боль высыхает. Она все еще липкая, но уже высыхает. А какой дар у меня, я не знаю. Тут мало кто знает, если только про себя, да и то. Наверное только Гантанас. А вот Гран говорил, что все зависит от того, как кто проходит четыре предела. О многом можно догадаться.
– И как же ты прошел? – спросил Тис.
– Не так как ты, – надул губы Джор. – Нет, я не испытывал какой-то боли или мучений, как другие. Гаота вот, когда проходила четыре предела, едва не умерла. Многие видели, я не смог смотреть, говорят, она была вся в крови. Хила долго с ней возилась. Вроде бы Гаота даже сломала что-то себе, точно не знаю. А я просто плакал. Плакал и спотыкался.
– Плакал? – не понял Тис.
– Да, – кивнул Джор. – Я так сильно плакал, что потом долго не мог напиться. Меня тоже мучила жажда. Я пил, а она не уменьшалась. Совсем как у тебя. Мне казалось, что все горести Арданы соединились во мне. Я даже не мог идти. Пополз. Но это уже здесь, в проездном дворе. Не от боли. От слез. Джай тогда хохотал. Смеялся надо мной… А когда ты шел, ты тоже делал эти полшага в сторону?
– Нет, – признался Тис. – Я просто шел. Я даже браслет снял. И ты знаешь, я все чувствовал. И жар, и холод, и тяжесть, и пустоту, но это было как… добавить маленький камешек на подводу, на которой уже лежит огромный камень. Что мне была эта боль на фоне моей боли? Наверное, это испытание не для меня.
– Что изменилось после того, как ты снял браслет? – спросил Джор.
– Почти ничего, – ответил Тис. – Я же проходил с ним не так уж долго, меньше года. Я как будто откликнулся. Оглянулся.
– На кого оглянулся? – понизил голос Джор.
– На врага, – прошептал Тис. – Я шел в крепость, чтобы укрыться от врага. Даже от нескольких врагов. Может быть, от многих. И когда я снял браслет, они увидела меня. Не от дома Тида, нет. За многие лиги. Но они не были удивлены. Они были удивлены и раздражены, что не видели меня какое-то время. Они и теперь видят меня, но смутно. Кажется, крепость сама укрывает нас. Но дело не в этом. Они хотели, чтобы я здесь оказался.
– Для чего? – испугался Джор.
– Не знаю, – свернул свиток Тис.
– Твоя боль… – Джор задумался. – Она словно и не боль. Я не могу это объяснить… Ты понимаешь, я ведь почувствовал твою боль, когда увидел тебя в первый раз, я все чувствую. Даже удивился, отчего ты на стенку не лезешь. Но это если принимать ее от тебя. А если ограждать тебя от нее, то все по-другому. Она неправильная. Она какая-то сладкая, словно патока. Да, противная, но не мучительная. Она как будто только для тебя. Поэтому я и могу разделить ее с тобой. А вот твою жажду я даже рассматривать боюсь. В ней есть что-то страшное. И знаешь, мне кажется, что она часть твоей боли. Разгадка ее. Если утолишь жажду, боли не будет.
– Возможно, – оперся лбом о холодное стекло Тис. – Но я боюсь того, что будет вместо боли. И я не знаю, как утолить эту жажду. Или не хочу знать.
– Откуда взялась эта боль? – спросил Джор.
– Она началась прошлой весной, – прижался к стене Тис. – Так получилось, что я потерял одну важную вещь, и враги почти добрались до меня. Тогда, кстати, я сумел уйти от них благодаря умению, которое открыл первым ключом. И я не знал, что это умение у меня есть. Но тогда меня все же взяли на крючок и наполнили этой болью. А если бы не этот браслет, то давно бы нашли…
– Хочешь, я отдам его тебе прямо сейчас? – вскочил на ноги Джор.
– Нет, – покачал головой Тис. – Это мне не поможет. Какой смысл прятаться, если они знают, что я здесь? К тому же он не спасает от боли. Даже наоборот. Теперь мне кажется, что даже наоборот.
– Кто они – эти враги? – спросил Джор.
– Не знаю, – прошептал Тис. – Думаю, это те, кто убил моих родителей. Наверное, они связаны с Черным Кругом. Я не знаю точно. Но среди них точно был некий Олс.
– Святые угодники, – закрыл рот рукой Джор. – Я особо ничего не знаю про Олса, но Джай тут болтал, что именно страшный колдун или даже демон Олс убил прошлого Ату! Предстоятеля Священного Престола!
– Не знаю, – пожал плечами Тис. – Может быть. Он был не совсем человеком.
– Зачем они все это делают с тобой? – спросил Джор.
– И этого я не знаю, – вздохнул Тис. – Может быть, они думают, что я стану им подчиняться? И хотят, чтобы меня здесь научили всему? Когда я пробирался в Стебли, мне то и дело казалось, что кто-то… не очень хороший ведет меня. Помогает добраться до Приюта. А может быть, они хотят, чтобы я всё это уничтожил?
– Что значит «всё это»? – побледнел Джор.
– Всё, – скорчил гримасу Тис. – Крепость, наставников, учеников, четыре предела.
– А чего хочешь ты? – чуть слышно прошептал Джор.
– Многого, – улыбнулся Тис. – Вырасти здоровым и умным, как хотела моя мать. Избавиться от этой боли и от этой жажды. Вернуть браслет его хозяину. И найти такое место, чтобы там меня никто не нашел. И просто жить.
– А есть такое место? – вытаращил глаза Джор.
– Вряд ли, – ответил ему Тис.

Он думал об этом беспрерывно. И когда сидел на занятиях, и когда сидел в читальном зале, и когда по утрам выходил из комнаты вместе с Джором, чтобы присоединиться к Пайсине и десятку воспитанников, которые совершали неизменную пробежку. Затем они разминались в среднем зале.
– Что это? – спросил как-то Тис у Джора, показывая на сдвинутые в сторону толстые циновки и на вставленные в выдолбленные еще в древности углубления столбы. – Что здесь будет?
– Игра! – с готовностью объяснил Джор. – Ну, мы же в нее играли. Пару раз даже ты участвовал. Четыре корзины, помнишь? Но на самом деле эти корзины должны быть подвешены на столбах, и их, к тому же не четыре, а шесть. Короче – свои сложности. Это ведь не простая игра. Это тренировка магических умений, которая позволяет не только научиться держать заклинания, как говорит Гран – «на пальцах». Это еще и навык не навредить никому, колдуя. Мы, правда, будем только в следующем году играть по новым правилам, но Гантанас собирается скоро устроить показательную игру. Вроде бы кое-кто уже готовится к ней. И знаешь, что самое интересное? Эти выемки под столбы были здесь с древности! Представляешь? Те подростки, что учились здесь тысячи лет назад, тоже играли в эту игру! Ну или в похожую.
– Кто будет участвовать в этой игре? – спросил Тис, просто чтобы спросить. Его мало интересовали игрища, которые занимали сразу нескольких человек. Наверное, это было из-за того, что он почти никогда ни с кем не играл. Все свое детство он скрывался вместе с родителями. А потом, когда он оказался сначала под Слаутом у кузнеца Фомха, а потом в Дрохайте, это уже не было детством.
– А то ты не догадываешься? – ухмыльнулся Джор. – Оглянись, у кого самый довольный вид, и кто выше всех задирает нос, тот и в игре.
– Джай? – спросил Тис.
– Он самый, – вздохнул Джор.
Тис оглянулся на широкоплечего красавчика Джая. Тому вроде бы недавно исполнилось четырнадцать или вот-вот должно было исполниться, но ростом он мог сравняться даже с некоторыми воинами из охраны крепости. Разве что Бич не уступил бы ему. Вот почему, оказывается, в последние дни Джай приобрел привычку разговаривать с другими учениками как бы через чуть оттопыренную губу. Странно, а при первом знакомстве он показался Тису добрым и благожелательным парнем.
– Так всегда бывает, – прошептал Джор. – Моя приемная мать говорила – если хочешь, чтобы нутро человека вылезло наружу, дай ему или денег, или оружие, или власть. Узнаешь много нового.
– У меня нет денег и власти, – ответил Тис. – Но оружие у нас есть у обоих. Пусть оно и заперто пока в шкафчике. Мы с тобой сильно изменились?
– Вроде бы нет, – задумался Джор. – Но ведь мы и не знали раньше друг друга! Как мы можем сравнивать?
– Тогда придется дождаться власти или денег, – рассмеялся Тис.
– Надо мной смеетесь? – раздался резкий окрик за спиной Тиса. – Джор! Ты давно ли перестал трястись от страха и мочиться в штаны?
Джор побледнел и осекся. Тис медленно повернулся, поднял взгляд на перекошенное яростью лицо Джая и, смутно вспоминая будни в трактире Дрохайта, спросил:
– Тебе хочется, чтобы он продолжал трястись от страха?
– Мне хочется…
Джай стиснул кулаки, но, почувствовав прикосновение к плечу, резко развернулся. За его спиной стояла Пайсина. Она улыбалась.
– Тот, кто не владеет собой, тот не владеет собственной жизнью, – заметила она.
– Тот, кто отпускает насмешки, тот ею рискует, – прошипел Джай и пошел прочь.
– Есть, о чем подумать, – пробормотала Пайсина, глядя с тревогой ему вслед.
– Мы не смеялись над ним, – испуганно проговорил Джор.
– Это неважно, – сказала Пайсина и посмотрела на Тиса. – Вам нужна помощь?
– Нет, – ответил он. – И вам тоже нечего волноваться. Я без оружия. Все будет хорошо. И Джай тоже без оружия. Хотите, я отдам вам ключ от своего шкафчика, чтобы вы не беспокоились?
– А если бы ты был с оружием, что бы изменилось? – подняла брови Пайсина.
– Ничего, – пожал плечами Тис. – А вот если бы с оружием был Джай, могло случиться страшное. Боюсь я не слишком хороший фехтовальщик, чтобы остановить его, не поранив. Или не убив.
– Ты ведь убивал уже? – прищурилась Пайсина.
Тис оглянулся. В зале почти не оставалось учеников, большинство поспешило отправиться в дом воспитанников, чтобы ополоснуться и собираться на завтрак, но оставшиеся кроме него и Джора трое – Сиона, Флич, Фаола – замерли, ожидая ответа.
– Я защищал свою жизнь, – ответил Тис.

Он помнил тот день по секундам, хотя и ни предвидел его, и ни осознавал промелькнувшие события в те мгновения, когда они происходили. Он перебрал их в памяти уже после. Тогда он впервые пожалел, что он в платье. Оно могло помешать ему двигаться так, как должно. Так, как он научился у Дилиса, до изнурения упражнял себя за глухой стеной кузницы Фомха, да и потом, в каморке, которую ему выделила в Дрохайте Сничта. Однако и это сожаление тоже было последующим. В те мгновения он ничего не чувствовал. Только собственное радостное удивление, что он сделал один из тайников именно у этой двери в темном коридоре. Он же и в самом думал лишь об одном – если придется с боем выбираться из трактира, возьмется за тот меч, что за дверной рамой. Если придется укрываться в трактире, тот, что в тайнике под лестницей. Реальность рассудила по своему.
Когда когтистая лапа легла ему на плечо, Тис не отстранился, не отпрыгнул в сторону, а присел, держась за край дверной рамы, нащупывая рукоять меча за ветхой планкой. Зверь наклонился за ним, сверкая в темноте глазами и рыча проклятия и угрозы, но спасительный клинок уже был в руке. Он вошел в плоть зверя снизу вверх до удивления легко, словно пробежал по проторенной тропке, и когда зверь захрипел, замерев, Тис подумал лишь об одном – нужно выходить из трактира, пока внезапная нужда не погнала кого-то в сортир. Его удар не был отточенным ударом великого мастера, как потом не раз слышал сам Тис, он был всего лишь его удачей, случайностью. Не случайностью было все последующее. То, как он нащупал щеколду, толкнул дверь и спиной вперед вышел из темноты на улицу, моля всех богов, чтобы там никого не оказалось. То, что он не смог вытащить меч из плоти врага, и то, что тот, хрипя, почему-то пошел вслед за ним. То, что Тис, пятясь, дошел почти до помойных баков, думая лишь о том, что жалко, до соплей и до одури жалко оставлять меч в этом хищном, внушающем ужас теле, но меч оставить нужно, потому что тот же Дилис говорил ему постоянно, когда идет схватка, нет времени для раздумий, но когда она заканчивается, не время для спешки. И то, что он так и не поднял взор вверх, потому как ненависть во взгляде пойманного на клинок песьеглавца как будто прожигала его насквозь. И то, что уже у противоположной стены, когда Тис начал тянуться к второму тайнику, чтобы оставить другой меч в ране, он успел заметить судорожное движение пальцев песьеглавца, мать рассказывала ему об этой магии, когда жесты и позы значат почти то же самое что слова. И то, что отработанные тысячами повторений движения опережали его собственные мысли.
Его рука дрогнула, и меч словно сам по себе шевельнулся в ране, и Тис почувствовал обрыв жизни в нависшем над ним теле. Словно мех с вином лопнул и опал у него на глазах. Но второй меч уже был у него в левой руке. Он прижал его острие к плоскости первого меча, и сделал одновременно два движения и правой, и левой рукой. Выдергивая тонкий клинок и пытаясь вставить в рану тот, что был чуть шире. И тут тоже все случилось само собой. Песьеглавец упал, едва не придавив Тиса, и меч пронзил нюхача и выскочил из его спины под тяжестью его собственной туши. Но Тиса уже в тесном дворе не было. Он бежал вокруг трактира, чтобы зайти в него с другой стороны с корзиной щепы. Бежал и не мог понять, откуда в нем это сладостное ощущение силы и невозможной, очаровывающей полноты. Не с того ли мгновения берет начало его жажда?

– Ни разу, понимаешь? – натужно сопел ему в спину Джор. – Ни разу я не обмочился. Да, рыдал, плакал, трясся. Рвало меня даже! Но ни разу не обмочился!
– Ну и что? – обернулся Тис. – Даже если бы обмочился? Что это меняет?
– Давай… – Джор поежился, оглянулся. На лестнице, которая вела с первого яруса подземелья к трапезной, никого не было. – Давай не пойдем в помывочную? Давай ополоснемся прямо в комнате! Вода в кувшине есть…
– Нет, – покачал головой Тис. – Мы пойдем в помывочную. Пойдем и раздавим твой страх. Пока он маленький.
– Джай сильный, – поморщился Джор. – И у него дружки. Тот же Флич. Не знаю насчет Олка, он вроде сам по себе, но Мил Джаю в рот всегда смотрит. Да и Гайр…
– Что он может сделать? – остановился Тис.
– Н… не знаю, – прошептал Джор.
– Заодно и посмотрим, – ответил Тис. – Ты знаешь, у меня был один знакомый, ну, может, чуть младше, чем Джай. Его звали Ран. Почему-то он был обижен на всех. Во всяком случае, мне казалось, что он хотел за что-то всем отомстить. И мне в том числе. И из-за него хорошие ребята едва не превратились в подлецов. Мы туда пойдем хотя бы ради Флича, Олка, Мила и Гайра. Да и сам Джай. Может, он и не так уж плох?
– Ты думаешь? – приуныл Джор.

Они вошли в помывочную последними. Где-то за стенкой отдаленно раздавался девичий визг, за дверью слышался приглушенный разговор. Теплой воды в кадушках было уже немного, но набрать по паре жестяных кувшинов Тису и Джору удалось. В камине потрескивали угли. В раздевалке сидел с полотенцем на плечах Бич. Он смотрел не на Джора, смотрел на Тиса, который потянул через голову рубаху.
– Ты как, парень? – спросил он его вполголоса.
– Я у себя дома, – ответил Тис после короткой паузы.
– Так он тоже, – прищурился Бич. – Хотя у него вроде бы есть дом в Тэре, но там он только летом.
– У меня другого дома нет, – спокойно ответил Тис.
– Не боишься? – спросил Бич.
– Мне случалось переживать то же самое, умноженное на тысячу, – ответил Тис.
– Я не силен в счете, – признался Бич.
– Однако ты здесь, а не там, – кивнул на дверь Тис. – Кто с ним? Мил, Гайр, Флич, Брок?
– Ты не спросил про Олка, – заметил Бич.
– Мне кажется, что он одиночка, – улыбнулся Тис. – Где бы он ни находился.
И толкнул дверь. Бич медленно поднялся со скамьи. Джор шагнул вслед за Тисом.

В помывочной, как и в раздевалке, не было окон. Четыре лампы горели по стенам. Под потолком, особенно когда вода еще была горяча, они начинали коптеть и порой гасли от пара. Две длинных скамьи стояли в центре помещения, две по бокам. На полу лежали деревянные решетки. Из стены торчал бронзовый кран с холодной водой. У дальней стены стояла жаровня, возле которой сидел Олк и натирал себя мыльным раствором. Гайр, Мил и Брок сидели слева, Флич – справа. Джай стоял напротив входа. Их – Тиса и Джора – ждали.
Он был очень красивым, этот Джай. Прихваченное на поясе тугим узлом полотенце лишь подчеркивало его поджарое тело. Мокрые волосы лежали на широких плечах, глаза смотрели недобро. Тис посмотрел на собственные плечи. Да, ему бы не помешали полгода усиленного питания и тяжких упражнений.
– Ты чем-то недоволен, длинноносый? – обратился к нему, к Тису, Джай. И Тис почувствовал, как за его спиной Джор выдохнул с облегчением.
– Носом, – как будто даже с удивлением потер собственный нос Тис. – Мог быть и покороче. Но я слышал уже все шутки про собственный нос. А у тебя все хорошо?
Джор, кажется, вовсе перестал дышать, Бич довольно хмыкнул, а Джай стиснул кулаки, наполняя взгляд ненавистью.
– Похоже, хороший урок тебе не помешает, – процедил он сквозь зубы.
– Для этого я и здесь, – согласился Тис. – Ради хорошего урока. Можно я перед его началом скажу пару слов?
– Зубы заговариваешь? – ухмыльнулся Джай. – Или прощения хочешь попросить?
– В другой раз, – замотал головой Тис, делая шаг вперед. – Боюсь, что после твоего хорошего урока уже не смогу говорить.
– Первая разумная мысль, – согласился Джай.
– Или не захочу, – продолжил Тис.
– Говори же! – почему-то взвизгнул Флич.
– Первое слово – от моей матери, – проговорил Тис. – Без стычек не бывает. И без драк трудно обойтись. И без разговоров один на один или даже один против многих. Но главное не то, что ты победишь или нет, главное – как ты себя покажешь.
– Отлично, – под смешок Флича ответил Джай. – Покажи нам героя. А вдруг тебя потом будут прославлять по всему Приюту?
– Что второе? – спросил за спиной Тиса Бич.
– Мелочь, – махнул рукой Тис.
– От папочки? – скривил губы Джай.
– От отчима, – поправил его Тис. – Хотя он был мне как родной отец. Нельзя участвовать в чужой подлости. Это даже хуже, чем творить собственную подлость.
– Что ты считаешь подлостью? – скрипнул зубами, делая шаг вперед, Джай.
– Подлость, – пожал плечами Тис. – Это же просто. Подлость – она и есть подлость. Тут уж считай или не считай. А знаете почему? – он посмотрел на Мила, Гайра, Брока, потом повернулся к Фличу. – Подлость нельзя разделить. На троих, на десятерых. Ее можно только умножить. И каждый получит сполна.
– Это все? – почти уперся грудью в грудь Тиса Джай.
– Нет, – замотал головой Тис. – Есть еще вопрос. Тебе не страшно, Джай, что четыре предела могут испытывать не только на входе, но и на выходе?
– Мне не страшно, – отчеканил Джай. – А вот тебе будет сейчас страшно. Хотя я к тебе даже пальцем не прикоснусь!
Он не двинулся с места, лишь расставил руки в стороны, и в тот же миг Тис почувствовал, как удавка захлестнула ему горло. Он попытался оглянуться, но хватка была крепкой, невидимые кольца лишали его дыхания. Где-то за спиной завизжал, зарычал Флич:
– Двое дерутся, третий не лезет! Никто не подходит! У меня нож! Острейший! Им Хила мясо режет! И ты, Джор, не дергайся! До тебе еще дойдет черед! Обнаглели! Набрали сюда всяких…
Тис схватился за шею и тут же понял, что удавка бесплотна. Она стискивала ему горло, но он не мог ее нащупать. Сидящий у дальней стены Олк уже без мочалки внимательно вглядывался в Тиса, словно хотел увидеть что-то важное, но Тис и сам не мог ничего рассмотреть. И тогда он стал уходить. На чуть-чуть. На четверть шага. На полшага. Еще на чуть-чуть. Он мог накинуть на себя каменную пелену, он мог накинуть ее только на шею, он мог сделать еще многое, даже не нападая на Джая, Дилис обучил его разным приемам, но сейчас главным было рассмотреть, как Джай это делает. Рассмотреть, пока не потемнело в глазах. И он увидел.
Джай был наполнен силой, которая как будто и не была им самим, но жила в нем. Она сплеталась в узлы в его плечах, бедрах, груди, голове, проникала в руки, бугрясь узлами в мышцах, и выходила наружу мглистыми полосами, который становились упругими там, где этого хотел Джай. Интересно, как он проносил эту гадость в Приют? Или же она обращалась во что-то неживое? Или же это все-таки часть его самого? Еще немного. В глазах уже темнеет, но есть еще секунда. Сделав еще полшага, Тис уже мог ухватиться за эти полосы, там, где он оказался, выходящие из Джая вихри были плотными и скользкими на всю длину, но вместо этого Тис сделал еще полшага и еще, пока как будто сквозь толстую стену до него не донесся яростный крик Джая:
– Где он? Где эта тварь? Куда он делся?
И в этот самый миг Тис как будто увидел все сразу. Помывочную, которая здесь в мглистом холоде неведомого пространства казалась больше, чем она была на самом деле. Мокрые и скользкие, как будто покрытые слизью лавки. Страх и растерянность там, где темнели фигуры Гайра, Мила и Брока, ненависть – где метался непроглядной тенью Флич, хотя внутри у него что-то шевелилось и вздрагивало плачущее и светлое. Досаду и отчего-то радость в темном силуэте, который, наверное, был Бичем. Сплетение упругих жгутов темной паутины на месте Джая. Какого-то едва различимого, но очевидно ужасного зверя там, где намыливал себя Олк. И что-то непостижимое там, где должен был стоять Джор.
Более всего это напоминало огромное дерево с кроной, упирающейся в потолок комнаты, и корнями, которые проникали всюду, оплетали пол, скамьи и все прочее. Или же водопад, который не падал с уступа, а разлетался тягучими брызгами сразу и вверх, и вниз, и в стороны, и еще куда-то. Или же цветок, распускающийся тысячами лепестков. Но самое главное, что это казалось лишь яркой тенью чего-то скрытого там, куда Тис не мог решиться отправиться, боясь не вернуться. Там, где мертвецы, преследующие Джора, обретают плоть. На одной из ветвей этого дерева или на одном из лепестков этого цветка сиял мертвенным светом браслет Тиса и как будто окутывал тем же цветом каждую ветвь этого дерева. Тис с удивлением обернулся. Олк, который оставался у дальней стены, мерцал тем же самым цветом, но мерцал целиком.
– Сейчас, – чуть слышно из приглушенного гомона и гула донесся голос Джора. – Сейчас вы увидите. Сейчас вы узнаете, каково это.
Наверное, он снял браслет, потому что сияние его померкло. И ветви его стали подобны ветвям настоящего дерева, если бы они смогли изгибаться и простираться по желанию его. И они простерлись куда-то за пределы помывочной и за пределы вставшей вокруг нее стены боли и извлекли, притащили в нее мертвецов. И те полезли, поползли по этим ветвям, цепляясь за них зубами и ногтями, ломая ветви и дрожа от непроходящей боли, но уже не боли Тиса, а своей собственной, и сквозь эти ужас и боль, которыми начало захлестывать и Тиса, он сначала разглядел метнувшихся к выходу Флича, Мила, Гайра, Брока, Джая, а потом и сам вывалился из этой слизи на деревянную решетку помывочной.
В ней остались только Олк, Джор и Бич. Олк продолжал как ни в чем не бывало намыливать плечи, Джор сидел в углу на лавке, тяжело дыша, а Бич поднимался, как и Тис, с пола.
– Что это было? – восхищенно пробормотал он. – Давненько я не переживал такого ужаса. Пожалуй, даже никогда не переживал. Эти придурки меня едва не затоптали. Где мы теперь будем мыться?
– Здесь, – тяжело дыша пробормотал Джор. – Этого больше не будет. Вот, – он показал Тису браслет. – Я опять надел его.
– Что ты сделал? – спросил Тис. – Показал им мертвецов?
– Нет, – тихо засмеялся Джор. – Как бы я это сделал? Нет, я впервые открылся этим мертвецам и поделился их ужасом. Кстати, и твоей болью тоже. Тебя, кстати, не должно было зацепить. Или почти не зацепило. И Олка тоже.
– Я сам по себе, – безучастно проговорил Олк.
– А меня приложило, – признался Бич. – Теперь я не удивляюсь твоим страхам, Джор. Я б это не пережил.
– Это не мои страхи, – взял дрожащей рукой кувшин Джор и опрокинул его на себя. – Это их страхи. И боль тоже их. Мертвых. Тех, кто погибли в этой крепости.
– И спасает тебя, выходит, этот затейливый браслет? – прищурился Бич. – А я-то думал, отчего ты не снимаешь эту безделушку даже в помывочной.
– Пока спасает, – кивнул Джор, гладя кривые клыки на запястье. – Но Тис может его забрать. Это чужой браслет.
– А если бы он был собран из человеческих зубов, ты бы тоже его носил? – холодно спросил Олк.
– Все равно, – отозвался Джор. – Когда нет другого выхода – все равно. К тому же это явно не человеческие зубы.
– Кажется, я знаю, как тебе помочь, Джор, – прошептал Тис.
– Ты бы еще рассказал, куда ты подевался, – засмеялся Бич. – Это, кстати, было куда пострашнее, чем последующий ужас от мертвецов, которых никто не увидел.
– Я не могу это объяснить, – пожал плечами Тис.
– Верю, – кивнул Бич, выставил перед собой ладонь и щелчком пальцев сотворил на ней кувшин, который после второго щелчка лопнул словно мыльный пузырь. – Видел? Я мог бы помыться из этого кувшина, через час он бы все равно лопнул, но если ты спросишь, откуда он и как появляется – я не смогу объяснить.
– Гантанас сказал, что сам все нам объяснит со временем, – вспомнил Джор.
– Пошли, – усмехнулся Бич. – Гантанас когда еще объяснит, а завтрак с минуты на минуту.
– Ты, правда, поможешь мне? – прошептал Джор Тису на ухо.
– Ты сам поможешь себе, – ответил ему Тис. – С моей помощью.
– А эти слова, – Джор замялся. – Они и в самом деле звучали когда-то?
– Да, – ответил Тис и почему-то вспомнил не мать, а отца. Как тот после драки, в которую маленький Тис вступил на случайной стоянке сразу с тремя ровесниками мисканами, умывал его возле ручья, пока Мэтт убежала за какой-то мазью. Или ушла для того, чтобы Глик мог переговорить с Тисом наедине. Именно тогда Глик и сказал Тису кое-что и про подлость, и про то, что никогда нельзя нападать со спины, нападать с обманом, нападать кучей, если, конечно, перед тобой не смертельный враг, который заслуживает уничтожения и ничего больше.
– А тебе? – шмыгнул носом отчего-то невероятно гордый собой Тис, еще бы, он же не испугался троих, которые, конечно, всего лишь кидались в него камешками, но не бросать же в них камни в ответ. – Тебе приходилось участвовать в подлости?
– Нет, – замотал головой Глик. – Никогда. Хотя я и вырос в доме, в котором происходило кое-что пострашнее подлости.
– И ты никогда-никогда-никогда-никогда-никогда… – Тис запнулся, повторяя одно и то же слово, но все же закончил фразу, – никогда не жалел о том, что ты сделал?
– Жалел, – помрачнел Глик. – Однажды я выковал оружие для одного… страшного человека. Стрелу. Не наконечник, а целиком тонкую стальную стрелу. Очень хитрую стрелу. Черную, как ночь. Пожалуй, только я и мог ее сделать. Но заканчивал я эту работу вместе с этим… человеком. Потому что он наполнял ее магией, а я лишь запечатывал ее стальную плоть. Но тех секунд, пока приготовленная начинка парила над наковальней, мне хватило, чтобы почувствовать, что моими руками сотворено такое черное зло, чернее которого я ничего не могу представить. Я не знаю, для кого она предназначалась, но, к счастью, я выковал только одну стрелу.
– И ты ее конечно сломал? – надул губы Тис.
– Нет, – развел руками Глик. – Я не мог этого сделать. Да и этот… человек уничтожил бы меня, а тогда я еще не был готов к смерти.
– А теперь ты готов? – вытаращил глаза Тис.
– Теперь – да, – кивнул Глик. – Ради тебя и твоей мамы. А тогда еще нет. Но после того случая я вскоре ушел из этой кузницы и увел из того места твою маму.
– Вместе со мной? – обрадовался Тис.
– Вместе с тобой, – кивнул Глик. – Хотя ты тогда еще не родился.

Жизнь учеников после этого происшествия как будто не изменилась. Наверное, у каждого из них в их собственном недавнем прошлом случалось такое, что и ужас, возникший в помывочной, и исчезновение Тиса не были чем-то таким, что могло их изменить. Разве только Джай стал демонстративно не замечать Тиса, да Флич косился на него с каким-то подозрением, а Мил по-прежнему проказничал между занятиями, Гайр предсказывал всякие мелочи, которые должны случиться вот-вот, а Брок стал еще больше набирать в трапезной пирожков. Какие-то слухи о происшедшем дошли и до Сионы, она, во всяком случае, даже как-то остановила Тиса и напрямую спросила, не требуется ли тому помощь или защита. Тис посмотрел на нее, вспомнил рыночную площадь Коркры и пробормотал, что однажды она ему уже помогла.
– Когда? – хитро прищурилась Сиона, но Тис только улыбнулся и приложил палец к губам.
В день, когда должна была пройти та самая игра в четыре корзины, о которой шушукались во всех комнатах дома учеников, Джор все-таки пристал к Тису с вопросом, как он собирается ему помочь.
– Я видел тебя, – ответил ему Тис. – Там, куда ты можешь и сам заглянуть. Обычно люди похожи там на собственные тени разве что с отметинами их особых способностей, но ты там… не совсем тень, потому что ты там очень… разветвленный.
– Как дерево? – удивился Джор.
– Как дерево, как водопад, как цветок, как пчелиный улей, разлетающийся в разные стороны, – объяснил Тис. – И ты как будто растерзан. Словно после урагана. К тому же боль, от которой ты меня ограждаешь, не исчезает вовсе. Она копится. Повисает каплями на твоих… волокнах и застывает. Я не знаю, что это означает, не могу определить природу твоей силы, возможно она в том, что ты очень чувствителен и для тебя не существует пределов, но у меня была очень мудрая мама. И она не только оставила мне ключи. Все то недолгое время, что она была рядом, она учила меня, хотя ей было непросто. Нас преследовали. Мне всегда приходилось прятаться, никто не должен был знать, где я. Даже о том, что я просто есть. Так что часть детства у меня прошла или в большой корзине, или под кроватью, или под одеялом.
– Под одеялом, не так уж плохо, – заметил Джор.
– Ну, по-разному, – продолжал Тис. – И я не должен был плакать или скучать. И она научила меня избавляться от боли, недомогания, скуки. Знаешь, это как будто сшивать что-то. Или обрезать, отрывать. Невидимое. Когда я потерял своих родителей, я уходил от того места в лодке. И готов был умереть от отчаяния. Потому что я был такой же, как ты сейчас. Конечно, не как огромное дерево или водопад, а как маленький куст. Но сделав полшага, я увидел, что рассечен почти надвое. Разодран. Волокна моей плоти торчали словно волокна разорванной ткани.
– Ты истекал кровью? – вытаращил глаза Джор.
– Если только невидимой кровью, – вздохнул Тис. – Я ведь говорю не о теле. Не о руках или ногах. О чем-то другом, что нельзя увидеть простым взглядом. И я стал сплетать это. И как-то выкарабкался. Может быть, поэтому я все еще жив?
– И что же ты хочешь сделать? – замер Джор. – Обрезать эти волокна? Мои волокна? Или что?
– Восстановить, – ответил Тис. – Соединить разорванное, исцелить сломанное, поддержать слабое. Возможно, сплести его с другим слабым, чтобы укрепить. Это будет непросто, надо, чтобы ты был отвлечен чем-то, к тому же моя боль будет мешать мне, но я попробую. Это не навсегда, ты всегда сможешь расплести сплетенное, для этого достаточно некоторого усилия, но как девица с легкостью управляется с тугой косой, так и ты сможешь справляться с самим собой. А там уже будет видно. Это как… расчесывать волосы. Или распутывать что-то.
– Ты хочешь, чтобы я ходил с косой? – открыл рот Джор.
– Я хочу, чтобы ты владел своей силой, – пожал плечами Тис. – И чтобы не боялся никого. А еще я хочу забрать у тебя браслет, потому что я боюсь, что моя боль примет тебя за меня.

Тис уселся за спиной Джора на игре и попробовал сделать именно то, что делал когда-то в той самой лодке. Он даже набросил на себя пелену самого себя, разве только руки оставил в покое, и отправился в темное подземелье, где среди гула и гомона сидел странный человек Джор, напоминающий невидимое никому дерево или цветок. И начал там это долгое плетение, не просто скручивая пряди и ветви между собой, а подбирая к каждому свободному концу его собрата, совпадающего с ним тоном. Он пробыл там не один день, он уже знал, что мгновения наяву могут оборачиваться долгими часами в сопредельном, и когда его плетение завершилось, он уже едва стоял на ногах, поэтому повалился на лавку, едва сдернул с себя пелену.
Игра уже закончилась. Светильники, которыми подивился Тис при входе в зал перед игрой, не горели. Зато горели глаза Джора.
– Ты сделал это? – восторженно прошептал он.
– Кажется, – с трудом попытался сесть, опираясь на дрожащую руку, Тис. – Но зато я не видел игру.
– Ты сделал это, – покачал головой Джор и медленно стянул с руки браслет. – Подожди. Боже мой. Я словно затычки вынул из ушей, из глаз, из…
– И из разных других мест, – проворчала за спиной Тиса и Джора Дина.
Тис оглянулся. Троица девчонок сидела на стопке циновок и мрачно разглядывала друзей.
– Хороший способ заниматься постыдными делами, – заметила Йора. – Делай невидимыми руки и получай удовольствие.
– Ты о чем? – удивился Джор.
– Да так, – скривила губы Йора. – О своем.
– Смотри! – заорал Джор, хватая Тиса за запястья и показывая его обожженные кисти. – Ты это считаешь удовольствием?
– Боже мой, – бросилась к Тису Гаота. – Что с тобой? Куда ты засунул руки? В гнездо диких ос? Не дергайся и не спорь со мной, я лучше знаю, что делать с твоими руками! Йора? Что ты окаменела? Помоги мне! Плесни хотя бы воды из фляжки!
– Игра была хоть интересная? – спросил Тис, покорившись неугомонной девчонке.
– Я так и поняла, что ты ничего не видел, – кивнула Дина. – Интересная. Только Джай ухватил Капаллу за ногу, хотя, вроде бы, не мог до нее дотянуться, и она сильно ударилась головой.
– Все в порядке, я ей уже помогла, – ответила Гаота, с удивлением вглядываясь в лицо Тиса и ощупывая его ладони.
– В любом случае, девочки победили, – хлопнула в ладоши Дина, но радость ее почему-то никто не поддержал.
– Вот, – протянул браслет другу Джор. – Надень его, пока не придумал, что будешь делать с своей бедой.
– Все идет своим чередом, – кивнул Тис, вновь подвешивая браслет на бечеву и убирая его за ворот. – Надену, когда придет час. Спасибо тебе, Гаота. Я восхищен.
– Нечем восхищаться, – вытерла рукавом пот со лба Гаота. – Как ты говоришь? Все идет своим чередом.
– Это точно, – кивнула Дина. – Так что отправляйся в дом наставников, Тис. На самый верхний ярус. Там тебя ждет Гантанас. Под самой крышей. Мы там были уже, и это нас здорово… переменило.
– А как же я? – растерялся Джор.
– А тебя нам велено отвести к себе в гости и напоить рябиновым компотом, – вздохнула Йора. – И проверить на тебе нашего Брайдика.
– Это еще как? – удивился Джор.
– Сами не знаем, – пожала плечами Гаота. – Гантанас сказал, что у нас особый зверь. Он такой один в крепости.
– Гантанас сказал, что он должен мурлыкать, – объяснила Йора. – Если зашипит, плохи твои дела после того, что с тобой сделал Тис. Так что тебе придется постараться.

Через несколько минут Тис уже поднимался по лестнице дома наставников. Остановившись у двери из потемневшего дерева, он уже собрался стучать, как вдруг услышал голос наставника:
– Заходи, Тис. Открыто.
Толкнув дверь, Тис перешагнул через порог и оказался на огромном чердаке, превращенном его хозяином в уютное жилище. В центре помещения как будто на высоком помосте высилась еще более высокая труба, соединяющая все каминные трубы здания, возле нее имелся и сам камин, и огромный явно новый стол, из-за камина торчал угол не менее огромной кровати, а по всем стенам тянулись полки и шкафы, заполненные всякими предметами и емкостями для них. В потолке вокруг трубы, заполняя пространство между тяжелыми балками, были устроены окна, и через них виднелись пробуждающиеся вечерние звезды. На столе горели свечи. За столом сидел Гантанас и потягивал из кубка, судя по запаху, горячий ореховый отвар.
– Надеюсь, разбойницы не пугали тебя магическими препятствиями, которые ожидают каждого на этом чердаке? – засмеялся Гантанас.
– Они ничего не сказали, – покачал головой Тис, подходя к столу.
– Ну, точно, разбойницы, – вздохнул Гантанас. – Но сегодня никаких испытаний. Хватит. Сегодня я позвал тебя, чтобы ответить на твои вопросы. Не на все, конечно. На некоторые. О твоих предках и обо всем, что далеко отсюда, мы поговорим как-нибудь в другой раз. Кстати, как тебе стол? Это все мастерство Уинера. Старый сгорел в тот день, когда у меня в гостях были эти три девчонки. Так что с ними надо быть очень осторожным!
– Я осторожен, – кивнул Тис.
– Садись, – подвинул ему кубок с отваром Гантанас. – Вон, в блюде медовые тянучки. Без обмана. У них один недостаток, много их не съешь. Слишком сладкие. Но детей это обычно не останавливает. И это главное.
– Что главное? – спросил Тис, усаживаясь за стол.
– То, что вы дети, – сказал Гантанас.
– Вы же не за этим меня позвали, – сдвинул брови Тис. – Кто-нибудь пожаловался на меня? Или я что-то сделал не так?
– Почему ты так решил? – удивился Гантанас.
– Потому что вы должны были позвать меня вместе с Джором, – пожал плечами Тис. – Я же вроде бы в ответе за него?
– Ага, – понял Гантанас. – Ты так это себе представил? Не наоборот? И поэтому сегодня предпочел не смотреть за игрой, а копаться в его силе?
– Вы заметили? – спросил Тис.
– Трудно было не заметить, – кивнул Гантанас.
– Но ничего не сделали, потому что мы дети? – спросил Тис.
Гантанас отхлебнул отвара, положил в рот медовую тянучку, снова сделал глоток, затем покачал головой.
– Не поэтому. Я ничего не сделал, потому что вы не только дети. Вы такие же люди, как я или Пайсина, или Юайс, или Брайдем. Вы не овцы, я не пастух. Я лишь могу оберегать вас, но не гнать пинками в ту сторону, в которую мне нужно, чтобы вы пошли.
– И все же вы направляете? – спросил Тис.
– Как и всякий отец или мать направляют свое дитя, – вздохнул Гантанас. – Говоря что плохо, а что хорошо.
– А если одно дитя попытается лишить жизни другого? – спросил Тис.
– Я все сделаю, чтобы этого не произошло, – твердо сказал Гантанас. – И если случается что-то подобное, и меня нет рядом, это всего лишь значит, что меня не видно. Ну ладно, – Гантанас постучал пальцами по столу. – Давай все же перейдем к вопросу о том, почему ты здесь без Джора. Я прошу тебя остаться в крепости этим летом. Почти все или все воспитанники будут проходить те или иные испытания, кто-то, кому есть куда, отправится домой, но ты должен остаться в крепости.
– Алаин снова охотится за мной? – спросил Тис.
– Нет, – поморщился Гантанас. – Или, скажем так, я не знаю. Нет, причина в другом. Габ попросил у меня помощника на пару месяцев в кузнице, а никого лучше тебя я не могу найти. Да и это не будет значить, что ты останешься взаперти. Нам нужно обследовать и Медвежье урочище, и осмотреть крепость у входа в долину. Да и старые тропы с тыльной стороны крепости тоже ждут следопытов. Что-то из этого будет зачтено тебе как испытание.
– И все-таки вы чего-то боитесь, – понял Тис.
– Я всегда всего боюсь, – признался Гантанас. – У меня всего двое человек в крепости, которым я не только доверяю, но которые могут увидеть то, чего не вижу я. Это Гаота и ты. В какой-то степени и Джор, но ему еще предстоит поверить в самого себя, к тому же мне нужно будет развести вас на время. И для Гаоты у меня уже есть одно дело, и ей тоже придется отправиться в путь, так что лишиться еще и тебя, значит вовсе остаться без глаз. Хотя и насчет кузницы, и насчет Габа – чистая правда. Он хороший мастер и сдержанный человек, но когда увидел твой меч, сказал, что его ковал тот, кому открыты тайны ремесла. И вот еще что – все это не значит, что мне нужен соглядатай. Мне нужен скорее защитник.
– Что я могу увидеть? – спросил Тис. – Кого я могу защитить? Я даже не могу справиться с тем, чем меня одарил нож Дайреда!
– Что, опять надел браслет? – посмотрел на рукав Тиса Гантанас.
– Нет, – приложил руку к груди Тис. – Он здесь. Не хочу пока надевать его. Он скрывает меня, но как будто делает слабее. Я не должен рассчитывать на него.
– То же самое и сам Джор, – заметил Гантанас. – Он дарит тебе облегчение, но помимо своей воли делает тебя слабее. Если ты будешь полагаться на Джора, ты никогда не избавишься от боли, что тебя мучит. Боюсь, что тебе будет нелегко этим летом.
– Я избавлюсь от нее когда-нибудь? – спросил Тис.
– Думаю – да, – кивнул Гантанас. – И моя задача, чтобы эта боль не совпала по длине с твоей жизнью.
– Может быть, какие-то снадобья, – нахмурился Тис. – Травы, которые я уже использовал? Наговоры? Еще что-то?
– Я не слышу ваших разговоров, но многое чувствую и вижу, – встал из-за стола Гантанас и принялся рассматривать звезды в окнах. – Когда у тебя случилась ссора с Джаем, Джор ведь уговаривал тебя отложить разбирательство?
– Да, – кивнул Тис.
– Но ты не согласился, я полагаю, – сказал Гантанас. – Что ты ему сказал?
– Я ему сказал, что нужно пойти и раздавить свой страх, пока он маленький, – ответил Тис.
– Так же и твоя боль, – вздохнул Гантанас. – Все эти снадобья и даже Джор – это отсрочки. Ее нужно раздавить этим летом. Не откладывая.
– Но она же не маленькая, – прошептал Тис. – Она большая.
– Она может стать еще больше, – ответил Гантанас.
– А как быть с жаждой? – спросил Тис.
– С жаждой чего? – спросил Гантанас.
– Я… не знаю, – прошептал Тис.
– Ты знаешь, – покачал головой Гантанас. – Но я не вынуждаю тебя сказать. Все, что я могу, это пообещать, что Стебли всегда были и будут твоим домом. И что мы всегда придем к тебе на помощь. Даже если не будем знать, как тебе помочь.
– Можно ли отсечь эту связь? – спросил Тис.
– Это не связь, – тяжело вздохнул Гантанас. – Это в какой-то степени твоя плоть, твое существо. Если воина кусает, к примеру, ядовитая змея, он может отсечь себе руку, пока яд не проник в кровь, и остаться жить. Но он не может вырвать свое сердце, если укушен именно в него.
– Но я как-то жил до того, как они нашли нож Дайреда? – воскликнул Тис.
– Может быть, часть тебя просто спала? – спросил Гантанас.
– Вы боитесь меня, – прошептал Тис.
– За тебя, – поправил его Гантанас. – Я вижу, что ты плоть от плоти своей матери, и даже тяжкие мучения не сломили тебя, но и они тоже могут это почувствовать. Ты и так слишком долго держишься. Отсюда и жажда. Им нужно перетащить тебя на свою сторону. Ты должен понимать, что они ни перед чем не остановятся.
– Но я же не могу перекинуться в кровожадного зверя? – спросил Тис.
– Нет! – замахал руками Гантанас. – Хотя, если бы ты стал фиром, со временем ты мог бы научиться и этому, но пока это невозможно. И если что, имей в виду, у нас достаточно крепких сетей, чтобы остановить тебя, не нанося тебе вред. Да, среди наших воспитанников есть имни, приходится помнить об этом.
– А если я обманка? – спросил Тис. – Если ставки сделаны не на меня? Если я служу для отвлечения внимания?
– Такое тоже может быть, – кивнул Гантанас. – И ты не один особенный из шестнадцати воспитанников. Или, если быть точным, из сорока одного обитателя приюта. Это то, с чем я ложусь каждый вечер и встаю каждое утро. Я, конечно, не обещаю, что разберусь с этим сорока одним человеком, хотя и сам вхожу в их число, но сделаю все возможное. К тому же, скоро в приюте появятся новые воспитанники. Нам всем нужно время.
– Чтобы разобраться? – спросил Тис.
– Нет, – покачал головой Гантанас. – Чтобы все встало на свои места. Рано или поздно это происходит. Кстати, я сам остаюсь на это лето в крепости. Пожалуй, если бы мне пришлось отправиться в путь, я бы взял тебя с собой. И кузнецу Габру пришлось бы обходиться без твоей помощи.
– Я согласен, – кивнул Тис. – Есть еще что-то?
– Ну, если ты сам не хочешь задавать мне вопросы, тогда спрошу я, – пожал плечами Гантанас. – Что ты видел, когда укрывался пеленой тяжелого валуна в палате Хилы? Что ты видел из того, что я должен знать?
– Я открыл ключ мертвых, – прошептал Тис. – Открыл, чтобы помочь Джору, которому не дают покоя мертвецы в крепости. Но я ничего не узнал. Знания и опыт не пришли ко мне. Возможно, они ждут своего часа. Я сумел помочь Джору, его сила подобна разлетающемуся облаку, дереву, цветку, не знаю, теми своими умениями, которые у меня уже были. Джор ловит ужас, который таится в этих камнях, каждой раной в своей силе. Каждой трещиной, каждым сломом, каждым обрывом. И я попытался залечить их, сплести. Пусть и не понимаю сущности того, что сплетал. Искал подобное подобному и соединял их. Расправлял кольца и распутывал узлы. Может быть даже это было не плетением, а… чем-то вроде врачевания.
– Гаота тебе могла помочь, – улыбнулся Гантанас.
– Вряд ли, – вздохнул Тис. – Я сам не знаю, что я сделал. Я мало что знаю. Пока.
– Однако ты разглядел суть Джая, – заметил Гантанас. – Понял, что Олк – редчайший, может быть единственный образец класти – класти буркаса, зверя, который способен игнорировать любую магию, зверя, из клыков которого собран твой браслет. Зверя, который в естественном виде давно уже истреблен. Разглядел что-то светлое внутри Флича. Почти проглядел Мила, Брока и Гайра. Считай, что понял Бича – одного из самых светлых мальчишек.
– Вы тоже все это видели? – спросил Тис.
– Я же говорю, я почти всегда рядом, – ответил Гантанас. – Даже когда меня не видно. Но вы, конечно же, должны жить и поступать так, как будто рядом меня нет. Тем более, что когда-нибудь так и окажется.
– Вы понимаете, что в крепости может быть враг? – спросил Тис.
– Я уверен, что он есть здесь, – кивнул Гантанас. – Но не знаю, осведомлен ли он о том, что он враг. Или он словно семечко, брошенное во влажную почву, но он есть. Безусловно. Другой вопрос, что не нужно уподобляться трем прекрасным разбойницам, составлять списки и пытаться разыскать этого врага. Лучше всего обратить внимание на самого себя.
– Чтобы не стать врагом? – спросил Тис.
– Чтобы осознавать, кем ты становишься, – поправил его Гантанас. – У тебя так и не появилось ко мне вопросов?
– Был один, да, кажется, уже пропал, – вздохнул Тис. – Я хотел спросить вас, почему Стебли были названы Приютом Окаянных. Но теперь, вроде бы, этого вопроса уже нет. Кто его так назвал?
– Ата, – сказал Гантанас. – Предстоятель Священного Престола. У нас немало высоких покровителей и тех, кто жертвует немалые средства на содержание крепости, все стоит денег. Но без Предстоятеля Священного Престола не могло обойтись. Давно, уже больше двенадцати лет назад, Брайдем попросил аудиенции у Аты и передал ему наши соображения по поводу опасностей, которые нависают над Арданой и всем Талэмом, и рассказал идею восстановления этой крепости. Ата выслушал рассказ о том, что уже несколько лет слуги Черного Круга похищают и прибирают к рукам особых детей, уничтожают колдунов, которые отказываются служить Черному Кругу, и о том, что нужно спасать этих детей, хотя бы удерживать их от служения злу, и сказал, что мы хотим создать Приют Окаянных. Брайдем, конечно же, согласился. И сказал, что так оно и есть. А Ата заключил, что пусть так оно и будет. И вот мы – Приют Окаянных.
– А если бы он отказал? – спросил Тис.
– Он не сразу согласился, – кивнул Гантанас. – Если бы он отказал, мы бы все равно сделали это.
– Я вспомнил кое-что, – сказал Тис. – Меньше чем за полгода до гибели моих родителей. Дело было в Коркре. На рыночной площади выступала девчонка. Потом на сцену поднялся страшный человек. Он пришел за ней. Но в толпе был я, отец, мать. Пусть и под чужой личиной. И человек почувствовал это. Он стал высматривать меня, и эта девчонка, чей отец был убит у нее за спиной, спасла меня. Она развеяла туман и ударила этого человека молнией. И мы убежали. А ее спасла Капалла. Это была Сиона. Наверное, она меня не помнит.
– Вспомнила, – заметил Гантанас. – Она сказала мне об этом недавно. Правда, заметила, что ты совсем не похож на кучу тряпья, которой ты ей тогда показался. Того страшного человека звали и зовут Нэмхэйдом. Он – один из самых опасных колдунов Черного Круга. Помощник и опора самого Олса. И он натворил уже немало бед. Именно с его подачи были убиты родные Гаоты. Кстати, перед этим она спасла ему жизнь. Почти так же, как Капалла спасла жизнь Сионе. Та прожила у нашей лошадницы все эти годы. И наедине называет ее мамой. И в крепости Сиона уже не один год. Она староста не только по старшинству. Знал бы ты, сколько она тут перетаскала камней. Вместе со всеми нами.
– Все замыкается, – прошептал Тис.
– Да, – кивнул Гантанас. – И если еще не замкнулось, значит замкнется в будущем. Кстати, не знаю, угадал ли Ата, но все не тесанные, а обожженные кирпичи в крепости – несут на себе клеймо – «П.О» – Приют Окаянных. Может, когда-то это значило что-то другое, но это совпадение нас устраивает. Похоже, что тут и в самом деле школа. Это все твои вопросы?
– Вы сказали, что Брайдем передал Предстоятелю «наши соображения», – вспомнил Тис. – Кто это – «наши»? О ком идет речь?
– Это тебе знать еще рано, – погрозил пальцем Тису Гантанас. – Справедливости ради замечу, что Ата тоже этого все еще не знает. Правда, он и не догадывается о своем незнании.
– Вот, – Тис вытащил из ворота кисет, развязал его и нащупал среди пергаментных ключей склянку со светящимся содержимым. – Возьмите это.
– Святые угодники, – прошептал Гантанас. – Я уже лет пятьдесят не слышал об этом снадобье. Оно бесценно. Почему ты отдаешь его мне? Боишься, что упадешь у крайнего предела?
– Боюсь, – кивнул Тис. – Но, надеюсь, до этого не дойдет. Просто я отвечаю только за собственную жизнь, а вы за сорок одну. Ну или хотя бы за шестнадцать. Вам нужнее.

Часть третья. Достояние павших

Глава двадцать первая. Пропасть

Лето еще не наступило, но уже и середина весны ослепила солнцем и наполнила крепость свежестью зелени, пусть даже запах ее доносился чаще всего ветром через Козлиную пропасть. А уж ее конец затопил Приют Окаянных ощущением непонятной неги и сладкой лени. Однако каждое утро неутомимая Пайсина собирала тех из учеников, кто не смотря на тяжкие учебные труды не собирался забрасывать утренние пробежки, и вела получившийся отряд по южной лестнице на верхнюю площадку южной башни, где под строгим надзором охранника Айрана устраивала первую легкую разминку. Затем, не давая и тени передышки, она перебегала к северной башне, спускалась по северной лестнице, выводила искателей утренней бодрости на второй ярус, затем на площадь и через Орлиные ворота устремлялась в лес Орианта. За прошедшие двенадцать лет его кедры едва переросли того же Юайса, мало какой из ростков превысил пяти локтей, но старик, который копался на своем огородике возле лачуги у сторожевой башни, клялся, что начиная с пятнадцатого года кедры ускорятся и будут прибавлять по два локтя за три года, а то и того больше. В любом случае запах свежей хвои не мог ни с чем сравниться, а уж пробежка по устланной ею дорожке под шум близкого водопада наполняла бодростью всех без исключения.
– Так бы и бежал, – пробормотал Бич, вглядываясь в летящую над хвоей перед ними Пайсину. – Красота!
– Да, – тяжело дыша отозвался Джор, который с трудом, но старался не отставать от Бича и Тиса, что всегда держались в первых рядах. – Кедры. Горы. За пропастью от можжевельника склон кажется кудрявым. Говорят, там весенние грибы уже появились. Небо! Лучшие места, что я видел.
– Эх ты, – засмеялась за спиной Джора Сиона. – Не о той красоте Бич говорит.
– А о какой? – не понял Джор.
– А ты сам догадайся, малыш, – хмыкнула Сиона и обогнала и Бича, и Джора, и Тиса. Тис проследил взглядом за красавицей Сионой, затем оглянулся. Сегодня ними тянулся хвост из десятка учеников, но порой Юайс, Роут, Деора да и Капалла тоже присоединялись к пробежке. А вот Джай и Флич на ней не появлялись с той самой игры. Хотя, Гайр вроде бы говорил, что они бегают по вечерам по Медвежьему урочищу. Джай словно хотел всем показать, что для ничего не значат эти четыре предела, и он готов переходить их по нескольку раз за день. Частенько к ним присоединялся и Олк. Но сегодня он бежал со всеми.
– Фу, – остановилась, едва не уткнувшись Джору носом в спину, Йора. – Надо, похоже, пораньше ложиться спать.
– Тут уж выбирай, – проворчала Дина. – Или начертательное колдовство, или пробежка. Или лазание по веревке, или каллиграфия. Ну как? Как можно с такими руками заниматься каллиграфией?
Она ткнула Бичу в лицо ладони с мозолями и захлюпала носом.
– Все! – помахала руками и улыбнулась Пайсина. – Второй разминки не будет. На время испытаний она отменяется. Дышите, можете умыться у водопада, и на завтрак. Все, я побежала.
– Ага, – надула губы Дина. – А мальчишки будут подсматривать.
– Не будут, – твердо сказал Бич. – Ведь так?
Он обернулся на пытающихся восстановить дыхание воспитанников.
– Ведь так? Что скажешь, Мил?
– Точно так, – скис озорник Мил. – Мы вообще здесь останемся. Или нет. Мы пойдем в помывочную.
Вслед за Милом в сторону дома учеников, даже не пытаясь обогнать Пайсину, затрусили Гайр и Олк, за ними заковылял Брок. Девчонки все побежали за Сионой к водопаду. Бич проследил, чтобы Гайр и Мил нигде не свернули в заросли, обернулся и удивленно поднял брови. На тропинке, ведущей к сторожевой башне, стояла Йока, уперев руки в бока.
– А ты чего здесь? – не понял Бич.
– За вами слежу, – надула губы Йока. – Меня Мисарта здесь поставила. Мальчишкам веры нет. Мне все равно нельзя в холодной, у меня горло болело вчера.
– Тебе же Гаота его вылечила! – поднял брови Бич.
– Не, – вздохнула Йока. – Меня Сиона перехватила. Разве она вам не сказала? Гаота лечит только когда что-то срочное или нужна ее помощь. А так только Хила. Она сказала, что если мы каждый раз к Гаоте бегать станем, то всякая следующая зараза только тяжелее становиться будет. Это как камни таскать. Если к каждому камешку слугу приставлять, то сам скоро и горсть гальки не унесешь.
– Это ты сейчас сама все придумала или наизусть чью-то подсказку выучила? – удивился Джор, стаскивая с плеч рубаху.
– Сама! – ойкнула Йока и бросилась бежать. Со стороны водопада раздавался девичий визг.
– Что смотришь на башню? – повернулся к Тису Бич. – Все равно не разгадаешь загадку, зачем нужна башня с этой стороны крепости. Габ говорил, что для машины, которая воду качала, такая башня и не нужна была. В четыре раза ниже можно было бы построить. Еще удобнее бы было. И подземного хода там никакого нет. Обстучали уже все основание. Тот ход из Тайных ворот заканчивается, и все. А стены у этой башни – и тараном не пробьешь! Бесполезное здание.
– Не думаю, – прищурился Тис.
– И для чего оно тогда? – принялся обтираться рубахой Джор. – Пошли лучше ополоснемся в помывочной, а то на завтрак так опоздаем. Они там еще час будут плескаться.
– Для подземного хода, – ответил Тис.
– Это башня! – постучал себя пальцем по голове Бич. – Она прилеплена к утесу. К монолитному камню! И стоит на скале. Ход там есть – от Тайных ворот к основанию этой башни. И все! Проверено. Сам с молотком ползал и выстукивал. Ее построили для водяной машины. Но чуть перестарались.
– И чуть ошиблись, – улыбнулся Тис. – Видишь наверху чугунные лотки для воды? Если бы башню построили на десять шагов левее, они бы не понадобились. Основание там прочное, я смотрел.
– Да? – удивился Бич. – Может, пока строили, водопад сдвинулся?
– Эта башня для подземного хода, – вздохнул Тис. – Есть кое-какие соображения. Но я их передам только веселой троице. Они ищут ходы? Пусть найдут его.
– Пошли, – кивнул Бич и тоже потрусил в сторону дома учеников. – Кстати, из этой троицы через лет пять такие девчонки вырастут, что глаза слепить будет.
– Весна, – понимающе пробормотал Тис.
– При чем тут весна? – подхватил за руку и потащил вслед за Бичем Тиса Джор. – Тебе сколько лет?
– Сколько и тебе, – пожал на ходу плечами Тис. – В начале месяца для кого пекла пирог Хила?
– Для тебя, для меня, для Йоры, для Дины и для Гаоты, – стал загибать пальцы Джор. – Нам всем в один день или рядом стукнуло одиннадцать лет.
– И что? – не понял Тис.
– А за неделю до этого день рождения был у кого? У Бича. Ему уже тринадцать.
– Это ты хочешь сказать, что через два года мы тоже будем приглядываться к Пайсине? – удивился Тис.
– Нет, – покачал головой Джор. – Я хочу сказать, что Джай не из-за ссоры с тобой не бегает по утрам с девчонками. Ему ведь уже четырнадцать. Он не может на них смотреть просто так.
– Глупости, – отмахнулся Тис. – Вон, Юайсу куда больше четырнадцати, и он бегает иногда. Что с этим Джаем, глаза у него болят, что ли?
– Знаешь, – Джор закатил глаза. – Давай поговорим об этом через пару лет. Если ты захочешь. Вдруг у тебя тоже глаза заболят. У меня, я думаю, точно заболят.

Приют Окаянных и в самом деле стал для них домом. Джор, у которого толком не было дома даже недолгое время, тосковал, что на следующий год им придется перебираться ярусом выше, но Тис отвел его на третий ярус и показал точно такую же комнату, как и та, в которой они жили теперь. Всего-то и надо было в конце лета обмазать известкой камни, покрасить их, перетащить кровати, шкафчики и обживать новое жилище. А в прежнее въедут новые воспитанники. Уинер, судя по визгу пилы и ударам топора у своей мастерской, уже трудился над их спальными местами.
– Послушай! – оживился Джор, рассматривая голые стены. – Тут даже лучше – ведь повыше? А зачем нам четыре кровати? Нас же двое?
– Какая разница? – Тис стоял у окна. – На них можно бросать одежду. Как Брайдем скажет, так и будет. Главное – место для сна и для меча.
– А вот Мил хочет оклеить в их комнате стены корой, – вздохнул Джор. – Может, и нам что-нибудь придумать?
– Придумай, – односложно ответил Тис.
– У тебя не получается? – спросил Джор.
– Ты же все видишь, – сказал Тис. – Никаких изменений. С болью ладно, пока терпимо, когда тебя не будет, попробую справиться сам, справлялся уже. А жажда никуда не делась. Сегодня, когда я бежал, был момент, когда стало тяжело. Не от бега, от жажды. Едва не упал на эту хвою. Я уже жду, когда вы уйдете. Должно что-то прорваться. Как при долгом беге. Ну, тебе тяжело, ты пересиливаешь себя, и вдруг становится легко.
– Тебя только это беспокоит? – спросил Джор.
– Не только, – ответил Тис. – Больше всего я боюсь, что они знают все, что я знаю. Слышат все, что я слышу. Видят.
– Этого точно нет, – заметил Джор. – Я бы почувствовал. Ну пусть, пока нет. Почему ты не хочешь надевать браслет?
– Потому что от него мало толку, – пожал плечами Тис. – И я не хочу, чтобы Гантанас потерял меня из вида.
– Зачем ему следить за тобой? – не понял Джор.
– А если я потеряю рассудок и начну убивать всех вокруг себя? – спросил Тис.

Джор пожал плечами. За день до этого они сдавали на верхнем ярусе северной башни основы фехтования. Обязательные танцы с мечом, основные стойки, последовательности, учебные поединки по строгой форме. С ними справились все на отлично. После этого принимавшая испытание Крайса попросила оставить учеников мечи на стойке и стала вызывать их парами для свободного боя. Корзина на голове, кожаные наручи, поножи, фартук, нагрудник – должны были защитить учеников от увечий, хотя мечи были деревянными, да и поражать друг друга следовало не всерьез. Достаточно было проткнуть или разрубить сухие дождевые грибы, которые подвешивались на руках, на ногах, на груди и на голове. Яростное чихание одного из противников служило неопровержимым подтверждением его проигрыша. Правда, перед началом схваток сначала пару слов сказал присутствующий тут же Домхан, а затем и Юайс.
Домхан процедил сквозь стиснутые зубы, что он, конечно, никого бы из присутствующих детишек даже к деревянному мечу бы не подпустил, потому как это забавы для взрослых, и мечи им следует давать тряпочные, набитые паклей, но уж если такая напасть случается, что он должен принимать испытания у неумех, которым до мастерства еще не один год, то вынужден дать совет, что ни спешка, ни азарт в этом деле не помогут, а если кто-то будет пытаться проткнуть корзину на голове противника даже тупым деревянным мечом, то он, Домхан, лично оторвет виновнику его тыкалку и все рядом растущее.
Затем поднялся Юайс и, посмеиваясь, поздравил учеников с успешным прохождением испытаний по фехтованию и предложил забыть все, чему их учили целый год, потому как схватки, которые сейчас пройдут, это уже не часть испытаний, а задел на будущее. Наставник должен посмотреть склонности ученика. Какое умение уже въелось в его существо, какие движения стали естественными, а какие облетают как шелуха, стоит дать ему свободу? К тому же некоторые из учеников уже по малолетству проходили какое-то обучение, а хуже нет, чем переучивать, особенно когда переучивать и не нужно.
– Расслабьтесь, – улыбнулся Юайс. – Это всего лишь игра. Тут не будет ни победителей, ни проигравших, потому что это все тот же один из первых шагов по дороге, по которой нам придется идти даже не один год, а несколько лет. И велика вероятность, что тот, кто проиграет сегодня, станет первым завтра. Потому что проигрыш стоит дороже. А теперь – начинайте.
И они начали, но вскоре из состязание превратилось в веселый балаган. Во всяком случае едва ли не каждая схватка заканчивалась смехом, чиханием, почти всегда хохотом и лишь иногда слезами. Особенно, когда гриб дождевик лопался из-за собственной неловкости, будучи раздавленным своим же локтем.
– Спокойно! – призывал Юайс. – Не забывайте про наруч на свободной руке. Мы не используем щитов в схватке, которые необходимы при обороне крепости, но наруч – это ваш маленький щит. И никаких слез! Сегодня у нас праздник.
Тис выиграл у всех. Именно сейчас оказалось, что занятия с игрушечным мечом с Гликом, деревянным с Дилисом, настоящим за кузницей Фомха или в каморке в Дрохайте не прошли зря. Он обходился без лишних движений, не пропустил ни одного удара, предпочитал отступать, выжидая ошибку соперника, но с первого же касания заставлял соперника погружаться в клубы вызывающей чихание пыльцы.
– Кто тебя учил, Тис? – крикнул ему Домхан, когда против Тиса остался один Джай. – Кто-то из Фоскада?
– Я не знаю, что такое Фоскад, – ответил Тис.
– Имя хотя бы назови, – попросил Домхан.
– Дилис, – ответил Тис.
– Что с ним стало? – спросил Домхан.
– Умер от удара, – ответил Тис. – Три года назад.
– Упокой всевышний его дух, – вздохнул Домхан. – Когда-то он учил моего учителя. Очень давно. Я думал, что его уже давно нет в живых. А он, кажется, не терял времени зря. Хотя, многие движения мне неизвестны. И ты не показываешь всего, что умеешь. Скупишься.
– Щедрость в схватке подобна похвальбе купца, – ответил Тис. – Не успеешь оглянуться, кошелек срезан.
– Точно, – впервые улыбнулся Домхан. – Наставник говорил мне, что эти слова были любимой присказкой Дилиса. Будь осторожен, твой противник не чужд похвальбе, но побеждает не хуже тебя.
Тис кивнул и закрыл глаза. Ему не нужно было делать полшага в сторону или даже меньше, чтобы разглядеть секрет Джая. Тис всего лишь хотел избавиться от прутьев перед глазами, и разобрав во мгле, которая тут же окутала весь ярус, силуэты учеников и наставников, и даже центральный шпиль башни, внутри которого таился огромный бак с водой, понял, что Джай жульничает. Тот и в самом деле двигался неплохо, наверное, где-то в Тэре проходил какое-то обучение, но разрывал грибы на противнике он не мечом. Всё те же мглистые плети клубились у него под руками. Тис даже прикусил губу от досады, ни мечом, ни руками он не мог защититься от коварного удара, а набрасывать на себя даже частично каменную пелену было бы ответным жульничеством. Чего уж говорить об уходе при ударе в тень. Но как же он тогда душил Тиса? Чем он его сдавливал, если Тис не мог нащупать его удавку?
«Шеей и сдавливал, – вдруг пришла догадка в голову Тиса. – Моей собственной кожей. Он воздействует на то, к чему прикасается. И точно так же он лопает эти грибы. Потому и Сиона с Гаотой плакали после схватки. А Гаота еще и видела, должна была видеть жульничество. Крепкое же у нее нутро, если все обошлось слезами. Ни жалобы, ничего».
Тис открыл глаза и за секунды, пока Джай, выставив меч, приближался к нему, успел сквозь прутья корзины взглянуть на Гаоту, а потом и на Юайса. Слезы на лице Гаоты уже высохли, рядом с ней стояли ее подружки, которые уступили уже Тису, но не были им обижены, а вот Юайс смотрел именно на Тиса и смотрел ободряюще. И Тис понял, что Юайс тоже видит!
«Я просто должен быть быстрее, – подумал он. – Ни думать, ни рассчитывать, ни выбирать, просто быть быстрее. Как говорил Дилис, иногда перед началом схватки достаточно знать, что, если ты будешь быстр, – ты можешь погибнуть или получить рану, но если ты не будешь быстр – ты погибнешь в любом случае. Но при этом не обдумывай схватку. Доверься своему телу. Телу – не голове».
Джай был уже почти рядом. Все прошлые схватки Тис выиграл, дожидаясь выпада соперника, отбивая его и тем же движением цепляя тот или иной гриб на его доспехах. Теперь он должен был изменить рисунок схватки. И едва Джай начал движение мечом, едва его мглистые плети дрогнули, собираясь в кольца, Тис ринулся вперед. Он уклонился от удара, нырнул под темные извивы таинственной силы Джая и уже как будто со стороны стал наблюдать за самим собой, сокрушаясь, что он движется слишком медленно, что щупальца Джая все же соединились где-то уже за его спиной, и меч Джая ощутимо задел его по плечу, которое будет болеть уже нынешним вечером, и собственным мечом ему нет никакой возможности проткнуть грибы на доспехах Джая, потому что тот близко, слишком близко к нему, и, каким-то чудом успев перехватить меч обратным хватом, Тис начал падать на спину, ускользая от второй атаки Джая и рассекая мечом, который он тянул на себя, сразу два гриба на груди соперника.
– Стой! – крикнул, подбегая, Домхан, потому что Джай забыл об условиях поединка и, надрывно чихая, пытался приставить тупой конец меча к горлу лежащего перед ним Тиса.
– Стой! – повторил Домхан, прикрывая лицо платком и отодвигая хрипящего от злости Джая. – У тебя раздавлены три гриба. Два на груди и один на руке. А у Тиса только один, да и тот он раздавил сам, падая. Тис выиграл!
– Но он упал, а я остался стоять! – заорал Джай.
– Считай, что он упал живым, а ты остался стоять мертвым, – проговорила Крайса.
– Остынь, приятель, – улыбнулся Юайс, хотя глаза его были жесткими. – Иначе я подберу браслеты, которые будут сдерживать магию в твоих запястьях.
– Попробуй, – прошипел Джай, отбросил меч и пошел прочь.
– Кажется, у нас назревает первый нарыв, – покачал головой Домхан.
– Кажется, я нашла себе достойного соперника на летние месяцы, – улыбнулась Крайса, подавая руку Тису.
– Я не хочу, чтобы из-за меня назревали нарывы, – сказал Тис.
– Это от тебя не зависит, – твердо сказал Юайс.

С тех пор прошло уже несколько дней, а сегодня, уставившись в пергамент, вывешенный у входа в трапезную, Джор вдруг радостно засмеялся:
– Всё!
– Что всё? – подошел разделить с ним радость Тис.
– Всё! – заискрился улыбкой Джор. – Смотри. Естествоведение, пусть и без прорицания и ясновидения закрыли. Историю – тоже. Устное колдовство – со скрипом – да. Начертательное – у всех зачет. Фехтование – сам знаешь. Обращение и оборачивание – не сдаем. Языки и знаки – не сдаем. Каллиграфию сдали.
– Накалякали, – усмехнулся Тис.
– Кто как, – пожал плечами Джор. – Зверологию сдали. Страноведение сдали. Травоведение и следоведение на испытаниях на природе. Счет и учет не сдаем, книги и рукописи не сдаем. Оружие и доспехи зачет у всех. То же самое и по всем поучениям. Ремесло, кухня, домашний скот. Не скажу, что я стал умнее, но что-то в голове появилось. Хорошо, что мы начали с уложений и заветов. Сейчас бы я их уже не осилил. И так сдал с четвертого захода.
– Все их сдали с четвертого захода, – кивнул Тис. – Как говорит наставник Бейд – довольный и счастливый ученик…
– … это недоработка учителя, – продолжил Джор. – Но, честно говоря, теперь я могу служить певчим в каком-нибудь захудалом храмике, все гимны наизусть знаю, и все уложения. Главное, чтобы всё это за лето из головы не вылетело.
– Не вылетит, – пообещал Тис. – А если вылетит, Бейд вернется и заколотит в тебя все это в следующем году еще раз.
– Уже навсегда, – хмыкнул Джор.
– Что вы тут смотрите? – подскочила к пергаменту вывалившаяся из трапезной неразлучная троица.
– Все зачеты сданы, – развел руками Джор.
– Ну, еще не все, – показала язык Дина. – Еще полевой зачет. И ты, Джор, идешь на него с нами.
– Где это? – оживился Джор. – Где списки?
– Вот тут! – постучала себя по голове Йора. – Запоминать надо. Ты где был, когда Хила их зачитывала?
– Пытался опередить Брока у блюда с пирожками, – засмеялся Тис. – Но в том списке ведь не один Джор?
– Не один, – кивнула Гаота. – Вместе с нами идет еще Бич. А ведут нас пятерых Юайс и Пайсина.
– Ух, – побледнел Джор. – Бич – это хорошо. А Юайс и Пайсина – это тяжело. Они дух из меня вышибут точно.
– Не вышибут, – успокоила Джора Гаота. – Я несколько месяцев путешествовала с егерями, среди которых был Юайс. Правда, мы были не пешими, но дело не в этом. Выходим через неделю, сборы начинаются завтра. Куда идем – никто не знает. Но дело жутко тайное и очень ответственное.
– Посмотрим, – вздохнул Джор и посмотрел на Тиса. – А ты?
– Он остается, – ответила за Тиса Йора. – Будет работать в кузнице и еще что-то делать вместе с Тидом, я не поняла. И ему тоже зачтется это как полевое испытание!
– Всем зачтется, – хмыкнула Дина. – Даже тем, кто отправится домой. Тем, у кого есть родители, бабушки и дедушки или какие-то опекуны. Это тоже секрет, но я уже прознала кто и куда.
– Это никакой не секрет, – пожала плечами Йора. – Они пойдут обозом на юг. Ну и постепенно разойдутся. Джай останется у себя в Тэре, у него там отец кем-то при Храме Присутствия. Брайдем с Бейдом и Гайром повернут от Тэра или раньше к Тимпалу, оставят там Бейда и отправятся в Блатану. Там у Гайра тетка. Мисарта тоже из Тимпала, не знаю, что с ее родителями, но в это лето она отправится с Йокой и Фличем в Туар. Йока из города, Флич из окрестностей. Да, с ними еще и Гран. Он хоть и прислан вместе с Бейдом из Тимпала, но сам из этих мест. Но и это еще не все. В этой же толпе еще и Синай, и Капалла, и Сиона с Фаолой. Ну и охранником с ними Спрай. А вот куда они – я не знаю, потому как обе сироты. И это тоже большая тайна.
– Спрай с Граном, – поправила Йору Дина. – Мисарта сказала, что ее родители уехали по делам тимпальского Храма чуть ли не в Нечи, и ей ехать больше некуда. Нечи слишком далеко. А семья Йоки согласилась ее принять. А у Грана в Туаре, кажется, брат. Так что – все сходится.
– Где же? – вскинулся Джор. – А как же Брок, Мил, Олк?
– Они идут на испытание вместе с Деорой и Роутом, – хмыкнула Гаота. – Знаете, что это значит?
– Они имни! – прошипела Дина.
– Я с ума сойду, – пролепетал Джор. – Ну ладно, Мил. Он ну точно какой-нибудь хорек или волк. Ну ладно, Олк. Он и смотрит на всех как та же Деора. Но Брок! Кто он? Кабан? Барсук?
– Брось, Джор, – засмеялась Гаота. – Ты бы точно завалил зверологию. Хорек слишком мал. Барсук – тоже слишком мал. А кабан, наверное, слишком велик даже для Брока. Хотя, кто его знает. О другом надо думать, кто они? Олфи или класти?
– Ага, – задумался Джор. – То есть, страшные дикие звери в зверином обличье или все понимающие милые зверюшки?
– Зачет! – подпрыгнула Дина.
– А я бы о другом подумал, – заметил Тис. – Кто останется в крепости? Семь воинов? Старик на входе? Из наставников только Гантанас? И еще шесть работников, из которых четверо далеко не первой молодости? И я? Всего шестнадцать человек!
– Черные егеря придут через неделю! – торжественно прошептала Дина. – Несколько человек встанут лагерем возле дома Тида. Несколько сопроводят обоз до Тэра. Так что, не волнуйся, Тис!
– Я не волнуюсь, – скривился Тис. Отчего-то ему показалось, что его уже как будто устоявшаяся жизнь заканчивается и начинается какая-то непонятная. Как будто не он покидал появившийся у него дом, а его дом уплывал от него неудержимо.
– Не вешай нос, – коснулась его плеча Гаота. – И спасибо за подсказку. Насчет сторожевой башни. Мы проверим ее, как только вернемся. А славу разделим пополам. Ты же не полезешь туда без нас?
– Не полезу, – успокоил девчонку Тис. – И славу можете оставить себе. Вдруг я ошибаюсь? Главное, возвращайтесь.
– Да мы только через неделю уходим! – расплылась в улыбке Дина.
– Мы вернемся, – пообещал Джор.
– Еще наплачешься, – ухмыльнулась Йора.
– Брайдем наплачется, – засмеялась Гаота и добавила. – Но тебе придется перебраться в нашу комнату.
– Это еще зачем? – не понял Тис.
– А кто будет присматривать за Брайдиком? – вытаращила глаза Йора. – Или ты думаешь, что он перейдет к тебе? Думаю, легче тебе перебраться к коту, чем объяснить коту, почему он должен перебираться к тебе. Или ты хочешь, чтобы он сидел каждый день в пустом доме учеников и орал у нашей двери?
– Не хочу, – признался Тис.
– Ну вот, – развела руками Йора.

Неделя прошла в хлопотах и сборах, хотя Тису все время казалось, что он только мешается под ногами у занятых людей. К тому же внезапно собирающиеся разделились на две части – на тех, кто отправлялся для прохождения очередного испытания, и тех, кто отправлялся домой. И те, и другие смотрели друг на друга с некоторым недоумением. Правда, если первые поглядывали на вторых с любопытством, то вторые словно подозревали первых в зависти и, судя по взглядам, во всякую минуту готовы были дать отпор. Джор бродил между одними и другими и бормотал, что у него есть дом, куда вернуться, но никто его там не ждет, потому что выкинули его из этого дома, а то бы он непременно вернулся, потому как пусть и недолго, но все же был там человек, который приютил его и был рад ему. Он так бормотал бы до самого отъезда, если бы Брайдем не обозлился и не отправил его на помощь к Капалле, которая готовила лошадей к дальней дороге. К концу этой недели Тис как-то незаметно осел в кузнице, где к немалому удовольствию Габа показал, что вполне себе способен подковать лошадь. Но в самый последний день в кузницу заглянул Юайс и попросил назавтра рано утром Габа и Тиса быть у Хилы в лекарской.
Тиса должен был разбудить Джор. Он боялся проспать и то и дело поднимался и шел к окну, чтобы разглядеть далеко ли продвинулись стрелки на часах в летних сумерках. В какой-то момент он просто остался сидеть на подоконнике, где и заснул. Тис проснулся с первыми лучами рассвета, растолкал заспанного Джора, помог его взвалить на спину мешок, собирать который днем раньше приходили помогать Гаота, Дина и Йора, повесил ему на пояс меч и побрел вместе с ним к северной башне крепости. Наверху, куда Джор поднялся с немалым трудом, они оказались предпоследними. В коридоре у лекарской Хилы уже толпились Дина, Йора и Гаота, переминался с ноги на ногу Бич, о чем-то переговаривались Брок, Мил и Олк. Наставники стояли чуть в стороне.
– Все ясно, – прошептал Джор. – Выходим сразу двумя отрядами, а потом разойдемся в разные стороны.
– Не гадай, – оглянулась Гаота. – Как будет, так и будет.
– Как будет, так и будет, – повторил Джор и засмеялся так, что Тис сразу понял, что ему совсем не смешно.
– Вот, – протянула Тису ключ Гаота. – Переберешься в нашу комнату, как договаривались. Еду коту дает Хила. Она все знает. Дела свои он делает на улице, так что если вдруг куда уйдешь надолго, скажи об этом Хиле, она знает куда пристроить Брайдика.
– Кого пристроить? – появился последним вместе с Габом и Уинером Брайдем, заставив покраснеть Гаоту, а Дину привычно прыснуть в кулак. На плечах у Габа и Уинера висели внушительные мотки веревки.
– Все здесь? – спросила появившаяся в дверях Хила, которая словно прислушивалась к шагам на лестнице. – Пошли.

Как-то очень странно начинается поход, – подумал Тис, разглядывая сверстников и наставников с мешками, которые толпились в лекарской. Или в этом и была задумка – ход, который начинается на верхнем ярусе крепости, там, где его никто не найдет?
– Не медлите, – поторопила собравшихся Хила. – Уже черные егеря подъехали к крепости, через пару часов должны уйти остальные.
– Уйдут, – успокоил ее Юайс и зашагал по коридору.
Со стороны это выглядело довольно смешно, когда путешественники один за другим залезали в камин, сняв перед этим с себя мешок и держа его перед собой. Особенно когда это сделал Брок. Он покраснел от смущения, ожидая, что над ним будут насмехаться после того, как он застрял в камине в собственной комнате, но не прозвучало ни единого смешка. Тис думал, что залезет в камин последним, но за ним полезла и Хила.
– Хочу все увидеть своими глазами, – бурчала она за спиной Тиса. – Мало ли, вдруг придется покидать крепость этим путем.
Тис поднялся по скобам до железной двери, которая была едва различима в темноте, шагнул в открытую дверь и оказался в прорубленном в скалах ходе, который был не слишком длинным. Вскоре в лицо пахнуло весенней или даже уже летней свежестью, и Тис оказался под открытым небом.
– Все здесь? – строго поинтересовался Брайдем и прошел вперед. – Дальше я иду первым. Учить я вас не буду, у вас для этого есть свои наставники, но на всякий случай – не болтать, говорить тихо, а лучше шептать. Главное – скрытность.
– Но мы же еще в Стеблях! – не понял Джор.
– А здесь – еще тише! – прошипел Брайдем. – То, что мы наняли черных егерей, не значит, что мы хотим, чтобы они знали наши тайные ходы.
Наверное когда-то немало трудов было положено, чтобы устроить этот ход, который протянулся между вздымающимися справа и слева скалами почти на лигу, плавно уходя куда-то в сторону Срединного Рэмхайнского хребта. В какой-то момент Брайдем остановился и поднял руку. Не говоря ни слова, вперед прошли Уинер и Габ и принялись закреплять веревки на вырезанных в скале выступах. Тис подошел к обрыву, взглянул вниз и почувствовал, что у него кружится голова. У узкой пропасти, которой заканчивался ход, казалось, не было дна. За пропастью в небо утыкались неприступные скалы.
– Дна нет, – прошептал испуганно за спиной Тиса Джор. – Не хватит веревки.
– Хватит, – успокоил его Брайдем, окидывая взглядом побледневших учеников. – Или вы думали, что Пайсина просто так вас заставляла полгода подниматься по канату?
– Так мы подниматься будем или спускаться? – прошипела в недоумении Дина.
– Как пойдет, – ответила Пайсина, обвязывая себя одной из веревок.
– Так, – вздохнул Брайдем, перекидывая эту веревку через выемку в скале. – Это на всякий случай, но держать ее в легком натяге. Здесь хватаются Габ, Уинер и Тис. Ну и я. Смотрите за Пайсиной, каждый должен повторить то, что она дейлает. За ней пойдет Юайс. Они будут принимать воспитанников внизу. Последними…
– Мы, – сухо заметила Деора. – Все будет нормально, хромой, не нервничай.
Роут скривил губы в ехидной усмешке.
– Я уже полгода не хромой, – вполголоса отчеканил Брайдем, почему-то подмигнул Хиле, которая стояла тут же, и повернулся к Пайсине. – Давай.
Дальше все пошло на удивление быстро. Пайсина первой скользнула вниз, словно всю жизнь лазила по веревкам, и вскоре снизу раздался приглушенный возглас, свидетельствующий, что она добралась до цели. За ней то же самое еще легче проделал Юайс. Следом – подвывающий от страха Джор, но даже его не пришлось опускать на дополнительной веревке. Единственным, с кем пришлось повозиться, оказался Брок. Он заныл где-то на середине высоты, но стоявшая тут же Деора пообещала, что похудеет наш медвежонок без пирожков Хилы уже через неделю. Деорой и Роутом, которые оказались едва ли ни ловчее Юайса, спуск закончился. Пока Габ и Уинер сматывали веревки, Тис осторожно подошел к краю обрыва и в полумраке пропасти на глубине примерно сотни локтей разглядел черную крапину на противоположной стене. Оттуда показалось лицо Пайсины, она помахала рукой и скрылась.
– Дело пошло, – кивнул Брайдем и первым пошел обратно в лекарскую Хилы.

Уже через час Тис стоял на верхнем ярусе средней башни и смотрел, как через четыре предела тянется обоз. Первым ехал верхом на своей кобыле Синай, все прочие вели лошадей в поводу. У дома Тида возле старика стояло несколько человек в черной одежде, с десяток всадников придерживали коней поблизости. Боль как будто приближалась, подходя все ближе с каждым шагом, с которым удалялся по неведомому подземному ходу Джор, но все еще не заключила Тиса в объятия. Но он ждал ее.
– Как ты? – услышал голос Гантанаса Тис.
Он оглянулся. Наставник вглядывался в собирающийся у дома Тида обоз с напряжением, но как будто без тревоги.
– Пока не знаю, – признался Тис.
– Все будет хорошо, – сказал Гантанас. – Или должно все быть хорошо. Увидим. Не всем хватило лошадей, но они не все время будут двигаться вместе, кое-кто пересядет на корабли и кое-кого мы увидим теперь только в конце лета. Да и дети есть дети, каждая лошадь легко унесет двоих. К тому же Капалла с ними.
– Это обязательно, отправляться на лето домой? – спросил Тис. – А если дом на другом краю Арданы?
– А если бы твой дом был на другом краю Арданы? – спросил Гантанас, положив руку на плечо Тиса.
– Мой дом теперь здесь, – сказал Тис.
– Считай, что и мой, – ответил Гантанас. – Как тебе первые полгода в Стеблях? Или и полгода еще не прошло?
– Магии мало, – заметил Тис, глядя, как обоз вытягивается в змею. – Мало магии в Стеблях.
– Зачем тебе магия? – спросил Гантанас.
– Чтобы взмахнуть рукой и все стало хорошо, – сказал Тис.
– Так не бывает, – ответил Гантанас.

Глава двадцать вторая. Холод

Уже спустившись вниз и оказавшись в сильных руках Юайса и Пайсины, Гаота вдруг подумала, что покидает Стебли впервые за полгода, и слезы словно сами собой подступили к ее глазам. А что, если она не вернется в приют больше никогда? Мало ли что может случиться в пути? Эта простая мысль каким-то странном образом лишила ее сил, она даже шагнула обратно к светлому срезу тоннеля, за которым была пропасть, увидела мокрые глаза Дины и Йоры, обняла их, и тут же почувствовала объятия Пайсины, которая обхватила всех троих.
– Чем горче разлука, тем слаще возвращение, – прошептала та. – Не вешайте носы, девчонки. Нас ждут приключения!
Гаота посмотрела вглубь пещеры, в которой они оказались. Казалось, достаточно отойти от ее начала на десяток шагов, как погрузишься в кромешную темноту. Темный тоннель медленно и плавно уходил вверх, но из него несло затхлостью и холодом. Между тем спуск продолжался.
– А я что? – пожал плечами вспотевший Брок, которого затащил внутрь за шиворот все тот же Юайс. – Я ничего. Легко вам. У всех по две руки, только моими двумя руками спускать пришлось по весу… трех Милов. Выдохся!
– Четырех, – шмыгнул носом Мил, опасливо косясь в темноту.
– Что там внизу? – хлюпнула носом Дина, прислушиваясь к шуму воды в пропасти. – Звонка?
– Нет, – ответила Пайсина, осматривая снаряжение воспитанников. – Звонка на лигу в стороне и на две-три сотни локтей выше. И не Дикая. Та тоже в стороне. Но в другой. Думаю, это та речушка, в которую стекают наши воды из постирочной. И все прочее, о чем мы тут говорить не будем. Блеснула, погремела в пропасти, и опять под землю. А когда-то она, может быть, текла по этому тоннелю. Пока новую дорожку не нашла. Тут полно речек. Ледники на Срединном Рэмхайнском хребте огромные, по весне начинают таять.
– А по зиме расти, – кивнул Юайс. – Все тут?
– Наши все, – подала голос, сверкнув белым лицом, Деора.
– Наши тоже, – ответила Пайсина и, высунувшись из грота, помахала тем, кто остался наверху. – А ведь и в самом деле, если наверху никто не будет ждать, отсюда не заберешься.
– Смотря кто, – усмехнулась Деора.
– Значит так, – Юайс окинул взглядом столпившихся у входа воспитанников. – Нас здесь два отряда, и хотя первые дни мы будем идти вместе, каждый отряд слушает своих наставников. И перекусывать на стоянках все будут по отдельности. Чтобы с самого первого дня соразмерять силы, припасы и все прочее. Единственное, что будет общим, так это дежурства.
– И дружеские разговоры, – улыбнулась Пайсина.
– Или благородное молчание, – отметил Роут. – Хотя уставшие могут негромко поскулить.
– Йиииии! – принялся придуриваться Мил.
– Я тебе это обещаю, – оборвала неуместную шутку Деора.
– Ну а теперь развязываем мешки, которые вы только что завязали, и достаем теплые куртки, – с улыбкой поправил локоны, которые вечно закрывали его лицо, Юайс. – А кто запихнул их на самое дно, тот…
– Совершил ошибку, – продолжила Деора. – Мы выходим первыми, вы через минут десять. Разведку тоннеля берем на себя. Догоняете только на стоянках.
– Как и договаривались, – кивнул Юайс.
– Тогда идем, – подмигнула вытаращившей глаза Гаоте Деора. – Я первая, за мной Олк, Мил, Брок. Роут последним. Будет прикрывать.
Брок заторопился, натягивая на плечи обвислую куртку, отряд Деоры готов был замешкаться, но Олк помог толстяку затянуть мешок, Мил одернул ему полы, а Роут подтолкнул бедолагу в спину. Не прошло и нескольких секунд, как первый отряд скрылся в темноте.
– От кого Роут будет их прикрывать? – с недоумением спросила Йора.
– От нас, от кого же еще, – пожал плечами Бич. – Это ведь игра? Ну, испытание. Придуманные трудности?
– Не похоже, – прошептал Джор, с опаской вглядываясь в темноту, в которой понемногу затихали шаги первого отряда и сопение Брока.
– Придумывать ничего не пришлось, – заметил Юайс. – Все должно быть по-настоящему. Опаснее всего идти последним. Даже в узком тоннеле. Если на отряд случится нападение, он всегда попадет под удар первым. Последний должен слышать, видеть и чувствовать в несколько раз лучше остальных.
– Первый тоже не должен быть слепым или глухим, – добавила Пайсина.
– А если, к примеру, насморк? – снова хлюпнула носом Дина. – Я, конечно, без насморка, но вот если вдруг? Это большой недостаток, чтобы идти первым или последним? Ведь запах тоже важен!
– Ты сделала первый шаг к зачету, – рассмеялся Юайс. – Но…
– Тихо! – прошипела Йора.
Из черного хода чуть слышно донеслось эхо – «Но-но-но-но....».
– Но насморка в походе не бывает, – закончил фразу Юайс. – И на будущее, Йора права, говорить следует только шепотом, даже если мы точно знаем, что впереди еще много лиг тоннеля, и там никого нет. Более того, проходить его мы будем так, словно перед нами никто не прошел.
– А куда девается насморк в походах? – перешла на шепот Дина. – Почему никто не болеет в походах насморком? А если зуб заноет? Или живот?
– Случается разное, – согласилась Пайсина. – Но что-то меняется с людьми в таких путешествиях, обычные болезни отступают от них. Может быть, из уважения к путникам? Или же сами не выдерживают тяжкой дороги? В любом случае – пот, труд, движение – враг любой болезни. Хотя воду пить из лужи все равно не следует.
– А если кто-то заболеет, с нами Гаота, – заметил Бич.
– И это тоже важно, – кивнул Юайс. – Но это не повод совершать глупости.
– Сколько нам предстоит пройти под землей? – спросила Йора.
– Вот! – поднял палец Юайс. – Я, наконец-то, дождался первого умного вопроса. Не забывайте, мы все находимся на испытании. Даже на двух испытаниях сразу. Если не больше. Во-всяком случае, следоведение и противостояние будут проверяться каждый день. Этот ход, когда-то пробитый струями воды в толще камня, начинается на той стороне восточного отрога Срединного Рэмхайнского хребта и, на наше счастье, пересекает его весь. Кое-где он чуть расширен руками наших предков, кое-где камнями забиты щели, уходящие в глубь массива. Попадаются и пещеры, похожие на гроты. Кое-где даже есть высохшие подземные озера. Мы выберется под открытое небо примерно через семьдесят лиг.
– С ума сойти, – открыл рот Бич. – А как же, если по нужде? Я столько не вытерплю!
– Будут и расширения, и выемки в скалах, и ответвления, в которые без проверки даже по нужде нос засовывать нельзя, но вы же идете со старшими, – успокоила Бича Пайсина. – Но на всякий случай – до ночного привала мы будем делать две или три остановки, так что старайтесь дотерпеть до них.
– До ночного привала? – обеспокоился Джор. – А как мы узнаем, ночной это привал или нет? Похоже, здесь всякий привал будет ночным!
– Доверься мне, – улыбнулась Пайсина. – Я тебе скажу. Но крепитесь. Вам предстоит узнать, что такое тоска по небу.
– Да, – согласился Юайс. – Это самый длинный ход из известных мне. Да и тот оказался разведан не так давно. Что вы мне про него можете сказать? Кто готов?
– Проход везде такой или придется где-то проползать через щели? – прищурилась Йора.
– Кое-где пригибаться, но не более того, – кивнул Юайс. – Даже Брок не должен застрять.
– А что с ночным зрением? – пискнула Дина.
– Отлично, – улыбнулся Юайс. – Вас этому не обучали, но первой пойдет Пайсина, и будет предупреждать о неровностях. Нам же придется полагаться на слух, нюх и прочие чувства.
– А что? – кисло предположил Джор. – Разве есть еще какие-то чувства кроме зрения, слуха и нюха?
– Почему-то мне казалось, Джор, что об этом нам следует спросить у тебя, – засмеялась Пайсина.
– Да? – вовсе приуныл Джор. – А факелов нет?
– Ну, кое-что у нас есть, хотя факелов и костров на стоянках я не обещаю, – улыбнулся Юайс. – И все же? Кто хочет приблизиться к зачету?
– Пять дней, – сказала Йора. – Самый большое дневной переход для таких как мы – тридцать лиг. С учетом того, что дорога хоть и ровная и без непогоды, но в темноте, делим на полтора. Получается двадцать лиг в день. Семьдесят лиг – три с половиной дня. Добавим день на то, если Джор расплачется или Брок где-нибудь застрянет. Думаю, четыре с половиной дня. А там считай, что пять. Сейчас утро, выйдем из тоннеля утром шестого дня.
– Все правильно, – согласилась Пайсина. – Так мы и рассчитываем.
– Я не расплачусь, – надул губы Джор.
– Увидим, – показала язык Дина.
– Кто-то разведывал этот ход? – спросила Гаота.
– Да, – кивнул Юайс. – Тайс прошел его туда и вернулся по нему обратно. Перемерил его ногами. Два года назад.
– Тайс? – изумилась Дина. – Ключник? Этот старикашка?
– Этот старикашка может многих из нас удивить, – рассмеялся Юайс.
– Два года, – задумалась Гаота. – В тоннеле могут оказаться сюрпризы?
– Есть такая вероятность, – кивнул Юайс. – Два года прошло. Но старые сюрпризы обезврежены, а новые, если вдруг появятся, достанутся Деоре, Роуту и их воспитанникам.
– Питомцам, – пошутила Дина.
– Воспитанникам, – твердо сказала Пайсина. – И так, я первая, за мной девчонки, за ними Бич и Джор.
– Я последний, – кивнул Юайс. – Есть еще вопросы?
– Что самое трудное под землей? – прошептала Гаота.
– Холод, – ответил, подумав, Юайс.

Путь под горами и в самом деле занял целых пять дней, и эти пять дней не на шутку вымотали Гаоту. Уже к полудню груз нарезал плечи всем девчонкам, и Пайсина на первом же привале достала из мешков одеяла, сложила их и пропихнула под лямки. Глаза Гаоты постепенно стали привыкать к темноте, которая не рассеивалась при этом, но как будто стала светлее, оставляя черными только силуэты. Во всяком случае, Гаота единственная не споткнулась, когда Пайсина предупредила, что впереди уступ высотой по колена. Он оказался двойным, через шаг после первого шел второй, всего на ладонь, но его оказалось достаточным, чтобы вся цепочка, кроме Пайсины, Гаоты и Юайса, с трудом удержалась на ногах. Отряду Деоры путь как будто давался легче. Во всяком случае на привалах ее подопечные выглядели или, как подумала Гаота, звучали несколько бодрее. Даже Брок не унывал, разгрызая сухари и запивая их водой из фляжки. Сетуя не отсутствие пирогов от Халы, он вполголоса рассуждал о том, что в большом лесу на той стороне гор полно дичи, они устроят охоту и вдоволь полакомятся свежим мясом, хотя Роут и настаивает, что имни должен питаться как человек.
– Каково это, быть имни? – шелестела, кутаясь в холодной пещере в одеяло, Йора. – Что ты чувствуешь?
– Да ничего, – глотнул воды Брок. – Этого не опишешь. Ну как будто ты знаешь какой-то секрет, но должен не рассказать его, а показать. Или наоборот, удержаться и не показать.
– Как это? – не поняла Йора.
– Честно говоря, – Брок и сам перешел на шепот, – я не знаю. Родителей я рано потерял, рассказать не успели. В наших краях не любят ни имни, ни колдунов. Я из-под Аршли, из Ашара. Вроде бы я уже перекидывался, но еще был маленьким, даже не помню в кого. Помню только, что я виноград ел не ртом, а как будто пастью! И уже говорить умел, а когда мама меня увидела, испугалась, пытался сказать «мама», но не смог. У нас такие виноградники были! А ты чего спрашиваешь? Я вроде слышал, что ты и сама…
– Что она сама? – встряла в разговор Дина. – Если бы Йора была имни, она бы сейчас с вами бежала. Никакая она не имни.
– Как будто имни быть плохо, – обиделся Брок.
– Тебе виднее, – хихикнула Дина. – Хотя, подозрительно, что у вас трое воспитанников – и все имни-мальчики. Ну, Деору не считаем. Она и Роут – наставники. А вы? У меня вот еще один вопрос есть, а бывает, что имни когда человек – мальчик, а когда не человек – девочка?
– Ты бы точно в мальчика перекинулась, будь ты имни, – прошептал Джор, и своды грота, в котором остановился отряд, огласился дружным хохотом, из которого Гаота заключила, что их перешептывание слышали все.
– Тише, – предупредила Пайсина.

Наставники, казалось, были готовы ко всему. Они знали, когда делать привалы, знали, куда отвести воспитанников, чтобы те могли облегчиться, знали, где в узком тоннеле встречаются источники с чистой водой, которую можно набрать, пока она просачивается сквозь камни в горные недра, и даже умыться ею, знали, когда ожидать обезвреженных Тайсом ловушек. Таких мест оказалось пять, и натыкались на них отряды всякий раз точно перед привалом. Хотя, Гаоте показалось, что наставники с умыслом выстроили так переходы, чтобы совмещать полезное с познавательным. Тем более, что уже на второй день она потеряла ощущение дня и ночи. Дважды препятствием оказывались глубокие пропасти, прикрытые опрокидывающимися плитами, один раз – тяжелые камни, перекрывающие вход и выход для смельчаков, забредших в незнакомый подземный ход, один раз выпадающий из потолка каменный маятник, готовый размозжить голову, и уже недалеко от выхода – песчаный плывун, способный засыпать пещеру под потолок на протяжении полусотни шагов. Всякий раз отряд Деоры дожидался спутников, Пайсина извлекала из мешка короткий жезл с прозрачным камнем и, что-то помудрив с ним, заставляла его светить не ярким, но достаточным бледным светом, каким мерцал бы лесной светляк, будь он размером с кулак.
– Точно одна из вещиц из кладовой Скриба, – с завистью шептала Дина. – Я бы поиграла с нею!
– Поиграешь еще, – отвечала Йора, – уже на втором году начнем предметы для колдовства изучать.
Гаота же старалась запомнить как будто осунувшиеся лица спутников и то, что делали Руот с Юайсом. Они вроде бы взводили ловушки заново, конечно, предварительно убрав воспитанников за их пределы. В последний раз, когда Юайс пытался сладить с каменной задвижкой, которая должна была открываться при наступлении на одну из ступеней на спуске к очередному гроту, его едва не засыпало песком.
– Судя по тому, что песок лежит не меньше чем на три сотни шагов, она уже срабатывала не раз, – пробормотал Джор, который на удивление держался весьма стойко.
– Скорее всего, – улыбнулся Юайс, вытряхивая песок из-за шиворота. – Во всяком случае, Тайс разгребал его неделю. Пайсина, хватит светить, сила жезла не беспредельна. Хотя мы уже почти у выхода.
– И много врагов проникли через этот ход? – спросила Гаота, ежась от холода во вновь окутавшей их темноте.
– До крепости не добрался никто, – ответил Юайс. – Последний предел не был сорван, Тайс открыл его. Да и песка могло быть больше, месяц назад водяной поток еще бежал по этим камням, другое дело, что это бывает всего лишь с неделю в середине весны. К тому же посчитать, сколько людей погибло, провалившись в первую из двух ловушек, невозможно, она слишком глубока. Но всего Тайс нашел девять трупов. Все они были высушены от времени, несмотря на ежегодные пропитки сыростью. Четверо задохнулись, наглотавшись песка. Трое погибли от маятника. Двое попали в каменную ловушку. И, кажется, один перед смертью начал пожирать другого. Правда, враги ли это были или просто любопытные следопыты, теперь уже сказать нельзя. Не так уж и много за тысячи лет.
– А разве друзья могут пожирать друг друга? – спросил Бич.
– Все бывает, – подала голос Деора. – К тому же тот, кого ты считаешь врагом, скорее всего и тебя считает врагом. Вы на равных. Людоедство возможно в любом лагере.
– Не могу согласиться, но и спорить тоже не буду, – рассмеялся Юайс. – Пойдемте. Теперь не имеет смысла отпускать наших друзей вперед. До выхода остались две лиги.
– А где эти девять мертвых? – прошептала Гаота.
– Тайс использовал их тела как топливо для костра, – ответил Юайс. – Он был здесь зимой. Ему приходилось нелегко.
Гаота закрыла глаза и подумала, что она и раньше вздрагивала, когда встречала седого ключника на первом подвальном ярусе возле заиндевевших дверей ледников, а теперь тем более будет трястись от страха. Невозможно представить себе, как старик Тайс разводил огонь из высохших человеческих останков и, возможно, варил на этом огне себе кашку. Потом звякал ложкой, а в огне отсвечивал огненными глазницами чей-то череп.
– Теперь время остановиться, – сказал Юай через полчаса. – Глаза должны привыкнуть. Как после долгого голода нельзя сразу набрасываться на еду, так и после полной темноты не стоит сразу выбегать на поверхность. Руот пока проверит, что там снаружи.
Гаота прищурилась и вдруг поняла, что глубокая серая мгла, в которой шевелятся силуэты ее спутников и время от времени посверкивают их глаза, теперь уже происходит не от ее усилия, а посветлела сама по себе. Мрак в пещере перестал быть кромешным.
– Кстати, – продолжил Юайс, – это касается и тех, кто умеет видеть в темноте.
– Ты видела в темноте? – вытаращила глаза Дина. – Гаота! Почему не сказала?
– Я думала, что у всех глаза привыкли, – пожала плечами Гаота. – Да и что я видела? Вот как сейчас, не лучше.
– Мне бы хватило, – задумался Бич. – А то я часть пути вообще прошел с закрытыми глазами. А чего? Мерзнут же глаза-то. Закрыл – и иди.
– Да, – поежилась худенькая Дина, которая на привалах мерзла больше других и именно ее Пайсине приходилось обнимать чаще всего, – я теперь не скоро отогреюсь.
– А я и сейчас ничего особого не вижу, – проворчала Йора. – Месиво какое-то перед глазами.
– На воздух хочу, – вдруг произнес Джор. – К солнцу, у ветру, к дождю. Дождь идет.
– Дождь? – не понял Юайс.
– Дождь, – послышалось от появившейся впереди тени голосом Руота. – В горах идет дождь. Опасности нет. Хотя в лесу как будто неладно…

Перед самым выходом потолок пещеры снизился, и подземным путешественникам сначала пришлось наклониться, а потом и встать на четвереньки. Зато на выходе Гаота сразу поняла, почему эта пещера была промыта с этой стороны гор, и отчего вода проникает в нее лишь раз в году. Выход из пещеры был почти неприметен, скрываясь под вросшим в склон горного распадка огромным осколком скалы. Чуть выше сползал язык ледника, из которого выбегал поток холодной воды, а чуть ниже, устремляясь вниз по склону, он уже гремел в каменных воротах, образованных двумя склонившимися друг к другу скалами. Верно, прорываясь по весне из ледяного плена, часть талой воды и захлестывала пещеру. А когда-то, когда она не промыла русло мимо ее входа, целиком устремлялась в кромешное безмолвие. Сейчас она журчала между валунов и как будто вздрагивала вместе с путниками от холодного, вовсе не весеннего дождя. Гаота пошатнулась и оперлась о скалу. Колени у нее дрожали.
– Это больше от переживаний, чем от усталости, – поддержала ее Пайсина. – Посмотри, у всех так. Отдышимся и все будет хорошо.
– Уходим, – сказал Юайс, осмотрев воспитанников. – Не знаю, что с лесом, но здесь задерживаться не стоит. Да и не стоит привлекать внимание к этому месту. Хотя вход в пещеру не слишком приметен, а когда трава подрастет еще чуть-чуть, вовсе скроется. Мы все время поднимались, вот и оказались высоко в горах. Поэтому и холодно. Теперь будем спускаться. Но не сразу. За этим гребнем вы увидите по левую руку и впереди белые пики Срединного Рэмхайнского хребта, по правую взгорья, покрытые тем самым диким лесом, который упомянул Руот. Здесь нет обычных деревенских поселений, но это не отменяет нашу осторожность.
– А необычные поселения здесь есть? – спросила Дина.
– Не советую проверять, – улыбнулась Деора. – Все, здесь мы расстаемся.
– Удачи, – пожелала маленькому отряду Пайсина.
– Вам она нужнее, – ответила Деора и повела молчаливую троицу – Олка, Брока и, что самое удивительное, присмиревшего Мила, вдоль потока к каменным воротам. Роут прижал руки к груди, поклонился Пайсине и Юайсу, почему-то подмигнул Гаоте и последовал за своими подопечными.
– Нескоро мы их теперь увидим, – пробормотала Йора, разглядывая, как Деора шагает с камня на камень, чтобы пересечь водный поток и исчезнуть в каменных воротах.
– Руот тебе подмигнул! – с завистью прошептала Дина Гаоте.
– Может быть, ему что-то в глаз попало? – отмахнулась Гаота и посмотрела на Юайса.
– Что застыли? – улыбнулся он. – Наших друзей мы и в самом деле теперь увидим не скоро. Набирайте воды во все ваши емкости, и уходим отсюда. Привал сделаем подальше от выхода. И, я надеюсь, что мы даже разведем костер и поедим горячего.

Наверное, со стороны они смотрелись смешно. Первой шла высокая и ловкая Пайсина с тяжелым мешком за плечами, который она словно вовсе не замечала. За ней с важным видом шагали три маленьких девчонки, откуда там было взяться росту в одиннадцать лет, хотя Хила и предупреждала, что еще год-два, и пойдете в вышину, птички мои, не остановишь. Понятно, что надо было бы на родителей сначала посмотреть, породу не обманешь, но все одно – всякому фрукту свой срок, а то Дина порой уже подпрыгивала от нетерпения в ожидании прибавления роста. Сейчас за ней шагал почти такого же роста насупившийся и собранный Джор, за ним Бич, выше его на половину головы. А уж последним Юайс.
Гаота оглянулась. Юайс шел как будто налегке, хотя его мешок-то уж точно был побольше того, что тащила Пайсина, но она слышала еще в Стеблях, что после середины пути они пойдут по обитаемым землям и пойдут налегке, дальше куда важнее будут быстрота и легкость. Интересно, что же это за важное дело, упоминание которого долетело до Гаоты еще за неделю до похода, их ожидает?
Перевалив через оплывший и полузанесенный землей скалистый гребень, отделяющий распадок с пещерой от неведомого пространства за ним, путники увидели необъятную на первый взгляд равнину, хотя белоснежные пики как будто обозначали ее границу. Слева под отвесными, уходящими к самым ледникам остроконечными скалами сияло небесным цветом длинное и узкое озеро, а справа, начинаясь через пару сотен шагов от его каменистых берегов и бугрясь невидимыми холмами и распадками, тянулся темно-зеленый можжевеловый лес. Он поднимался вместе со скрытым под кронами плоскогорьем почти к дальним вершинам на севере и северо-востоке и казался сплошным и непроходимым. Пятерка замерла на гребне, и было непонятно, чего больше в этой непроизвольной остановке – опаски перед незнакомой местностью или восхищения перед ее красотой.
– Что-то не так, – наконец произнес Юайс. – Руот прав.
– Тихо, – произнесла Пайсина.
– Да, – согласился Юайс. – Слишком тихо. Я бывал в этих краях лет десять назад, в это время птичий гвалт стоял над кронами. Не нравится мне это.
– Мы собирались идти по берегу, чтобы не тревожить хозяев этого леса, – напомнила Пайсина. – Они же вроде не нападают на тех, кто проходит мимо?
– Решим на месте, – сказал Юайс и показал на небольшой заливчик на южной оконечности озера в полутора лигах от их внезапной остановки. – Спускаемся и останавливаемся вон за теми скалами на берегу. Они отгородят нас от леса. Теперь главное – дальше все разговоры шепотом и вполголоса.
– Как и в пещере, – поняла Дина.
– Самострелы? – спросила Пайсина.
– Соберем на месте, – ответил Юайс и добавил, поймав взгляд сразу пяти встревоженных пар глаз. – Проверьте свои мечи, друзья мои. Они должны легко выниматься из ножен, ни за что не цепляясь, даже если на вас будет два мешка – спереди и сзади. И запомните. Шутки кончились. И это уже не испытание.
– Не испытание? – не понял Бич.
– Не то испытание, которое оценивается в конце года, – прошептала Пайсина. – Вперед.

Они добрались до указанного места довольно быстро, но Юайс сразу же запретил высовываться из-за скал, хотя Бича на одну из них отправил, чтобы тот присматривал за лесом, но при этом попросил его, чтобы в случае чего тот не кричал, а сползал вниз и громко шептал. Девчонкам Юайс велел собирать сухие можжевеловые сучья, принесенные ветром к воде, но из-за скал опять же не высовываться и огня не разжигать.
– Ничего не понимаю, – ворчала Дина, поглядывая на брошенные у валунов мешки, где Юайс и Пайсина почему-то вместе с Джором собирали из приготовленных Габом частей какие-то самострелы. – Если шутки кончились, тогда эти пять дней под землей были шуткой, что ли? Чего ж я почти не смеялась? Продрогла до костей! И чего мы боимся? Лес и лес. Зверь в любом лесу уходит от человека, только если стая волков или болезнь какая, но так и что? С нами Пайсина, Юайс, да и мечи у всех! К тому же это не Бейнский лес!
– Да, – скорчила гримасу Йора. – Я вообще-то рассчитывала на горячий отвар, на печеное мясо, ну хотя бы на жареные грибы, сейчас как раз первый сбор начинается, да и искупаться было бы неплохо. Пять дней в одном и том же и день и ночь. Чешется же все!
– Вода ледяная! – вздрогнула Гаота, опустив руку в водную гладь. – Ничем не теплее, чем в той речке.
– Юайс куда-то ушел! – вскинулась Дина. – И Джора с собой взял!
– Ушел, значит вернется, – проворчала Йора. – Что-то мне кажется, что не стоит нам рассчитывать на горячую еду и костер. Зачем тогда эти сучья?
– Пошли, – вздохнула Гаота. – Во всяком случае, хвороста здесь немало.
Пайсина ничего не сказала в ответ на вопросительные взгляды девчонок, безжалостно отсортировала сучья, выбросив половину, и снова отправила их за топливом, показав, какие дрова ей нужны. Ходить пришлось раза три, пока Пайсина вязала из отобранных сучьев вязанки. Вскоре появился и Джор. Он что-то прошептал Пайсине, и та дала команду собираться.
– С горячей едой придется обождать еще пару часов, – сказала она. – Идем вдоль воды на северо-запад. Вязанки с хворостом – с собой. Юайс нас догонит.
– А его мешок кто потащит? – не понял сползший со скалы Бич.
– Я, – просто сказала Пайсина. – Но уж дрова потащите сами. Бич, помоги мне.

Им и в самом деле пришлось пройти по берегу озера еще не менее семи лиг, пока озеро не закончилось, чтобы через пару шагов каменистого низкого гребня, продолжиться таким же синим зеркалом следующего водоема. К счастью, за это время закончился дождь и даже выглянуло солнце, которое уже миновало полуденную высоту.
– Сюда, – кивнула Пайсина, которая всерьез взмокла от тяжести двух мешков, и зашагала на противоположный берег по скользкому водоразделу.
– Что дальше? – спросила Гаота, когда Пайсина остановилась возле торчащих между скал кустов орешника. – Будем прятаться в кустах?
– И это тоже… – Пайсина сбросила мешок Юайса, затем избавилась от своего мешка, потянула шнуровку. – Слушайте меня. Сейчас я разведу бездымный костер, Дина, Йора, Гаота – смотрите и учитесь. Джор и Бич вот два котелка, пойдете за водой. Быстро, но тихо. Вот самострел. Ты, Бич, неплохо с ним управлялся на занятиях. Джор набирает воду и несет, Бич смотрит во все глаза. Ясно?
– Ясно, – кивнул Бич. – Готовить что будем?
– Посмотрим, – покачала головой Пайсина. – Сейчас куда важнее хоть чуть-чуть ополоснуться. Кажется, наши планы скоро изменятся…

Их планы действительно изменились, но сначала они успели немного ополоснуться, хотя Джору с Бичем пришлось пять раз ходить за водой. Зато Пайсина бросила в котелок мелкой крупы, сушеного мяса, изюма и каких-то трав, и вскоре сладковатое, но очень сытное варево перекочевало в детские животы. А еще через час, уже после полудня, вернулся Юайс. Он был молчалив и, как показалось Гаоте, встревожен. Юайс бросил на траву два коротких снокских самострела, о чем-то пошептался с Пайсиной, затем съел оставленную ему порцию и окинул пристальным взглядом неугомонную троицу.
– Кажется, что-то пошло не так, – вздохнула Дина.
– Откуда эти самострелы? – спросил Бич. – Они похоже на наши, но чуть меньше.
– Там смерть, – вдруг сказал Джор. – Лес наполнен страхом и смертью. И… еще чем-то.
– Да, – кивнул Юайс. – И еще чем-то. И что-то пошло не так. Поэтому, забудьте об осторожном пути вдоль озер. Его не будет.
– Мы пойдем обратно? – не поняла       Йора. – А как мы преодолеем ловушки?
– Мы не пойдем обратно, – сказал Юайс. – Во-первых, нас никто не ждет с этой стороны, во-вторых, это займет немало времени, с этой стороны ловушки быстро не пройдешь. К тому же, думаю, нам не стоит убирать эти ловушки. Нас уже заметили, и если мы двинемся обратно, мы выдадим этот тайный ход.
– Заметили? – напрягся Бич. – Кто? И что творится в этом лесу?
– Заметили, – прошептал Джор, который сидел, закрыв глаза. – И ждут. Не знаю, но ждут чего-то.
– Думаю, ждут подмоги, – улыбнулся Юайс. – Ты сможешь проследить за ними отсюда, Джор?
– Да, – прошептал Джор, не открывая глаз. – Столько, сколько нужно.
– Ладно, хватит говорить загадками, – вздохнул наставник и опустился на колени. – Смотрите.
Юайс вытащил из-за пояса нож и начертил на земле треугольник.
– Вот, – воткнул он нож в ближний к нему угол. – Здесь мы вышли из пещеры. Эта линия – крутой скалистый предел Срединного Рэмхайнского хребта с цепью озер у его основания. Ее длина около двухсот лиг. Полторы недели пути или чуть больше. Здесь, в ее конце, где хребет изгибается и уходит на север – Тэйская арка. Проход на ту сторону хребта. Что-то вроде выемки в скалах на сотню шагов, даже пещерой ее не назовешь. Скорее, это ворота, изготовленные самой природой. Ну, и доделанные человеком. Там стена, сторожевые башни, дозор. И, понятное дело, никакой дороги там нет, к этой арке еще подняться надо. За ней тэйская долина и столица горцев – Абисс. Нам нужно туда.
– Понятно, – прошептал Бич. – Мы должны были идти вдоль озер?
– Должны были, – кивнул Юайс. – В лесу есть несколько деревень, но проживают там только имни. Причем, в основном олфи.
– Дикие, кровожадные звери, – вспомнила затверженное наизусть определение Ойра. – Разорвут тебя на части, сожрут, а утром даже не извинятся. Не вспомнят ничего.
– Если бы мы шли днем, нас бы не тронули, – объяснил Юайс. – В лесу полно дичи, это что-то вроде заповедных мест. Убежище. Дикий лес. У них есть договор с тэйским королем, он должен пропускать сюда гонимых. Тех из имни, кто не управляет собой в достаточной мере. Тех, кто хочет жить несмотря ни на что. Тэйи не пропускают сюда обычных людей, но отсюда нас бы выпустили. Вот это, – Юайс показал серебряный запяст, – помогло бы нам. Черных егерей нет в этих местах, но если здешние имни нарушат договор, именно черные егеря будут с ними разбираться. Я бы договорился.
– Я не поняла, – растерянно прошептала Дина. – Можно я спрошу? Сейчас ведь не испытание? С кем договаривался тэйский король? С какой-то из деревень?
– Считай, что ты свое испытание сдала, – рассмеялся Юайс. – Да, здесь есть что-то вроде совета, и не все имни кровожадные дикие звери. И избранный старшина тоже имеется. Если мы до него доберемся, мы спасены.
– Подождите, – поднялась на ноги Йора. – Не то, чтобы я хотела сдать испытание прямо сейчас, но мне непонятно… Что все-таки случилось, и что теперь будет с отрядом Деоры и Роута?
– С ним ничего не будет, думаю, – ответил Юайс. – Деора очень мудра, а Роут силен и тоже далеко не глупец. Они и не собирались в Дикий лес, это был бы не самый мудрый шаг для наших молодых имни, которые, как я думаю, вовсе не олфи. Нет, они сразу за воротами должны были уходить в горы. Вот здесь, – Юайс вытащил из сапога еще один нож, чуть поменьше и без рукояти и воткнул его в середину северо-восточной стороны треугольника, – есть перевал. Он, пожалуй, посложнее, чем проход через тоннель, но лучшего испытания для молодых имни и не придумаешь.
– И куда ведет тот перевал,? – спросила Гаота.
– Туда, куда нам не надо, – ответил Юайс. – К тому же, если нас заметили, то от нас уже не отстанут. На том пути мы слишком уязвимы. Но если вам интересно, Деора поведет своих на северо-восток. Там несколько перевалов. Полтысячи лиг трудной и опасной дороги. Там, где нет даже имни, и где можно проявить себя самым полным образом.
– И куда они придут? – спросил Бич.
– Не знаю, – пожал плечами Юайс. – Смотря какие перевалы будут открыты, зависит от погоды. В горах она непредсказуема. Может быть, в Тимпал, может быть, в Сиуин. А может, и в Айэйс.
– И пока будут возвращаться в приют по обычным дорогам, вспомнят, каково это быть человеком и не перекидываться в имни, – вымолвила Пайсина.
– Ничего себе испытание, – поежился Бич. – А если не вспомнят?
– У Деоры не забалуешь, – поджала губы Йора.
– А куда придем мы? – прошептала Гаота. – Я правильно догадалась? Нам надо было в Тэйскую арку? Она теперь закрыта? И что же все-таки не так в этом лесу? Что за ужас и смерть?
– Я нашел четверых тэйских дозорных, сказал Юайс. – Это их самострелы. Бедолаги, конечно, растерзаны, может даже и имни, но убиты мечами. Затем дошел до ближайшей тэйской деревни и обнаружил, что все или почти все ее жители перебиты. И среди убитых мало кто успел перекинуться. Почти все убиты, будучи в человеческом обличье.
– И что это значит? – спросила Дина.
– Смерть то и значит – смерть, – прошептала Пайсина. – Но похоже на что-то вроде войны. Маленькой, но кровавой.
– Да, – кивнул Юайс. – Думаю, тэйские власти это понимают, если их дозорные вошли в пределы Дикого леса. Теперь, кто бы ни вышел из него, он может получить стрелу в лоб со стены у Тэйской арки. В лучшем случае – долгое разбирательство, которое может закончиться самым непредсказуемым образом.
– И что же нам делать? – растерялась Йора.
– Мы пойдем сюда, – вытащил из второго сапога и воткнул в северный конец треугольника еще один нож Юайс. – Напрямик через лес. И ночью.
– Это Белые башни? – побледнела Пайсина.
– Они самые, – кивнул Юайс.
– Но ведь там нет прохода, – заметила Пайсина. – К Белым башням можно пройти только через Абисс. Не подойти – пройти. Подойти к ним невозможно! Сто пятьдесят лиг на северо-восток, через малый перевал. Они стоят у истока Абхаина – соладской реки. Там, конечно, нет постоянных селений, места глухие, но солады – северные народы – держат там дозоры и, по слухам, убивают всех чужеземцев.
– Не всех, – ответил Юайс. – Нас не убьют.
– Но как мы туда пройдем? – не поняла Пайсина. – Не через Долину Мертвых же!
– Через Долину Мертвых, – кивнул Юайс.
– Через нее нельзя пройти, – замотала головой Пайсина. – С нами дети!
– Я заходил в нее дважды, – сказал Юайс. – Гантанас проходил через нее сквозь. Мы пройдем. И дети, которые с нами, тоже пройдут.
Пайсина замолчала, с интересом разглядывая Юайса.
– Подождите, – прошептала Дина, – может, я чего-то не понимаю, но как можно идти через опасный лес? Через лес, в который нам нельзя заходить? Да еще ночью!
– Я научу вас, – ответил Юайс. – Считайте себя маленькими черными егерями. Я подготовил не один десяток их. И сам ходил с ними. Вот, Гаота не даст соврать.
Гаота застыла, не сводя взгляда с Юайса. Она видела, что он вовсе не так уверен в удаче, как хочет показать.
– Когда выходим? – спросил Бич.
– Уходят, – внезапно произнес, все так же не открывая глаз, Джор. – Уходят. Теперь вижу. Уходят на запад. Их трое. Но, наверное, это не все. И они… как будто светятся.
– Колдуны, – сказал Юайс. – Не слишком тонкие, но – сильные. И, похоже, с ними кто-то посерьезнее, если эти в служках. И это худшее, что могло бы случиться с нами.
– Худшее с нами еще не случилось, – заметила Пайсина.
– И не случится, – стал выдергивать из рисунка ножи Юайс.
– Наверное, они отправились устраивать засаду, – пробурчал Бич.
– Или докладывать кому-нибудь? – предположила Йора.
– Теперь уже не важно, – затер сапогом рисунок Юайс. – Выходим немедленно.
– Можно я спрошу, – дрожащим голосом произнесла Йора. – А что такое Долина Мертвых?
– Ничего особенного, – дернула плечом Пайсина. – Представь себе четыре предела, вытянутые на полсотни лиг. И пределов там не четыре, а без счета.
– Мы пройдем, – повторил Юайс.
– Я волнуюсь за детей, – прошептала Пайсина.
– А я еще и за тебя, – сказал Юайс. – Ты идешь, Джор? Что застыл?
– Холодно, – прошептал Джор. – Очень холодно. Холоднее, чем в пещере. Какая-то ледяная магия раскинута над этим лесом.

Глава двадцать третья. Боль

К полудню боль скрутила Тиса так, что порой даже дыхание его прерывалось. Он лежал на кровати и негромко выл. Казалось, боль решила отомстить ему за то, что он так долго умудрялся не встречаться с нею, с помощью Джора держал ее в отдалении. Пытаясь найти облегчение, Тис несколько раз снимал и вновь надевал браслет смотрителя, натягивал его на щиколотку, туда, где носил его долгое время в Дрохайте, но ничего не помогало. Он набрасывал на себе пелену и вываливался из-под нее, не в силах сдержать слезы. Он даже достал кисет с ключами и перебрал их один за другим – слово «боль» не упоминалось ни на одном, хотя что он мог прочитать, все плыло перед глазами. В какое-то мгновение он уже был готов причинить себе большую боль, чтобы избавиться от этой, но спас его кот. Брайдик, который весьма настороженно отнесся к тому, что вместо трех вечно хохочущих хозяек в его обиталище появился щуплый на вид, черноволосый и длинноносый незнакомый мальчишка, вдруг прыгнул со свободной кровати на ту, на которой лежал, прижав колени к груди, Тис, потерся головой о его плечо, а затем выпустил когти, поставил их на то, обо что только что терся, и стал урчать, массируя стиснутую болью плоть, покалывая ее кончиками коготков.
– Что ты делаешь? – через силу процедил сквозь стиснутые зубы Тис. – Мне нужно только привыкнуть. Опять привыкнуть. Такое уже было. Она опять превратится в звук, будет зудеть в ушах. Главное – перетерпеть. Не сделать непоправимого.
«Я знаю», словно пытался сказать кот, продолжая терзать плечо Тиса, и мальчишке вдруг показалось, что боль утихла. Нет, она никуда не делась, но между ним и нею появилось лохматое и добродушное существо. Тис поднял кота на руки и понес его в трапезную.
Обед, судя по всему уже закончился, но за одним из столов сидели, беседуя о чем-то, Гантанас, Тид, Скриб и Тайс. Хотя Тайс как обычно молчал, беспрерывно кивая, что можно было счесть старческим подергиванием. В окне кухни Хила наполняла жестяные бидоны едой, наверное, для оставшихся охранять пределы Приюта Окаянных черных егерей. На Тиса никто не обратил внимания, во всяком случае, ему так показалось. Однако уже через минуту возле окна, у которого он устроился, появилась Хила с подносом.
– Ты как? – спросила она, расставляя на столе блюда, среди которых оказалась и мисочка для Брайдика.
– Я в порядке, – попытался сказать Тис и внезапно понял, что почти потерял голос. Истратил его на бессмысленный вой и еще на что-то, пытаясь откупиться от невыносимой боли.
– Я в порядке, – повторил он с хрипом, но чуть громче. – Сколько черных егерей осталось в доме Тида? Не нужно помочь ему отнести им еду?
– Шесть человек, – улыбнулась Хила и погладила замурчавшего Брайдика, который решил потрудиться над миской прямо на столе. – И Тид справится. Ему Скин поможет, он сегодня с Крайсой на воротах. Но спасибо. Что собираешься делать?
– Я должен помогать Габу, – сказал Тис. – Пойду к нему в кузницу.
– Завтра, – положила Хила свою сухую, перетянутую жилами руку на руку Тиса, и он почувствовал, что боль, от которой его прикрывал кот, отступила еще на шаг.
– Завтра, – повторила с усилием Хила, и Тис увидел и бисер пота, выступивший у нее на висках, и посеревшую кожу на скулах, и морщины вокруг глаз. – Сегодня Габ занят, они с Уинером прикидывают, что нужно сделать к приходу в крепость нового потока.
– Сколько их будет? – спросил Тис.
– Точно сказать нельзя, – пошатнулась Хила, убрала руку с руки Тиса, выдохнула с облегчением, но посмотрела на него с тревогой. – Да и какая разница? Чем больше здесь будет детей, тем меньше вероятности, что кто-то из них погибнет вне этих стен. Или попадет в гадкие руки. Боли будет меньше в Ардане.
– На мизерную долю, – прошептал Тис.
Боль, отогнанная Хилой, застыла в отдалении, но готова была ринуться на Тиса в любую минуту.
– Хоть так, – вздохнула Хила и, прежде чем, пошатываясь, вернуться на кухню, добавила: – Не все можно излечить снадобьями. Порой облегчение смерти подобно.

Тис поел, поглядывая в узкое окно, за которым сияло солнце, и на зеленом лугу у дома Тида, паслись стреноженные лошади черных егерей. Лошадей почему-то было восемь. Наверное, Тид вывел на прогулку и своих коняг. Затем Тис увидел Тида и Скина, которые тащили бидоны с едой к дому, оглянулся и понял, что он остался в трапезной один, даже Хилы уже не оказалось в окне раздачи. Тис собрал пустые блюда, отнес их на кухню, нашел горячую воду в одном из котлов и перемыл все. Кот в это время терся у него под ногами. Тис поднял его на руки и отправился бродить по крепости.
Первым делом он спустился на самый нижний подгорный ярус. Удивился тому, что на табурете у выхода вновь тлел огонек масляной лампы. «Вот ведь, – подумал Тис, – кому-то не лень заправлять лампы и присматривать за ними. Сюда же никто не ходит?»
Он взял лампу в свободную руку, придерживая другой Брайдика, разлегшегося у него на плече, и медленно обошел огромную комнату по периметру. В ее идеальной законченности как будто скрывалась некая тайна, мнимая или действительная незавершенность. В ней даже не было вентиляционных отверстий, если, конечно, не считать таковым саму лестницу. Наверное именно поэтому в воздухе стоял запах масляной копоти. Стоило подумать, почему эту комнату в Стеблях называли Зеркальной, но думать сейчас Тис не мог, биение его собственного сердца гремело у него в ушах, и она даже не смог услышать того странного стона, который он слышал здесь же в первый раз.
Минут через десять, когда Брайдик начал недоуменно зевать на плече Тиса, тот поднялся ярусом выше. Так же, как и ярусом ниже, лестничный колодец узким коридором окружала всего одна комната, но она была поменьше Зеркальной, и в одной из ее стен в мерцающем свете четырех светильников три черных проема обозначали вход в лабиринт. Или три входа. Еще в тот день, когда его привели сюда девчонки, Тис почувствовал, что за этими тремя проходами скрывается нечто большее, чем просто лабиринт, но тогда не было времени для его исследования, сейчас же у него не было желания и сил. Желание имелось только одно – лечь и забыться.
Над проемами поблескивали выведенные краской цифры. Один, два, три. Раньше их не было, наверное, они появились после того, как несколько воспитанников едва не заблудились в запутанных проходах. Тис подошел поближе. Возле третьего входа висел моток веревки и пергамент. Сверху на нем было написано – «Подумай, прежде чем сделаешь шаг», а чуть ниже – «Возьми с собой лампу и пергамент, и мы будем знать, что ты в лабиринте. Не стесняйся отмечать, куда ты добрался. Лабиринт вымерен и перерисован до локтя. Кроме самих ходов в нем ничего нет». Тис пригляделся к плану лабиринта. Линии изгибались, заворачивались улитками, соединялись, упирались в тупики, но нигде не пересекали друг друга. Он приблизил лицо к простенку между первым и вторым входами и посмотрел сначала вправо, потом влево. Так и есть, слева от трех входов что-то было написано. Тис подошел и нащупал едва различимую руну, обозначающую число «Три». Если бы что-то похожее было справа, сейчас оно скрывалось под пергаментом. Тис поднял его от стены и тоже обнаружил надпись. «Девять», – с удивлением узнал он руну и даже улыбнулся, представив, как даст трем разбойницам очередную подсказку, которую не может понять сам, но тут же стер с лица улыбку. На мгновение ему показалось, что как раз это едва ли не самое опасное место в крепости.
– Чуть позже, – прошептал он, погладив пергамент, – чуть позже.
На третьем ярусе светильников было больше, но тоже царила тишина. В расчищенных гротах явно имелись если не лазы, то уж точно неведомые щели и отверстия для сквозняков. Пять объемных расчищенных пещер с завалами и глыбами камня в их тупиках, что начинались недалеко от лестницы, явно намекали на возможность дальнейшего изыскательства. Почему древние строители оставили их такими, какие они есть? Предчувствовали какую-то беду? Поторопились миновать естественные полости скального массива, опасаясь обвалов? Или же успели решить все вставшие перед ними проблемы и претворили в жизнь все свои замыслы?
Тис снял с одной из ламп кривоватый стеклянный колпак и пригляделся к язычку пламени. Он как будто клонился в сторону лестницы. Тис втянул воздух и почувствовал едва различимый запах нечистот. Вряд ли этот аромат объяснял осторожность древних строителей. Но он мог означать, что доступ к источнику этого запаха у них уже был в другом месте.
На втором ярусе, там, где в среднем зале всегда кто-то или упражнялся, или играл в четыре корзины, или размахивал деревянным мечом и поднимал тяжелые грузы, сейчас тоже никого не было. Тис знал, что в укромных уголках этого яруса так же имеются четыре небольших грота, но не пошел их осматривать. Ему показалось, что относительная передышка, данная ему котом и Хилой уже подходят к концу.
В этом зале были окна, через которые проникали узкие полоски света. Тис посмотрел вверх. Сиявшие на недавней игре светильники Юайса теперь висели серыми шарами и были похожи на ульи горных ос. Кто-то, кажется Бич или Мил, сказал, что если их вынести на солнце на целый день, они могут накопить в себе света на полчаса. Правда, не такого яркого, каким он был на игре. И как же их потом заставить светить? Хотя бы эти полчаса? И может ли он, Тис, накопить каким-то образом силы, чтобы бороться с болью? Но так есть, вроде бы, у него силы? Или они пригодны для чего угодно, но не для борьбы с болью? Отчего ему кажется, что стоит ему поддаться собственной жажде, как он сможет черпать в самом себе силу словно воду из полноводной реки? Отчего, словно запертый в зеркальной комнате собственной боли, он принимает мучающую его жажду за спасительный выход? А что, если она и есть выход? Или выход только один – смерть? Сладкая и умиротворяющая…
Чего хотела его мать? Чтобы он был жив и здоров. Будет ли он жив, если поддастся наведенной на него жажде? Неизвестно. Будет ли он здоров? Неизвестно. Должен ли он поддаться боли и жажде? А разве он не поддается ей, пытаясь с нею смириться? И почему он отделяет одно от другого? Разве есть разница?
Тис покачнулся, словно догадался, чего от него добиваются хозяева заклятого ножа, и Брайдик сразу ожил, заурчал у него на плече, и даже прикусил клыком ткань котто. Тис похлопал себя по другому плечу, по тому месту, в которое вонзилось поганое заклятье на островке за кузнецой Фомха, и пошел к лестнице. Поднимаясь по ступеням, каждая из которых казалась ему непреодолимой стеной вражеской крепости, он думал о том, что ему пришлось пережить многое, наверное, кому-то хватило бы пережитого на целую жизнь, но настигшая его боль обесценила все. Пожалуй, даже гибель Мэтт и Глика была не столь остра, как эта боль. Или все притупляется со временем? Может быть, и боль точно так же притупится? Почему он до сих пор не сошел с ума? Или же все дело в том, что пронизывающая его боль накрепко пригвоздила его к его же истерзанному уму? Или же он все таки сошел с ума? И ничего этого нет? Ни Стеблей, ни Дрохайта, ни Мэтт и Глика, убитых на Бейнской заветри? И есть только эта лестница? Почему он сразу не догадался? Разве могло все это существовать в реальности? Колдуны, заклятья, вырезанные под корень деревни, песьеглавцы, оборотни, странные родственники, убивающие собственную кровную родню. Безумие. Именно безумие.
На лестнице он едва не столкнулся с Тайсом. Держа в руках кувшин с земляным маслом, старик готовился спуститься туда, откуда возвращался Тис. Он скользнул по лицу мальчишки равнодушным взглядом, слегка оживился, увидев кота, и прошел мимо, бормоча почти про себя: «А вот крыс-то у нас нет. Нет у нас крыс. Почему же это у нас нет крыс? Это хороший признак или плохой?»
– Безумие, – прошептал Тис и вдруг подумал, что и сама крепость безумна, и все ее обитатели должны быть безумны, и вся равнина, вся Ардана должна быть безумна, если в ней есть такая крепость, и Дрохайт, и Гантанас, который все понимает, но ничего не делает, и девочка, которая управляет погодой, и еще одна девочка, которая видит его, Тиса, насквозь, и из рук одного воспитанника вырастают мглистые хлысты, а другой напоминает ветвистое дерево и пронизывает своей плотью сразу и полшага, и шаг, и полтора шага, и принимает на себя чужую боль и чужие страхи, а черную нить, щупальце, веревку, канат, стальную колонну, упругий смерч которым он, Тис, прихвачен к невидимому хозяину невозможно разорвать никаким способом, потому что нет такого клинка, которому под силу это сделать.
К хозяину ли? Или к черному озеру, которое изливается в него, в Тиса тягучей пьянящей жидкостью, опьяняя его, но одновременно причиняя невыносимую боль, потому как сколь бы ни была глубока пропасть в его существе, стены этой пропасти пылают в пламени, поскольку что-то в нем соединилось несоединимое. Что-то, что убивает его каждую секунду, как будто все, что он ест, все, что он пьет, все, чем он дышит, все, что он слышит, все, что он видит – все это яд для него!

Он пришел в себя на верхнем ярусе южной башни. В небе сияло солнце, далеко внизу на зеленом лугу переступали крохотные фигуры лошадей, Брайдик бродил по каменному парапету. Ветер, который казался здесь наверху холодным, как будто привел мальчишку в чувство. Тис оглянулся. Стражник Айран стоял за его спиной в десяти шагах, и ветер, который принес облегчение мальчишке, захлестывал седые волосы воина на его покрытое шрамами и морщинами лицо.
– Мне нельзя здесь быть? – спросил Тис.
– Гантанас велел присматривать за тобой, – проскрипел Айран.
– Я не собирался прыгать, – сказал Тис воину.
– Некоторые решения приходят в последнюю секунду, – ответил Айран. – Может быть, я и сам иногда подумываю о таком прыжке?
– У вас нет дома и кого-то, ради кого стоило бы жить? – почему-то спросил Тис.
– Мой дом здесь, – вымолвил воин.
«Мой дом тоже здесь», – подумал Тис, но ничего не сказал. Он поймал кота, водрузил его на плечо, кивнул воину и пошел прочь – сначала спустился на верхний ярус средней башни, затем поднялся на верхний ярус северной и пошел вниз по лестнице, пока, повинуясь какой-то догадке, не уперся в почти всегда запертые двери хранилища рукописей. Надавил на одну из створок и оказался внутри.
Читальный зал показался ему пустым. Ровно до той секунды, пока он не увидел за одним из столов старика Скриба. Седой хранитель рукописей, который следил за их сохранностью да иногда отмечал начало или конец занятий звучанием своего рожка, сидел в центре зала и как будто прислушивался к чему-то. Падающие в узкие окна полосы света были наполнены кружащимися пылинками, и от этого казалось, что седая голова Скриба отражает солнечные лучи как перламутровая раковина.
– Я могу присесть? – спросил Тис, подойдя к старику и заметив, что тот сидит с закрытыми глазами. – Вы хорошо себя чувствуете?
– Да уж получше, чем ты, – проскрипел старик, но глаз не открыл, хотя и поднял сухую ладонь и коснулся пальцами собственного виска, – хотя, бывали времена, когда я чувствовал себя куда лучше.
– Скажите, – Тис начал гладить кота, и когда тот снова благодарственно заурчал, продолжил, – есть ли у вас какой-нибудь свиток или манускрипт с описанием наведенной боли и способами борьбы с нею?
– Ничего подходящего, – медленно проговорил Скриб и как будто прищурился, слегка приоткрыв глаза. – К тому же с болью бороться нельзя.
– Почему? – выдохнул Тис.
– Потому что боль – это жизнь, – ответил старик. – Если боли нет, значит нет жизни. Понятно, что случается такая сильная боль, что хочется умереть. Но даже самая сильная боль всего лишь говорит о том, что вот такая у тебя жизнь.
– И что же мне делать? – спросил Тис. – Идти к Хиле? Попросить какое-нибудь снадобье?
– А оно сможет избавить тебя от причины твоей боли? – спросил Скриб.
Тис промолчал. Сейчас, в эту самую секунду, он отчетливо понимал, что не только Хила, но и Гантанас ничем не смогут помочь ему. Разве что Джор мог облегчить его страдания, но нынешняя невыносимость как раз и случилась потому, что Джор несколько месяцев делил с ним этот груз. Гантанас поступил правильно, убрав Джора. Если бы тогда Тис отказался от его помощи, эта боль по-прежнему оставалась бы зудом в ушах. Или она становится сильнее сама по себе?
– Боль – это крик твоей плоти, – понизил голос Скриб. – И, может быть, не только плоти. Это просьба о помощи. Предупреждение. Важное послание. Если в крепости не спущены флаги и воины, даже израненные, стоят на стенах, значит, крепость еще не пала. Тишина и безболие только в той крепости, в которой вырезаны все защитники. Понимаешь?
– Да, – прошептал Тис, поднимаясь.
– Кота не отпускай от себя, – посоветовал Скриб. – Его мать стражники принесли из самого Фоскада, но вот разродилась она всего лишь одним котенком, да и сама упала в пропасть. Испугалась чего-то на верхнем ярусе средней башни, зашипела и метнулась в сторону, да не рассчитала. Это непростой кот.
– Я ничего не слышал про Фоскад, – сказал Тис.
Скриб помолчал, потом неохотно произнес:
– Придет время, Гантанас расскажет тебе об этом. Если твоя мать ничего не сказала тебе о Фоскаде, я не должен ничего говорить.
– Вы знали мою мать? – спросил Тис.
– Девчонкой я знал мать твоей матери, – вздохнул Скриб. – Ну и твою знаменитую прабабку Танай, хранительницу Камня Воды – главной реликвии всех маола. Камня, прозрачного, как слеза, который в минуту испытаний или на границе сущего окрашивается кровью. Правда, давно это было. Когда это было, твоей матери даже и имени еще не придумали. Но и это тоже не от меня ты должен услышать. Гантанас расскажет тебе все, что тебе нужно знать. И даже больше.
– Когда? – спросил Тис.
– Когда ты избавишься от своей боли, – ответил Скриб.

К утру боль как будто утихла или вновь стала привычной. Хотя Тису и казалось, что где-то за стенами его комнаты изможденные Гантанас и Хила пытаются облегчить его участь на расстоянии. Даже если это было и так, они добились немногого. Да, он всё еще был жив. Но если раньше Тис мог сказать, что боль просто зудит у него в ушах, то теперь она ревела словно ураган у входа в его жилище.
Габу вид прибывшего к нему воспитанника не понравился. Кузнец с недоумение осмотрел Тиса и, принюхиваясь, спросил, не болит ли у него голова и не будет ли ему полезнее отлежаться?
– Нет, – замотал было головой Тис, но тут же замер, опасаясь, что она разобьется вдребезги. – Дайте мне то, что я должен делать.
– Вон, – показал себе за спину Габ. – Видишь корыто? В нем лежат стальные нагрудники. Нужно доставать их по одному, ждать, когда стечет едкий раствор и очищать вот той щеткой. Только надень рукавицы и не суйся даже в них в само корыто. Видишь деревянные щипцы? Вот ими все делай. Не хватало еще, чтобы у тебя кожа с рук слезла.
Тис его уже не слышал. Ему не раз приходилось заниматься подобным у Фомха. Крестьяне куда как чаще тащили к тому старый и ржавый инструмент, чем просили выковать новый. Тис даже сам мог приготовить подобный раствор и знал несколько его видов для разных металлов, но сейчас его больше интересовали нагрудники. На каждом из них было выбито изображение все той же вазы, но на некоторых были видны следы помятостей и отверстия.
– Как была взята крепость? – спросил Тис.
– Точно сказать этого никто не может, – пробормотал Габ, который возился у верстака возле распахнутых ворот кузницы над каким-то механизмом. – Ходят разные слухи, даже байка про каких-то быков, которых гнали через четыре предела с привязанными к ним воинами. Не уверен, что это правда, летописей нет об этом, так, обрывочные упоминания. Возможно, что крепость так и не была взята. Во всяком случае, доспехи ее защитников свидетельствуют об этом. Все повреждения на них – от оружия, которое убивает на расстоянии. Или от стрел, или тяжелых ударов большими камнями, или от пламени. Конечно, Козлиная пропасть широка, но для больших катапульт или метательных машин это не препятствие. К тому же есть ведь еще и ружья!
– Они были и тогда? – спросил Тис, сдирая коросту с очередной вазы на нагруднике. – Ведь ружья использовать опасно. Я слышал, что умелый колдун может запалить взрывчатый порошок что в кисетах и рожках, в которых он хранится, что в ружейных стволах?
– Если только еще более умелый колдун не прикрывает воинов с ружьями, – вздохнул кузнец. – Или несколько колдунов. Возможно, что в какой-то момент в этой крепости не оказалось сильных колдунов. Во всяком случае – большинство доспехов, что нам удалось найти – детские.
– Дети защищали эту крепость? – похолодел Тис.
– Да, – кивнул Габ. – Конечно, в основном постарше чем ты или три твоих подружки, или Джор, но все равно дети. Мы нашли почти полторы сотни таких доспехов. И где-то под сотню взрослых. Ну и кости, конечно. Их захоронили там, где сейчас Ориант растит свои кедры. Под каждым кедром – отдельная могила. Сколько кедров, столько и жертв. И их было больше, чем было найденных доспехов.
– Почему они не ушли? – спросил Тис. – Ведь в крепости должны были быть пять ходов? Один во всяком случае нам уже известен.
– Не знаю, – пожал плечами Габ. – Время тогда было страшным, куда страшнее чем теперь. Возможно, им было некуда уходить, ведь всякий ход все равно приведет тебя в ту же Ардану, а если она вся затоплена дрянью… Или же они оставили эти ходы для нас. Не знаю.
– И эта ваза им не помогла, – пробормотал Тис.
– Неизвестно, – вздохнул Габ. – Мы же до сих пор не знаем, почему она изображена на доспехах. Я, кстати, был уверен, что это именно та ваза, что стоит на площади. Ну, вроде символа поклонения вазе Паены. Хотя, разве может быть поганый символ в крепости, которая была оплотом войны с поганью?
– Ваза Паены? – не понял Тис.
– Ты ничего не слышал о ней? – удивился Габ. – Ну, конечно, столь древние сказания вы будете изучать позже. Тем более, что эти-то многие вообще считают сказками. Если коротко, то есть несколько легендарных сказочных предметов, связанных с разрушителем Дайредом и его слугами. Ну, нож, плеть, меч, посох власти, камень воды, свиток смерти и ваза мертвых.
– Нож Дайреда вовсе не сказочный предмет, – почти простонал Тис, схватившись за плечо.
– Я и не говорил, что этих предметов не было, – с тревогой оглянулся Габ. – Просто их история столь древняя, что их или большинства из них уже давно нет. К примеру, говорят, что посох власти был уничтожен вместе с Черной башней в Тэре. Святой мученик Нейф победил там мучителя Мэйласа, которого ныне зовут Олсом.
– Как же он его победил, если Олс снова жив? – процедил сквозь зубы Тис.
– А ты думаешь, что демона или бога так легко убить? – удивился Габ. – Добро, что он был выкинут из этого мира на сотни лет. Думаешь, если дети, что защищали эту крепость, погибли в схватке с прошлой поганью, тебе уже погани не достанется?
Тис промолчал. Боль снова начала застилать его взгляд.
– У Дайреда было три слуги и три тени, единство которых должно составить его самого. – продолжил кузнец. – Три слуги это три демона, – Олс, он же Мэйлас, он же Плэйг. Зло или чума, как тебе угодно. Паена – она же боль. Лобхад – он же гниль или тлен. И три тени. Экрас – голод. Фюата – ненависть. Тарта – жажда. Кстати, нож как раз принадлежал Экрасу. Всякий предмет из перечисленных больше чем просто предмет. Запомни, мастером называется не тот, кто выкует отличный нож или меч, вроде того, что выковал ты. Мастер называется тот, кто сумеет сделать нечто большее. Настоящее искусство, запечатлевать в творениях рук своих магию, силу, волю, дух и многое другое. Каждый предмет Дайреда – это не только воплощение его силы, но это и червоточина в нашем мире, через который может проникнуть его посланник. Понимаешь?
– Но при чем тут ваза? – выдохнул сквозь стиснутые зубы Тис.
– Ваза мертвых принадлежала Паене, – задумался Габ. – Она была выполнена целиком из белого вулканического стекла. Великая редкость и невозможная сложность. Это очень хрупкий материал. Говорят, что она собирала в нее души мертвых. Те души, что могла подчинить себе. И сила, оставшаяся в этих душах, придавала ей несказанное могущество. Но эта ваза не имеет никакого отношения к нашей крепости.
– Почему? – спросил Тис.
– Она была разбита тысячи лет назад, – ответил Габ. – И об этом уж точно остались записи в летописях. Разбита на мелкие куски и развеяна. Раздавлена в пыль. Ее больше нет.
– А если в крепости где-то хранится ее осколок? – спросил Тис.
– И что? – пожал плечами Габ. – Ее сила была в содержимом. Осколок ничего не удержит. Да и Паены нет в Талэме уже тысячи лет.
– Олс же вернулся? – заметил Тис.
– Вернулся, – вздохнул Габ. – Но мы не нашли ничего в Стеблях, что напоминало бы вазу или ее осколок. Гантанас даже подумал, что сила четырех пределов – это воля самой крепости. Говорят, ее построили великие зодчие. Одни из последних мудрецов. Эсала! Те, что подняли на севере легендарные Белые Башни, где истина открывается едва ли не каждому просителю. Хотя и они не спасли Стебли от осады. Тут все было завалено обломками, все сожжено. Что ты еще хочешь узнать?
Тис молчал. Утихомирившаяся вроде бы к утру боль навалилась на него с новой силой. Он отложил дрожащими руками в сторону нагрудник с очередной вазой и посмотрел на оружейную пирамиду неподалеку. Среди покрытого патиной и ржавчиной оружия стояло несколько вполне приличных мечей. Достаточно было взять один из них и снести голову этому рассудительному кузнецу. И боль сразу исчезнет. Жажда – исчезнет. Сила – умножится. Подарит ему крылья, мощь, величие. Восславит его, особенно если он пронесется по этим древним коридором, убивая никчемных защитников крепости, заливая их кровью пустые классы и ярусы. Их всех нужно уничтожить, пока их мало. Пока крепость полупуста. Пока он может остаться в ней один. Пусть боятся, пусть страшатся, пусть ползают перед мальчишкой Тисом и молят о пощаде, он не пощадит никого!
– Брайдик! – засмеялся Габ, вслед за этим раздалось мяуканье и в проеме распахнутых ворот кузницы показалась усатая морда. – А ты как здесь? Пришел проведать своего хозяина? А у нас все в порядке. Он трудится. Ау! Тис! Что с тобой? Зачем тебе меч? Мать твою, что же ты молчал? Упал? Кровь из носа пошла? А я думал, мы еще и в хозяйстве Капаллы потрудимся. Есть кто поблизости? Ориант? Ты там? Зови скорее сюда Хилу! Тису плохо!

Глава двадцать четвертая. Белые башни

Вряд ли черные егеря таились в лесу так, как это делал Юайс, ведя воспитанников через дикий лес с юга на север, избегая троп и хоженых дорог, которых в этом забытом богами краю оказалось немало. Пайсина надолго обосновалась в хвосте отряда, а Юайс, казалось, сплетал между вековыми стволами можжевельника какие-то странные кружева. Он то и дело возвращался по едва приметным тропинкам назад, ступал в каждый попавшийся ручей, выбирался из него не раньше, чем через сотню шагов, да еще и норовил выйти или на каменистый берег, или на засыпанную старой хвоей прибрежную болотину. Пятерка воспитанников безропотно следовала за ним, с каждым шагом приучаясь передвигаться без треска, грохота и сопения, а Пайсина в хвосте отряда поправляла задетое и потревоженное или развеивала из сухих коробочек пыльцу лилового забвейника, чтобы сбить возможных преследователей со следа. И никто никого ничему не учил, поскольку все переходы происходили в полной тишине, все учились всему сами. Чего уж говорить о горячей еде? Даже костер Юайс позволял развести лишь на ночь, выкопав яму для углей и накрыв крохотный бивак куском парусины, которая нашлась в его тяжелом мешке. Хорошо хоть дождь больше не принимался, солнце пробивалось сквозь зеленые ветви, да и прошлогодней, слегка подвяленной черной ягоды, которая прекрасно утоляла жажду и голод, в лесу оказалось полно.
На ночных привалах Дина недовольно шипела:
– Сколько там до этой Долины Мертвых? Полторы сотни лиг? Уже больше недели топаем, но вот уж не думаю, что приближаемся к ней. На два шага в нужную сторону делаем шаг назад и четыре шага вбок. Так вообще никогда не дойдем.
– Не нуди, – негромко отвечал ей Бич, который частенько оставался под парусиной старшим, потому как Юайс и Пайсина перестали ставить в дозор воспитанников, едва опасность стала реальной. – Все одно поднимаемся. Если тропа ползет вверх, значит, близимся к цели. Что там, Джор?
Джор, который к всеобщему удивлению вовсе не напоминал того прежнего плачущего Джора, как обычно сидел чуть в отдалении от костра и шевелил пальцами. Иногда Гаоте казалось, что его пальцы подобны червям, и они извиваются, пытаясь вырваться из его кистей, но стоило ей тряхнуть головой, как они вновь становились пальцами.
– Без изменений, – выдыхал Джор, не открывая глаз, и вновь погружался или в сон, или в то странное состояние, в котором начинал чувствовать округу на многие лиги. Гаота предложила перед последним привалом Юайсу прощупать местность ее собственными навыками, но он не позволил ей этого.
– Не стоит. Я все еще точное не знаю, кто орудует в этом лесу. Джор прислушивается, он как черная невидимая воронка вбирает в себя все происходящее вокруг по пылинке, по писку, а тебе нужны отзвуки, эхо. Хороший колдун может отыскать тебя по твоей ворожбе. Ты видишь, что здесь творится?
Она видела. За десять дней, что прошли после выхода из подземелья, они миновали четыре лесных деревни, и ни в единой из них не нашли ни единой живой души. В последней трупы успели поддаться тлену, в шерсти наполовину перекинувшейся девчонки кишели черви, Йору даже вырвало на траву возле нее. После этого зрелища Дина начала было заикаться, но Пайсина заключила ее в объятия и заставила разрыдаться с соплями и всхлипами, и Дину немного отпустило. Гаота просто смотрела. Смотрела, запоминала и всякий раз представляла груду тел мертвых имни и руку своей матери со стиснутой в кулаке рукоятью меча. Отгрызенную, вырванную из локтя руку. Гаота нащупывала рукоять того самого меча у себя на поясе и представляла, что рука оторвана у нее.
– Это не те имни, – прошептал Юайс, устраивая очередной потайной костер и косясь на Гаоту. – Сюда уходили те из них, которые просто хотели жить. Те, которые не желали ни быть растерзанными безумной толпой, ни охотиться ночами на человеческую плоть, ни служить Черному Кругу. Те, которые никому не желали зла. Видела? У них тут и огородики… были. И скотина.
– И что теперь? – спросила Гаота.
– А теперь нет ничего, – прошептал Юайс и, как почти и в каждую ночь, ушел. Пайсина осталась снаружи, но бродила чуть в отдалении от палатки.
Сегодня все было так же. Только Йора заплакала. Дина бросилась ее обнимать, как недавно ее саму обнимала Пайсина, но Йора покачала головой.
– Дай выплакаться. Ты не понимаешь, меня вырвало не потому, что противно стало. Нет. Мне стало невыносимо. Ты видела? У нее, у той девчонки, была рана в спине. Ее из самострела в спину подстрелили. Просто, чтобы убить. Это не охота была. И не ловля какая-то. Просто истребление. Нас так же будут убивать, Дина, так же.
– Да брось ты, Йо, – шептала ей Дина. – Разве мы имни?
– А какая разница? – прогудел Бич, покрутил в руках кусок лепешки, щелкнул пальцами и слепил из воздуха второй точно такой же.
– И есть можно? – вытаращила глаза Дина.
– Не, – отмахнулся Бич, растворяя кусок лепешки вторым щелчком. – Это ж обманка. Со вкусом я пока еще не умею. Понятно, что на ощупь та же самая лепешка. Но на язык – как глина. Даже вообще без вкуса. И все равно пропадет. Если я буду ее держать – может и с часик полежать. А если перестану – от минуты до пяти примерно. Конечно, если упражняться… Я как-то Броку пирожков налепил, он только на пятом понял, что не то что-то ест. Так смешно было, когда они в животе у него исчезли. У него даже живот втянулся. Словно внезапный голод навалился на бедолагу.
– А мячи? – подала голос Гаота. – Помнишь тогда в игре? Ты лепил ненастоящие мячи!
– Так я тогда готовился, – вздохнул Бич. – Нужно было использовать то, что ты уже умеешь. Вон, Джай прихватывал все, у него словно руки невидимо удлинялись, а я могу только обманки лепить или убирать их. Только мячи же есть не будешь. Хотя, все равно сложно. Надо, чтобы вес подходил, чтобы ухватить было можно, ну еще и мягкость создать, что ли. Запах там. Можно было добиться. Да и получилось, чего уж там. Но мы же все равно тогда проиграли…
– А меч ты слепить можешь? – спросила Гаота. – Не мяч, а меч. Или нож?
– Меч? – удивился Бич. – Большие предметы трудно лепить, сил много уходит. Да и зачем он мне? Видишь, у меня на поясе висит – широкий, снокский, с королевским вензелем? Мечта, а не меч. Сам Гантанас мне его вручил. Зачем мне меч лепить?
– Ну как же? – вытерла слезы Йора. – Вот идешь ты по приюту, твой меч в шкафчике, а навстречу тебе твой лютый враг. И что ты будешь делать? Побежишь к шкафчику?
– Откуда может быть враг в нашем приюте? – насторожился Бич. – Да и разве есть у меня лютый враг?
– А почему тогда ты вот в этом походе, а не дома? – скорчила гримасу Дина.
– Потому что нет у меня дома, – надул губы Бич. – И родных у меня нет. Их разорвали на тарбском рынке. Затоптали. Кто-то золоченым свинцом расплачивался, а разбираться стали с циркачами, которые фокусы с монетами показывали. Только мои никогда не лепили монеты, чтобы обмануть кого-то. Каждый грош потом поливали. Да и не лежали бы те монеты, не наша то была работа.
– То есть, вот эти убийцы, они тебе не враги? – спросила Йора. – Ты и простил, что ли?
– Не знаю, – задумался Бич. – Уже семь лет прошло. Они же тогда словно обезумели. Толпа – это страшное дело. Наверное, теперь я бы прикончил самых рьяных. Но только лиц я не видел. К тому же, меня тоже хотели убить, какая-то женщина подолом меня прикрыла, так я и жив остался.
– Выходит, ты в родителей… – вздохнула Дина. – От них твой талант?
– Не знаю, – проворчал Бич. – У меня ловчее получалось, чем у них, уже тогда. Хотя, они многое могли, а я только успел наловчиться лепить подобия того, что видел когда-то. Ничего, я еще всему научусь. Шесть лет на улице прожил, на зиму в Ашар и Аршли уходил, к морю, чтобы не замерзнуть, и ничему не научился. А в Приюте всему научусь. Как ты говоришь? Меч? Не, меч – в другой раз, я же говорю, великоват он, устану очень. А если нож? А ну-ка…
Бич наклонился к огню, выставил перед собой руку, растопырил пальцы и зажмурил глаза. Сначала на его ладони в парусиновом полумраке как будто замерцало что-то, затем появился мяч для игры. Бич хмыкнул и обратил его в небольшой ножик для резки овощей из арсенала Хилы, потом еще во что-то, пока мглистый вытянутый сгусток не превратился в изящный нож с узорчатым лезвием и резной рукояткой из моржового клыка.
– Это ж нож Тиса! – воскликнула Дина, но когда на нее зашикали, продолжила шепотом. – Я у него такой видела!
– Да, – прошептал Бич. – Запомнился он мне. Красивый. Тис как-то даже мне подержать его давал, поэтому я его и запомнил. Вот, попробуй. Возьми. Посмотри. Острый? Только быстро, рукоятка сложная, долго не продержу его, другое дело, если бы он рядом был. Держи!
Дина взяла появившийся из ниоткуда нож, погладила рукоятку, прикоснулась к лезвию. Подхватила веточку у костра и отсекла ее часть. Покачала головой и вздохнула:
– А я ничего такого не умею.
– Не огорчайся, – пожал плечами Бич. – Поверь мне, случайных людей в Приюте Окаянных нет. Даже если кто-то еще не раскрыл своих способностей. Вон – Джор все чувствует, даже больше, чем хотелось бы. Да еще может делиться своими чувствами. Так тогда в помывочной нас всех ужасом приложил! И еще болью какой-то, я едва не обделался! Я вот могу лепить двойников разных штуковин. Гаота – исцеляет. И вы с Йорой тоже что-нибудь умеете. А пройдет год или два – будем уметь разное. Вдруг ты начнешь лепить двойников, Йора исцелять, а я буду все чувствовать?
– Пайсина, Юайс и еще кто-то, – вдруг подал голос Джор.
– Подходят? – привычно взбодрился Бич. – Еще кто-то?
– Не знаю, – зажмурился Джор. – Не сталкивался никогда. Кто-то другой. Не, он развернулся и пошел куда-то. На север, к реке.
– Другой? – не поняла Йора. – Кто…
– Не знаю, – раздраженно повторил Джор. – Вроде не враг. А вот на юге что-то непонятное. Пятно какое-то непроглядное. Но не движется пока.
– Тихо! – раздался голос Пайсины, но в палатку влезла не она. В прорези появилась голова Юайса.
– Тс-с-с-с-с! – приложил он палец к губам. – Говорите слишком громко. И мало того, так еще и колдуете.
– Ой, – пискнула Дина, в руках которой исчез нож.
– Вы бы еще огонь разожгли высотой в дом! – покачал головой Юайс. – Ваше колдовство для хорошего колдуна словно охотничий рожок! За десять лиг расслышит!
– Нет, – пробормотал, все так же не открывая глаз, Джор, – не расслышат. Я приглушил все отзвуки. Только вблизи можно почувствовать.
– И все-таки – осторожнее, – вздохнул Юайс. – Я нашел тут старого приятеля. Знатока здешних мест, а, значит, хорошего проводника. Так что плутать больше не будем. Лес уже кончается, но чтобы добраться до Долины Мертвых, надо пересечь еще и предгорья. Он покажет нам короткую дорогу. Только чтобы не пялиться на него. Ясно?
– Ясно, – кивнул Бич. – Не пялиться. А смотреть можно?
– Не пялиться! – повторил Юайс. – И вот еще что. Ночевки не получится. Надо срочно уходить.
– Две лиги к югу? – прошептал Джор.
– Точно так, – кивнул Юайс. – Это именно они. Посланники Черного Круга. Ловцы имни. И их много.
– Ловцы? – вытаращила глаза Йора. – Вот это все, что мы видели, это была ловля?
– Тише, – поднял руку Юайс. – У нас и в самом деле всего минуты, но вы должны знать. Имни в лесу не осталось. В диком лесу – в можжевеловом треугольнике размером три сотни на две сотни лиг – не осталось ни одного имни. Ни одного, кроме моего приятеля Кройта. Он, правда, ждал имни из крайней деревни, той, что у озер, вы в ней не были, только я. Но там все мертвы. Нет больше имни в этом лесу. Ну, может быть, где-то кто-то забился в нору, но вряд ли. У Черного Круга хорошие ищейки.
– Все убиты? – выдохнула Дина.
– Нет, к счастью, – вздохнул Юайс. – Из четырнадцати деревень сожжены пять. Четыре мы видели. В первой перебиты все. В остальных те, кто не успел бежать. Многие спаслись. Все жители оставшихся девяти деревень и беглецы уже покинули этот лес. Почти две тысячи человек. Они пошли к тем же перевалам, куда Деора повела свой отряд. Так что наши друзья скорее всего уже все знают.
– И куда же они направились? – прошептала Гаота.
– В Айэйс, – сказал Юайс. – На севере Арданы есть два королевства, где всегда примут беженцев – Айэйс и Джейкоста.
– Но для чего это нужно? – прошептал Бич. – Не уходить, нет, а для чего нужно убивать? И почему они сами не убили этих… из Черного Круга? Их же больше? Какие бы те ни были колдуны…
– В твоих словах есть правда, Бич, – согласился Юайс. – Но ты не все знаешь. Эти колдуны и воины, что с ними, очень сильны. Пожалуй, на сегодняшний день, это лучшие воины Арданы, если, конечно, забыть про Фоскад, но об этом после. Но их сила не только в воинском умении и изощренной черной магии. Они очень хитры. Взяв с собой пару десятков тэйских стражников под предлогом, что в этом лесу процветает людоедство и человеческое рабство, они разыграли нападение оборотней на них. Это было не сложно, в отряде черных есть и имни. Оставшиеся в живых тэйи помчались в Абисс. И вот, местные имни объявлены Тэйей вне закона.
– Для чего все это? – прошептала Гаота.
– Ну, – Юайс задумался на мгновение, потом мотнул головой. – Ладно, скажу. Думаю, им нужны особые имни. Не простые. Я бы сказал, что олти. Да, они великая редкость, даже не знаю, рассказывали ли вам о них Деора или Роут, но если рассказывали, могли умолчать об олти особой породы. Есть имни, что перекидываются в тех зверей, которых нет и никогда не было в Ардане, да и во всем Талэме. И я уже готов услышать следующий ваш вопрос и ответить на него. Для чего они нужны Черному Кругу – я не знаю. Возможно, в качестве воинов, возможно, в качестве источника ценной крови, возможно – как жертвы для кровавых обрядов. Скажу сразу – им не удалось найти ни одного из них. Одного они, правда убили, но вроде бы еще четверо ушли с остальными. Так что черные колдуны сейчас злы.
– А этот… проводник, он тоже имни? – спросил Бич.
– Он… нюхач, – ответил Юайс.
– Нюхач? – не понял Бич. – А это еще что? Не, я помню, не пялиться. Но что это такое? И много их?
– Не знаю, – вздохнул Юайс, поднимаясь и начиная снимать парусину с забитых в землю кольев. – Что это такое, скоро увидишь. В этом лесу их было трое. Правда, два брата выбрали не ту дорожку. Ушли в этот самый Черный Круг. Кстати, один из них однажды столкнулся с вашим сверстником, с Тисом. А второй – будет преследовать нас с черными колдунами. И полагаю, что он будет теперь главным врагом местных имни.
– Можно последний вопрос? – спросила Гаота, смотря, как Юайс и Пайсина заливают костер и прячут его под пластами дерна. – Почему этот лес? Почему не Бейнский лес? Он немногим больше, и он ближе. И, говорят, там полно имни.
– Это простой лес, – ответил Юайс. – А Бейнский лес – это совсем другое. Там каждое дерево будет врагом этим колдунам. И магия их будет умалена. Особенно, если в него углубиться. Они боятся. Пока боятся. Уходим!

Проводник ждал их на берегу небольшой речушки. Он возвышался темным силуэтом над отраженными в речном перекате звездами и показался Гаоте на две головы выше Юайса. Однако когда наставник приблизился к проводнику, тот уменьшился в росте, спрыгнув, как оказалось, с валуна.
– Главное, произвести хорошее впечатление при первой встрече, – заскрипело и защелкало что-то у него под капюшоном, и он обнялся с Юайсом, поклонился Пайсине и помахал рукой своим новым попутчикам помладше.
– Как договаривались? – спросил Юайс, дождался кивка и обернулся к детям. – Дальше идем тихо и еще тише. Ни колдовства, ни лишнего звука, ни шороха. До Долины Мертвых осталось примерно три десятка лиг. Но я заходил в Долину с другой стороны. Кройт выведет нас туда к полудню и уйдет на восток вслед за своими. Пайсина? Что скажешь?
– Ничего нового, – блеснула в полумраке белыми зубами Пайсина. – Идем прежним порядком, последняя я. Привалов не обещаем, поэтому держите сухари и воду под рукой. Если кому-то нужно облегчиться, лучше это сделать сейчас.
– Они двинулись, – вдруг прошептал Джор. – Мы отошли от них еще на лигу, до них примерно лиги три сейчас. Но это пятно… Они двинулись в нашу сторону!
– Они нас видят? – спросил Юайс.
– Нет, – качнулся Джор. – Пока нет. Я постараюсь, чтобы не увидели.
– Запах не спрячешь, – прощелкал проводник и ступил в воду. – Двинемся пока по воде.
– Бич? – повернулся к мальчишке Юайс. – Следи за Джором. Не дай ему упасть или запнуться. От него очень многое зависит.

Гаота да и остальные разглядели лицо Кройта только на первом коротком привале, который случился уже после восхода солнца, когда позади остались многие лиги пути через лес, и маленький отряд, потирая расцарапанные физиономии, выбрался из колючих кустов на его окраине, затем преодолел старый каменистый оползень на преградившем дорогу крутом склоне, пересек раскинувшееся за огромными валунами каменистое плоскогорье и забрался по узкой расщелине с забитыми для удобства в нее кольями на следующее, такое же безжизненное плато.
– Уже Долина Мертвых? – с надеждой спросила Гаота, вглядываясь в простертую между старых гор на несколько лиг долину и вытирая с расцарапанного лба пот, когда шедший все это время впереди Кройт обернулся и совершенно собачьей мордой из капюшона прощелкал:
– Еще нет. Но скоро. Привал.
Гаота онемела, Дина восторженно пискнула, Йора ахнула, а Бич восхищенно прошептал:
– Чтоб я сдох!
– Обожаю этот момент, – рассмеялся Кройт, если его чихание и зажмуривание собачьих глаз можно было бы счесть смехом. – Садитесь, дышите, смотрите вон туда, – он ткнул вполне себе человеческим пальцем в оставшееся внизу плоскогорье. – Я чувствую, что у наших преследователей есть лошади, но нужно узнать, сколько их. Да, можете перекусить и даже развести огонь. Думаю, где-то полчаса у нас есть.
– А хорошо, если у них есть лошади, или нет? – оторопело прошептала Гаота, окидывая взглядом безжизненные скалы, топлива для костра на которых конечно не было.
– Лучше бы они были, – задумался Кройт. – Но это, как посмотреть. Главное знать. Есть дороги для лошадей, а есть дороги для пеших. Смотря кого мы увидим, так мы и пойдем дальше.
– Костра не будет, – подала голос Пайсина. – Облегчиться – за теми камнями после того, как я их проверю. Ешьте то, что у вас есть. После Белых башен мы пополним припасы.
– Не успеем, – отозвался Джор. – Преследователи близко.
– Всем спрятаться за камни! – приказал Юайс.

То, что Гаота увидела далеко внизу, где-то в полутора лигах от обрыва, на который они взобрались по можжевеловой лестнице из кольев, повергло ее в ужас. Сначала она разглядела огромных псов или волков, которые один за другим появились у начала оставшегося внизу плоскогорья, ухватилась за рукоять меча и сразу вспомнила стаю, что неслась вслед за повозкой ее семьи.
– Восемь, – прошептал Бич.
Затем на краю плоскогорья появились люди в черной одежде с посохами. Их было семеро, хотя двое из них обходились без посоха. Вслед за ними стали выводить под уздцы лошадей воины.
– Двадцать семь, – покачал головой Юайс. – Получается, восемь имни, шесть колдунов, седьмой твой брат, Кройт, ты был прав, но всадников всего сорок два, некоторые воины ведут сразу по две лошади. Получается, даже имни могут сесть на лошадь. Большой отряд. Теперь я уж точно не удивляюсь, что местные имни не дали им отпор.
– Один из колдунов – женщина, – пролепетал Бич. – С белыми волосами. Та, которая без палки.
– Какая разница? – процедила сквозь стиснутые зубы Пайсина. – Хоть с красными! Что будем делать?
– Ничего, – облизал собственную морду Кройт. – Это же не кошки. Они не поднимутся по стене. А всадникам придется развернуться и на другой дороге они потеряют несколько часов. Я всегда говорил брату, что нужно обращать внимание на родные места, а его тянуло к приключениям в столице. К хорошему нюху нужна еще и умная голова. Эх, Коллар-Коллар…
– А если эти собаки обратятся в людей, заберутся наверх и вновь станут собаками? – испуганно спросила Йора. – Мы сумеем от них убежать?
– Сумеем, – твердо сказал Юайс. – Или убьем их. Опасность в колдунах и воинах, а не в оборотнях. К тому же у нас есть самострелы.
– Да, – странно тонким голосом подтвердил это Бич и потянулся к одному из них, который тащил все эти дни.
– Замучаются забираться! – негромко зарычал Кройт. – А ну-ка, друзья мои, давайте-ка к этому камешку. Думаете, просто так здесь лежит? Мы с деревенскими его половину лиги сюда катили. Теперь осталось его только качнуть и…
Они все; и Юайс, и Пайсина, и сам Кройт, от которого вопреки ожиданиям вовсе не пахло псиной, Джор, Бич и трое подруг уперлись руками в огромный валун и спихнули его в расщелину, по которой не так давно с изрядным трудом забирались наверх. Грохот камнемпада и треск ломаемых кольев еще не рассеялся, а Кройт уже повизгивал во всю пасть:
– А вот смотреть, что у нас вышло, некогда! Быстро за мной! До начала Долины Мертвых еще четыре лиги, а там мне еще и уйти нужно будет. Дураков вместе с вами соваться в это проклятое место – нет!

Эти четыре лиги они пробежали. Да, воздух рвался из груди наружу с болью, ноги подкашивались, но две недели на ногах и утренние пробежки с Пайсиной в течение полугода принесли свои плоды – никто из отряда не выбился из сил, не упал и не разревелся от бессилия. Более того, миновав узкое плато между оплывшими горами, больше напоминающими холмы, и оказавшись у двух скал, что вздымались подобно стражам таинственной страны перед широким ущельем, подопечные Юайса и Пайсины побежали бы и дальше, если бы Кройт не нашел ничего лучшего, как громко залаять.
– Страшно? – усмехнулся он оторопевшим спутникам. – Кстати, не сразу научился лаять. Кто же знал, что это нужно делать на вдохе? Жутко неудобно, я вам скажу. Вот она.
Он показал на полосу из белых камней, вбитых в землю.
– Это граница, – стал серьезным Кройт. – Ширина ущелья где пол-лиги, где целая, а у Белых башен, говорят, даже две. Но я там не был. До Башен отсюда – сорок пять лиг примерно. Еще с лигу до конца долины после Башен. Но там, как я понял, Юайс уже был. Что вас будет ждать в долине – не знаю. Там все разное, а мы дальше, чем на лигу, никогда не заходили. Ягодники там хорошие. Идите по вешкам, только убирайте их за собой. А мне пора.
Кройт кивнул на можжевеловый лес, покрывающий северные склоны оплывших гор.
– Они будут здесь через час, не позже, – проговорил Кройт, кланяясь недолгим спутникам. – Но в долину сунутся вряд ли, хотя я слышал, что притаскивали сюда каких-то юнцов, учили их, пытались овладеть этой долиной, чтобы потом разобраться и с вашим Приютом Окаянных. Только не вышло тут ничего у них. Или толку не было от того обучения. Лишь братьев моих соблазнили, и все. Прощайте.
– Спасибо, Кройт, – поклонился ему Юайс, но нюхач уже скрылся за ближайшими деревьями.
– Не будем медлить, – махнула рукой Пайсина. – Я первая?
– Только первые лиги, – качнул головой Юайс. – Но вместе с Джором. А мне нужно кое-что сделать у нас за спиной.

Преследователи появились, когда отряд отошел от начала долины почти на лигу. Услышав злобный вой, Гаота скользнула взглядом по белоснежным вершинам Срединного Рэмхайнского хребта, который именно в этом месте раздался на тысячу шагов, чтобы уместить на этой ширине полсотни лиг Долины Мертвых, и между оставшимися за спиной серыми скалами увидела крохотные силуэты волков. Они суетились, кружились на месте, но перейти через белую линию явно не спешили. Затем там же появились всадники. До ушей Гаоты донесся отдаленный гортанный крик, и волки бросились по следу отряда.
– Они колдовали, – прошептал Джор, который с самого начала Долины снова закрыл глаза, – но все бесполезно. За нами они не пройдут. Во всяком случае, с первой попытки.
И словно в подтверждение его слов, двое из мчавшихся вперед волков оделись пламенем и с визгом покатились кубарем. Остальные резко развернулись и помчались обратно. Через секунды за ними помчались и обожженные.
– Настоящее пламя? – вытаращила глаза Дина. – У Приюта Окаянных я немало ожогов отхватила, но пламени не было.
– Ты? – повернулась к Юайсу Пайсина.
– Да, – кивнул тот и подмигнул Гаоте. – И почти никакого колдовства. Небольшая хитрость, чтобы отвадить их. Гантанас сказал, что с этой стороны трудности только на третьем десятке лиг начинаются. Ну, и Джор окатил их ужасом. Но это ненадолго…
– Значит, они могут последовать за нами? – похолодела Гаота.
– Могут, – кивнул Юайс. – Поэтому – идем.

Она и в самом деле казалась Долиной Мертвых – эта плоская как стол равнина стиснутая между двумя хребтами. Казалось, что огромный великан склонился над северной оконечностью Арданы и провел по земле огромным палашом, раздвигая каменные неудобья и ледники, и выравнивая поверхность перехода с юга на север. Разве только черный как уголь цвет этой равнины образовался по какой-то другой причине.
– Уголь и есть, – объяснил Юайс, когда отряд остановился на первый привал, отдалившись от скал у входа на равнину на несколько лиг. – Не тот, что добывают в Амхайне, а обычный уголь из печи. Зола, иначе говоря. Зола, смешанная с пеплом сожженных тел. Несколько тысяч лет здесь хоронили воинов, не дававших погрузить Ардану в пламя и кровь. Развеивали их пепел с Белых башен. Да и теперь хоронят. Теперь уже просто воинов. Солады везут их порой за тысячи лиг. А ветер здесь обычно дует с севера на юг. И вот, пожалуйте в черные поля. Кстати, оттого и ягодники здесь хорошие. Но на самой равнине ничего не растет. Ягодники там, – он махнул рукой, – вдоль гор, где есть хотя бы какие-то ручьи. Долина – суха. А плоская она потому, что когда-то из окрестных гор изливалась лава. Очень жидкая лава, поэтому она растекалась как вода. Так и застыла. Правда давно это было. Так давно, что… Что вы притихли? Не знаете, что такое лава? Как это Брайдем упустил такую тему?
Спутники Юайса молчали. То и дело жалуясь на холод, который преследовал их последние две недели, теперь они изнывали от жары. Даже здесь, в высокогорье, поднявшееся солнце нагревало черную равнину до такой степени, что ее жар чувствовался даже через сапоги. Хотя, как подумала Гаота, в этом тоже была несомненная польза. Частое хождение по воде если и не привело обувь в негодность, то уж во всяком случае поселило в ней постоянную сырость. Возможно, на ходу обувь удастся просушить. Хотя, конечно, хотелось бы разуться.
– Только не рассчитывайте на сон или долгий отдых, – предупредил Юайс. – Отоспимся на той стороне. Думаю, преследователи скоро пойдут за нами. И это будет хорошо, поскольку в противном случае они могут вернуться и встретить нас в Абиссе.
– А если они нагонят нас на той стороне? – осторожно спросил Бич.
– Не нагонят, – уверенно ответил Юайс. – На той стороне всегда стоит большой дозор соладов. Не меньше сотни воинов. Они никого не пускают в свои земли. Все, что севернее Белых Башен – угодья соладских племен вплоть до северного океана. Сначала глухие леса, затем – тундра. Тысячи и тысячи лиг того и другого. Вряд ли черные колдуны рискнут испортить отношения с северными шаманами. Остерегутся. Хотя, они, конечно, сильнее северян.
– Остерегутся? – скривила губы Пайсина. – Сомневаюсь.
– Увидим, – ответил Юайс.
– А почему мы их не боимся? – тревожно прошептала, хлопая сонными глазами, Дина. – Этих… шаманов и соладов?
– Я был в их землях, говорю на их языке, знаю многих из их вождей, – пожал плечами Юайс. – К тому же, черные егеря помогали им. Соладов, на самом деле, довольно мало. Этот большой отряд стоит у белых башен, потому что они сами числят их святынями, да и своих мертвых по давней привычке тоже несут сюда. Правда, зайти не могут в башни и ждут кого-то вроде нас.
– А мы сможем зайти в башни? – спросила Йора.
– Зайдем непременно, – твердо сказал Юайс. – Иначе ничего не поможет, и нас тоже не пропустят.
– Одно только непонятно, – вздохнул Бич. – Когда же начнутся эти самые четыре предела в этой Долине? И откуда они здесь могут взяться?
– Они уже давно начались, – ответил Юайс. – Просто вы идете за нами с Джором, а он выбирает дорогу там, где их воздействие слабее. А откуда они здесь могли взяться? Может быть, от мертвых и от Белых башен, которые задерживают их силу. Мы не знаем разгадку четырех пределов в Стеблях, но эти башни построены тоже великими мудрецами – эсала. Теми, кто покинул этот мир, не подчиняясь старости, болезням и смертельным ранам, а склоняя голову перед тяжестью пережитого и предстоящего. Кстати, когда-то их было семь. По числу крепостей.
– А сколько осталось? – спросила Гаота.
– Одна, – ответил Юайс.

Испытания начались, когда уже стали видны Белые Башни. Точнее, как и говорил Юайс, одна из них, рядом с которой высились руины еще трех, которые едва достигали половины высоты уцелевшей. Прочие, наверное, были разрушены до основания. Гаота, которая почти спала на ходу, словно ожила и с интересом стала разглядывать странные сооружения, напоминающие устремленные к синему небу белые колонны с плоскими верхушками, когда почувствовала одновременно и жар, и холод, и тяжесть, и зудящую боль во всем теле.
– Держаться! – процедил сквозь зубы Юайс, подхватывая на руки Джора. – Мальчишка принимает часть ваших испытаний на себя. Держаться!
– Я его об этом не просил, – простонал Бич, упал на колени, сотворил сразу несколько мячей, которые полопались друг за другом, и пополз дальше на четвереньках. – Зачем же все сразу? Почему не по очереди?
– Ты так хорошо ползешь, – прошептала, размазывая по лицу пошедшую из носа кровь, Йора. – Бич! Можно я на тебя сяду?
– Садитесь уже все, – недовольно проворчал Бич, и эти его слова странным образом заставили всех рассмеяться, даже Джор скривил губы в улыбке, а вслед за смехом пришло облегчение, пусть оно и было мимолетным.
– Осталось немного, – прошептала Пайсина, помогая Бичу подняться на ноги, – мы учились преодолевать трудности почти год. Самое время проявить немного стойкости.
– Нет, – замотал головой Бич и, вызвав новый взрыв хохота, пробормотал. – Стойкость нам не подходит. Стойкость – это когда стоишь на месте, а нам нужна подвижность. Давайте лучше проявлять подвижность.
– И не поспоришь, – пропищала Дина, прислушиваясь к скрипу в собственных коленях, – хорошо, что с нами нет Брока.
– Это еще почему? – спросила Йора.
– Когда его спускали по веревке, он жаловался, что весит, как четыре Мила, – объяснила Дина. – Здесь бы их получилось бы с десяток. А я и одного Мила с трудом выношу. Представляешь, как бы он мог напакостить такой толпой?
– Похоже, мы открыли новый способ прохождения Долины мертвых, – сказал, поставив на ноги Джора, Юайс. – Это надо делать, смеясь. Видите впереди вешку? Движемся к ней. Испытания не кончились, но наш отряд местным мертвецам явно по нраву. Когда я обходил башни несколько лет назад, я едва остался жив.

Они добрались до уцелевшей башни только через час, хлебнув еще и холода, и огня, и тяжести, и боли. Вблизи было видно, что башня не такая уж и белая – полосы копоти, а то и крови покрывали ее снизу доверху, да и трещин было немало в ее стенах, но главным было то, что она как будто вздымалась на недостижимую высоту.
– Вот, – вытер пот со лба Юайс. – Видите горшки у входа? Это пепел воинов соладов. Их нужно поднять наверх и развеять пепел из каждого с верхнего яруса. Каждый из нас должен взять хотя бы один горшок и потом отнести его к дозорным соладов. Это наш пропуск на ту сторону.
– А почему они сами не могут подняться на башню? – спросила Гаота, вглядываясь в черную арку входа в сооружение.
– Потому что только те, в ком есть кровь имни, могут войти в нее, – ответил Юайс. – И те, кто сумел пройти через Долину Мертвых.
– Стойте! – испугался Бич. – А если во мне нет крови имни?
– Если бы в тебе ее не было, скорее всего, ты бы не слепил даже песчинки, – ответил ему Юайс и, подхватив сразу четыре горшка, шагнул в черный проем.

Вскоре Гаоте показалось, что самым тяжким в этом походе был именно этот бесконечный подъем по вкручивающейся в высоту лестнице с полустертыми ступенями. Запущенные, покрытые пылью и пеплом пустые ярусы сменяли друг друга, а ступени все не кончались и не кончались, и когда лестница все же закончилась, Гаота была готова упасть на колени и умереть тихо и неслышно.
– Собраться с силами! – приказал Юайс. – Вон, я вижу у входа в ущелье конницу соладов. Нас заметили и ждут наших действий. В этот раз ветер дует с юга, поэтому развеиваем пепел в северные окна башни. Ломайте заглушки и высыпайте пепел наружу. Да не вздумайте уронить горшок, придется собирать осколки!
Гаота осмотрела поднятый ею горшок, пробила восковую затычку в его горловине, погрузив пальцы в жирный и как будто зернистый пепел, и, не испытывая ни брезгливости, ни печали, высыпала содержимое горшка за окно. Ветер подхватил пепел и дымным шлейфом растворил в синем небе над Долиной Мертвых.
– А теперь встали вдоль стен! – твердо сказал Юайс. – Белая башня иногда показывает кое-что. То, чего мы никогда не сможем увидеть другим образом. То, что было, будет или происходит именно в этот момент. То, что мы должны увидеть.
– Как это, показывает? – не понял Бич, прижимаясь спиной к простенку.
– Вот так, – протянул руку Джор.
В центре верхнего яруса, точно над покрытом пылью и пеплом круглым возвышением, которое можно было счесть и алтарем, и столом, постепенно стали проявляться отчетливые фигуры.
– Тис! – выдохнула Гаота.
– И старик Тид, – добавила Пайсина. – Где они?
– Кажется, на развалинах Белой Тени, – напрягся Юайс. – Что они делают?
Тис стоял напротив старика Тэда с обнаженным мечом. Стоял, опустив голову, словно пытался рассмотреть что-то в зеленой траве у своих ног. Старик произносил что-то неслышное для невольных свидетелей, и тоже держал руку на рукояти меча, не вынимая его из ножен, но Тис только упрямо мотал головой. Меч в его руке дрожал. В какой-то момент старик выкрикнул что-то, замахал руками, и в этот миг Тис поднял меч над головой и бросился вперед. Видение погасло.
– Святые угодники, – прошептала Йора. – Тис убил старика Тида?
– Точно мы этого знать не можем, – посмотрела на Юайса Дина. – Это и в самом деле было? Или это пророчество?
– Я не знаю, – мрачно ответил Юайс.
– Удара не было, – покачала головой Пайсина. – Точнее, видение погасло за долю секунды до удара. Но я бы не успела выхватить меч, чтобы отбить удар Тиса.
– Тем более старик Тид, – вздохнул Бич. – Он же еле ходит. Да и с мечом я его никогда не видел.
– За что Тис его? – с трудом вымолвила Гаота. – Разве он может… убивать?
– Он убил Сроуна, – наконец произнес Юайс. – Брата Кройта и Коллара. Убил в Дрохайте. Мастерски.
– Боже мой, – закрыла лицо руками Гаота.
– Черные! – вдруг прошептал обессилено Джор. – Идут вдоль западного края Долины Мертвых. Они уже близко! До них всего пара лиг.
– Быстро вниз, – крикнул Юайс. – Успеем уйти. Не забудьте горшки!

Глава двадцать пятая. Тид

Открыв глаза, Тис понял, что он вновь в одной из палат Хилы. Но не в той, в которой начинался тайный ход.
«И то верно, – подумал он, понемногу привыкая к жужжанию в ушах и ломоте в суставах. Боль захватила его всего и теперь как будто обживалась, устраивалась поудобнее в каждой точке его тела. – А то ведь заберусь в камин и прыгну в ту пропасть. В холодную воду. Хотя, незачем туда забираться. С любой башни можно прыгнуть, никакой Айран не успеет поймать. Но лучше с северной или южной. Они выше. Главное, не попасть на глубокое место в реке. Хотя, может, и нет там глубоких мест? Если просто посмотреть, вроде бы одни камни. Но с высокой башни лучше, чтобы наверняка. Чтобы закончилась боль. Чтобы закончилось все».
Почему он до сих пор не сделал этого? Может быть, потому что боль не была такой уж сильной? Или начинал к ней привыкать? К ней же невозможно привыкнуть. Она меняется. Она становится хитрой и безжалостной. И все-таки непонятно, почему средняя башня ниже соседних? На рисунке же они все одинаковые. Может быть, ее построили, а потом разобрали? Для чего?
Заскрипела дверь. Тис с трудом приподнялся, сел на постели, унимая пальцами головокружение и ожидая увидеть или Хилу, или Гантанаса, но вместо них в келье почему-то появился старик Тид. Он оглянулся, как бы оценивая обстановку убогой кельи, в которой кроме кровати мальчишки и жестяного горшка для срочной надобности ничего не было, даже стола, разве что кособокий табурет, и подмигнул Тису, отодвинув табурет ногой, чтобы, спаси и сохрани, не усесться на него ненароком.
– Живой?
– Живой… пока, – ответил ему Тис и тут же вспомнил слова матери – «Главное, чтобы ты был жив и здоров». – Но, кажется, нездоров.
– И что же это за болезнь такая? – прищурился Тид.
– Я же не Хила, – попытался улыбнуться Тис. – Но явно не насморк.
– Это хорошо, что не насморк, – стал серьезным Тид. – Однако, и насморк в летнюю пору – так себе болезнь. Солнцем лечится. Выходи на солнце, главное, чтобы без сквозняков, и принимай на себя солнечное тепло. Ни с каким другим теплом не сравнится, разве только с девичьим, но мне про это уже поздно, а тебе еще рано. Хотя нет, вот еще одно есть. Животину какую-нибудь прижать к себе. Ты не дергайся попусту, за твоим котом или, точнее, за котом девчонок пока Домхан присматривает. В караулке он обитает, если что. Просто сюда к тебе забираться даже мне тяжеловато, а кот мелкий, зачем животину мучить?
– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил Тис.
– Конечно, – расплылся в улыбке Тид. – А ты думаешь, что я проведать тебя пришел? Не те мои годы, чтобы мальчишек болезных проведывать на этакой верхотуре. Так вот я о чем. Про животину, так сказать. Как ты насчет того, чтобы на лошадке посидеть? Нет, понятно дело, что в седле, но все одно, ладошки положить лошади на шею, кусок лепешки в лошадиные губы сунуть, пальцы в гриву запустить – не средство от всех болезней, конечно, но большое облегчение можно получить.
– Куда надо ехать? – спросил Тис.
– Тут недалеко, – махнул рукой куда-то в сторону Тид. – Тридцать лиг всего. Сейчас утро, к обеду как раз и доберемся. Развалины Белой Тени надо осмотреть. На входе в наше урочище. Сейчас в крепости хлопот полон рот, никому до них дела нет, а у Гантанаса между тем задумка была крепость ту оживить. Не дело это, когда всякая погань прибывает к Стеблям, как вот было этой зимой, помнишь же, а ты и сделать ничего не можешь. Опять же дети. Я к чему, в середине лета нанятые слайбы придут, с ними же расчет за восстановление вести надо, а слайбы народ хоть и старательный, но уж больно хитрый. Надо бы перемерить все. Мало ли, чтобы потом на обман не попасться. Монетка-то пусть и не из собственного кармана, а все немалая.
– А из чьего кармана? – спросил Тис.
– А мне-то какое дело? – рассмеялся старик и погрозил Тису пальцем. – Может, она потому только и каплет понемногу, что неизвестно от кого прибывает. Немало людей в Ардане есть, кто добра нам хочет. И целые королевства, и города о своем будущем задумываются. Хотя, конечно, как ни крути, но всегда все в отдельного человека упирается.
– И теперь им придется содержать еще и крепость Белой Тени? – закрыл на мгновение глаза Тис, боль как будто отступила, но отступила, чтобы вновь навалиться на мальчишку всей своей мощью. Или через минуту, или через секунду.
– Ну, как сказать? – задумался старик. – Освобождение от налога и ярлык на землю да на вольную торговлю тоже кое-кого привлекают. Синай уже нашел и трактирщика, и хозяина постоялого двора. Егерское зимовье будем строить в урочище, как раз недалеко от той медвежьей берлоги, в которой ты отлеживался. Будут егеря, появятся пастухи. Или тэйские, или снокские, как договоримся. Да и хозяйство Капаллы думаем выводить из приюта наружу. Скотный двор так уж точно. Опять же тракт же идет мимо Белой Тени, правда, караваны на нем пока не столь часты, а так будет дозор, значит, и Рэмхайнская пустошь отпугивать народ перестанет. Это такое дело, камешек мал, а когда их много, глянь – вот тебе и башня. К тому же Приют наш ведь надолго. Скоро новые воспитанники начнут прибывать. Гантанас, кстати, думает, что с моего домишки тоже деревенька может начаться. Монетку-то надо зарабатывать. Лекарей обучать из разных королевств, чародеев, которые вроде вас всех, но возрастом не вышли. Или, скорее, перегнули с возрастом-то. А там, может, мытарь ярлычный прибьется, станет разрешения на колдовство выдавать, со всеми ограничениями, конечно, и без обдираловки. Жизнь тут должна ключом бить, парень. Хочешь, чтобы смерть отступила, жизнью занимайся.
– А вы не боитесь, – Тис сглотнул вставшую комком в горле боль, – что там, где много людей, там легче укрыться врагу?
– А нам без разницы, – рассмеялся Тид. – Может и легче, а может и труднее. Когда добрый человек милостыню подает, он же монеты горстью бросает, а не отсчитывает их по чешуйке. Так ты поможешь мне? Одному несподручно мерную веревку держать.
– Когда выходим? – спросил Тис, опуская ноги на пол.
– Полчаса тебе хватит, чтобы облегчиться да поесть? – довольно крякнул Тид. – Еду с собой не бери, Хила уже приготовила все, и я даже лошадок своих оседлал. Только меч не забудь, да куртку на плечи накинь. Лето в горах обманчиво, и враг и в самом деле может не спать. Крепости-то пока нет. Все лишь в планах…

Стол в трапезной оказался уже накрыт. Правда, Хила не перекинулась с Тисом даже словом, молча поставила перед ним кубок с ягодным отваром и ушла куда-то. Точно так же ни слова ему не сказали Домхан и Купан, которые стояли на воротах. Разве что кот, урчащий над миской тут же, мяукнул что-то приветственное. Купан, как обычно вырезавший что-то из деревянной плашки, молча потянул за цепь, поднял решетку и махнул рукой, иди мол. И Тис пошел.
Едва он ступил на дорогу, ведущую через Козлиную пропасть, как тут же подумал, что странно это, что четыре предела действуют только на вход. С другой стороны, может быть, они запоминают, каким человек выходит из стен крепости, чтобы при возвращении сверить его же с вышедшим и либо принять без испытаний в объятия, либо прожарить его всеми возможными пытками так, чтобы он осыпался пеплом на полпути?
«Может быть, – подумал Тис, – я зря заходил в крепость так, как заходил? Может быть, нужно было замирать на каждом пределе? Так, чтобы вся та погань, что сейчас терзает меня, выгорела дотла? Ну, не выдержал бы, и ладно. Все лучше, чем мучиться так, как я мучаюсь теперь. Будет ли этому конец?»
«Будет», – как будто прозвучало у него в ушах, да так громко, что Тис даже остановился. Оглянулся, стоя над выложенным камнем изображением рыбы. Оглянулся, но никого не увидел. Никого не было ни в окнах, ни в башнях. Верно, Гантанас и в самом деле был занят. Лишь Домхан и Купан стояли у решетки, да двое из шести егерей сидели на лавке у дома Тида. Сам старик ожидал Тиса чуть в стороне, уже верхом. Вторую лошадь он придерживал за уздцы.
«Ну и ладно, – вдруг с каким-то равнодушием подумал Тис. – Будь, что будет. Может, все-таки привыкну к этой боли? И проживу с ней всю жизнь? Разве я могу что-то изменить, если я сделан из этого?»
Он прошел до конца как будто затаившиеся четыре предела, миновал черных егерей, поклонившись им, подошел к Тиду и ловко запрыгнул на лошадь, словно всю жизнь ездил верхом, но только что прозвучавшая мысль не покидала его – «Разве я могу что-то изменить, если я сделан из этого?»
– Ловко, – похвалил мальчишку Тид. – Но запрыгнуть, это мелочь. Главное – как ехать будешь. Надо ведь так, чтобы потом в раскоряку не ползать по Белой Тени. Ты мне в помощь нужен, а не для украшения. Вставляй-ка ноги в стремена. Вставил? Попробуй приподняться. Получилось? Не так. Попробуй приподняться, стоя в стременах. Вот. Коленями, коленями лошадь ощущать надо! Примерно так, да. Поводья-то держи, не забывай про них. Если что, лошадь твою зовут Птичкой. Поглаживай ее время от времени, да называй по имени. Ей нравится. И запомни, ты не на лавке сидишь, а на живом существе. И если намнешь себе задницу, значит, и ей несладко придется. Прислушивайся к ней. Поедем рысью, значит, лови ее шаг, приподнимайся, когда надо, совпадай с ней. А еще лучше – держись чуть сзади и смотри на меня. Я хоть и уже не тот здоровяк, каким был когда-то, но уж в седле сидеть умею. Внимай, пригодится. Главное, чтобы ноги потом не болели.
«Что ты знаешь о боли»? – подумал Тис, глядя, как ловко старик держится в седле, и понемногу начал приноравливаться и к ходу лошади, и к тряске, которая на первых порах явно намеревалась выбить из него если не нутро, то уж все мысли без исключения. Солнце припекало плечи, и если боль не становилась от этого меньше, как будто уменьшалась память от прошлой боли, словно она была связана с крепостью, и не могла докричаться до беглеца.
До беглеца, – подумал Тис и представил себе, что он снова бросит все и куда-то уйдет, скрываясь под чужими образами и заметая следы, пока и в самом дел не доберется до знаменитого Эдхарского моста и не перейдет по нему с берега на берег, покинув негостеприимную и болезненную для него Ардану ради огромного острова Оайлин, который, судя по карте, что висит в классе Гантанаса, никак не меньше Арданы, пусть даже народу на нем проживает всего ничего, потому как большая его часть, к счастью – северная, заполнена холодными и непригодными для жизни горами. Там он наймется юнгой на какой-нибудь корабль, или даже просто пойдет по берегу на юг, питаясь ракушками, пока не доберется до одной из семи священных крепостей с прекрасным названием Плоды, которая хоть тоже стоит в руинах, но все же вроде бы сохранила пару башен в целости. И, может быть, за две тысячи лиг путешествия по чужому берегу отцепится где-нибудь от Тиса эта надоедливая боль, которая надоела ему уже до тошноты, потому что сглатывать ее нет уже никакой возможности. Или же эта его жажда не дает ему глотать?
«Не отцепится», – вдруг снова пришло ему в голову. Как она может отцепиться, если она его часть? Она же всегда была. Просто вливалась в него издалека, по капле, по дождинке, по голосу матери или отца, по скрипу тележного колеса, по треньканью снокской чанзы, по пению утренней птицы до тех пор, пока поганый нож не пронзил его плоть, и не оживил в нем все, что уже накопилось, и то, что продолжает копиться каждую секунду. Как отец говорил? Если каждый день поднимать тысячу раз пустой мешок, и по утрам добавлять в него по песчинке, то рано или поздно ты сможешь поднять целый бархан. Другой вопрос, что жизни твоей не хватит на целый бархан.
– Жизни не хватит, – чуть слышно прошептал Тис. – Жизни не хватит. Да и не с пустого мешка я начал, не с пустого.
– Чего ты бормочешь? – окликнул его Тид. – Смотри-ка, а в седле держишься неплохо. Вот, возьми это.
Он бросил ему тряпицу.
– Что это? – не понял Тис.
– Платок, мать твою, – покачал головой старик. – Повяжи на лоб. Если голову солнце пропечет, вот тогда узнаешь, что такое боль. Поверь мне, парень, от того, от чего польза, от того такой вред может случиться, что взвоешь.
«Взвоешь, – подумал Тис. – И это тоже уже было».
Внезапно он подумал, что Приют Окаянных уже скрылся из вида, даже Козлиная пропасть истаяла и словно вывернулась наизнанку, взметнувшись к небу высоченными неприступными скалами, которые, как уже знал Тис, назывались на древних картах Гребнем Демона, и он вспомнил, как полгода назад шел мимо них и могучего бора, растущего у их подножий, с трудом поднимаясь в гору на снегоступах, и с облегчением ловил хлопья снега, падающего на лицо. Боль уменьшалась от холода. Тогда ему еще казалось, что если он упадет в сугроб, снег зашипит, обращаясь в пар. Теперь облегчения получить было негде, даже Звонка ушла под скалы вместе с Козлиной пропастью.
– Ты как? – донесся до него голос Тида. – Платок повязал? Молодец. И в седле хорошо держишься. Или я уже говорил? Вот ведь, демон, старость не радость. Будь осторожнее, тут сильный склон, за пару лиг на три сотни локтей примерно надо спуститься. Считай, что мы уже ниже дна Козлиного ущелья. И мы уже почти на месте, кстати. Да, дорогой мой, пяток часиков оттопали. Не заметил что ли? Прекрасные тут места, не находишь? А знаешь, какие по осени тут грибы? Я в прошлом году насушил и насолил их тучу. Даже Хила иногда просит у меня мешочек-другой. Ты слышишь меня?
«Слышу», – подумал Тис и даже поднял руку и помахал ею невидимому Тиду, поскольку красная пелена боли стояла уже не только в его ушах, но и в глазах. Помахал и вдруг со спокойной обреченностью подумал, что в который раз ему становится все равно, что случится в следующую минуту. Так оно было и когда он обращался камнем на Бейнской заветри, и когда оставил одного Дилиса в сторожевой башне, и когда прикидывался пластом угля в лодке, плывущей по полноводной Курсе. А может быть, ему и в самом деле следовало причинить себе большую боль? Ведь мучения, которые ему доставляло средство, окрашивающее его волосы в рыжий цвет и в самом деле словно уменьшили его постоянную боль. Жаль, закончилось уже те листочки…
– А ну-ка? – услышал Тис совсем рядом. – Посмотри на меня, парень? Ты нанюхался чего что ли? Или у тебя порча случается от весенних цветов? Знавал я некоторых, которые волдырями в эту пору покрывались. Надо было что-нибудь успокаивающее взять у Хилы. Но ничего, на руинах под валунами должен уже цвести лиловый трилистник, пожуешь и отпустит. А то ведь у тебя зрачки на полглаза. Словно провалы какие.
– Кто бы вам помог, если бы не я? – спросил Тис, жмурясь, солнце и в самом деле слепило его.
– Известно кто, – хмыкнул Тид. – Тайс, конечно. Мой старый приятель и напарник. Славным воином был когда-то, да и до сих пор еще многое может. Кстати, слышишь?
– Шумит что-то, – прошептал, пытаясь отогнать заложившую уши боль, Тис.
– Водопад, – ответил Тид. – Ты же зимой здесь был? Зимой его не слышно. Замерзает обычно в эту пору Каменка. Эта речушка, которая подсекает наше Медвежье урочище с юга. Так и бежит вдоль тракта к реке Чид, а та уже впадает в Чидское озеро, но это ты уже знаешь. А наша Звонка выбирается из-под камней как раз у Белой тени и падает в Каменку с высоты в десяток локтей. Мост разрушенный в сотне шагов выше по течению. Впрочем, и брод тоже там. Единственный толковый проход в Медвежье урочище из Рэмхайнской пустоши. Крепость здесь нужна как воздух. Но только шумит не этот водопад, а тот, что на двести шагов правее. Там уже Каменка вместе со Звонкой обрушивается еще с одного уступа с высоты в полсотни локтей, а дальше уже спокойно себе убегает к Чиду, к озеру, а там и к великой реке Курсе. Эти водопады так и прозываются среди охотников – две ступеньки. Ты слышишь меня, парень?
– Слышу, – услышал сквозь туман собственный голос Тисс. – Две ступеньки. А куда впадает та речка, что течет в Снежной пропасти? Дикая кажется? И есть ведь еще одна речка, что звенит глубоко в пропасти на тайном ходу в скалах? Они куда деваются? И куда деваются нечистоты, что вытекают из крепости?
– Да что там тех нечистот, – хмыкнул Тид. – Это ж не Тэр, возле которого в Курсе лучше не купаться, потому как там даже рыба дохнет. Но куда текут эти реки – неизвестно. Может, соединяются где-то под землей со Звонкой, а может и еще куда. А может, остаются под землей. Секретов в этих краях полно. Мы прибыли, парень. Вот, возьми фляжку. Умойся. Полегчает. А я пока тебе нарву нужной травы.
Тис принял фляжку, на ощупь вытащил из нее пробку, напился и затем вылил остатки в лицо. Солнце продолжало резать глаза, но осмотреться уже было можно. То, что зимой казалось просто огромными валунами, скатившимися с возвышающейся поблизости горы и прикрытыми снегом, теперь и в самом деле оказалось полуразрушенной крепостью. От подножия горы до скал, из которых, сверкая на солнце искрами, падала в бурную Каменку Звонка, на пару сотен шагов тянулись руины внешней стены, среди которых по оплывшим, покрытым травой кучам можно было угадать и две крайние башни, и проездные ворота. Напротив последних из холодных бурунов каменки торчали быки каменного моста. Внутренняя стена крепости, отстоящая от внешней на ту же сотню шагов обрушилась полностью, и даже башен ее угадать было нельзя. От цитадели остался один угол высотой в рост человека.
– Тут очень много работы, – заметил Тис.
– Ну, – закряхтел, выбираясь из-за угла цитадели, Тид, – не так, чтобы много, но хватает. Фундаменты-то все на месте. Но работа важная. Понимаешь, ожить должна и эта равнина, и местные лестные угодья, да и тракт. Знаешь, как говорят? Была бы кость, а мясо нарастет. Так вот, косточкой здесь как раз и будет вот эта крепость, а если быть точнее – то острог. Думаешь, Брайдем от большой тоски отправился в Тимпал? Вот как раз об этом и будет там говорить. И еще о разном… На, пожуй.
– Вы словно к войне готовитесь, – заметил Тис, глотая кислые листья, от которых если боль и не уменьшалась, то в голове точно становилось яснее. – Мы же в самом глухом углу Арданы. С этой стороны и врагов никаких нет. Имни из Бейнского леса наружу и носа не кажут. Последние войны между арданскими королевствами уже забылись, потому как и ветераны их все давно от старости перемерли. Ближайшие напасти могут быть или со стороны диргов, или со стороны пиратов. Но до диргов две-три тысячи лиг, а пираты на море, да и то… Чего мы боимся?
– Чего мы боимся? – переспросил Тид, принимая у Тиса уздцы Птички и отводя их вместе со своей лошадью к засохшей яблоне возле дальней стены. – Понимаешь, парень, это долгий разговор, не готов я пока к нему. Но если честно сказать, то боимся мы того, что сейчас тебе болью взгляд застит.
– Меня что ли? – хрипло спросил Тис.
– Нет, – отмахнулся Тид. – Чего тебя бояться, ты же ребенок. Тебя жалеть надо, воспитывать, беречь, любить даже. Веришь, больше половины воспитанников – сироты. Не у всех такое лихое детство, как у тебя, но многие нахлебались такого, что даже бывалым воинам, что стерегут Стебли, и не снилось. Понимаешь, ребенок – как цветок. Без любви он, как цветок без солнца. Добро еще, если выживет в тени, ветви расправит, хилый, а все одно цветок. А если он в бурьян обратится? Если колючки ядовитые по стеблю пустит? Дурманными ягодами украсится?
– И вымахает выше человека? – усмехнулся Тис. – Плохое сравнение. Если что-то вырастет в ядовитый дурман, значит, и семена были от ядовитого дурмана.
– Это точно, – хмыкнул Тид, вытаскивая из седельной сумки моток веревки и пергамент. – Ты, прости меня, парень, но нелегко мне с тобой говорить. Вроде, вижу перед собой мальчишку, а говорю со стариком. Не совпадает что-то.
«Не совпадает», – прошелестело чужим голосом в голове Тиса.
– Смешно, – покачал головой Тид. – И зовут нас похоже. Ты – Тис. Я – Тид. По молодости я собственное имя не любил. Короткое оно какое-то. Твое протянуть можно, а мое только обрубить – Тид.
«Только обрубить», – отозвалось что-то в голове Тиса.
– Давай-ка, приятель, займемся делом, – вздохнул старик. – Больших усилий оно не потребует, а время заберет. У меня тут пергамент, я на нем уже примерно набросал план крепости, осталось только веревочку растянуть, да пометить, где сколько локтей. Можно было бы и шагами померить, но мои шаги уже не те, а твои малы пока для мерки. Держи этот конец, да примечай, сколько лоскутов на веревку нанизано между мной и тобой. Каждый лоскут – на два локтя. Сейчас все замерим, запишем, потом отдадим Синаю, он все перечтет, и тогда нас никакие слайбы не обманут!
«Не обманут», – услышал едва долетевшее откуда-то Тис и взял из дрожащей руки старика конец веревки.
– Сюда, – позвал мальчишку Тид. – Начнем с той стены, что вдоль воды. Потом ту померяем, а там и до моста доберемся. Поверь мне, тут еще и рынок появится, и дома. Славное место. Когда-то тут так и было.
«Так и было», – услышал Тис и стал послушно ходить за стариком, вставать, где он укажет, считать лоскуты ткани, закрепленные на натянутой веревке, и сдерживать судороги, которыми от боли начинало сводить его руки и ноги. «Боль можно перетерпеть, – шептала ему мать. – Главное, не пытаться ее разглядеть, почувствовать, распознать. Боль по нятая, прочувствованная, боль с подробностями – в разы сильнее, чем просто боль. Не старайся знакомиться со своей болью, к незнакомой боли привыкнуть легче. Не вглядывайся в нее, отодвигай. Понимаешь меня, малыш?» Что он мог тогда понять? Речь-то шла о коликах в животе из-за того, что зеленое яблоко съел. И о коротком времени, пока снадобье подействует. Что мать могла понимать о боли, которая больше самой высокой горы и вся целиком помещается внутри тебя? Что она могла знать о боли, которая живет с тобой год? Как удержаться от знакомства с ней? Как запретить себя молить ее о пощаде? Как скрыть слезы, которые продолжают литься даже тогда, когда уже и глаза высохли? Или и у нее была своя собственная боль? О чем она спрашивала Глика? Были ли у Файпа шипы на ладонях?
«Помнишь мама, – подумал Тис, – как ты учила меня читать мысли? Я уже умел терпеть. Умел не издавать ни звука, укрывшись в свой корзине. Умел прятаться, чтобы никому не попасться на глаза. Да и набрасывать на себя пелену, и делать полшага в сторону – тоже умел, хотя ты и говорила, что это у меня в крови, и учить не пришлось, лишь направить и выстроить. Помнишь, как ты радовалась, когда я смог уловить, что ты просишь меня, не говоря ни слова, подать тебе нож? Обняла меня, расцеловала, закружила вокруг себя. Очень удобное умение, можно переговариваться, когда рядом мытарский дозор или еще какая опасность. А можно подслушать твои мысли. О чем ты думала чаще всего? О том, что из этого милого и любимого существа может вырасти демон. Страшный демон, на которого не будет управы, поскольку зачат он демоном».
«Все просто, – прозвучало в голове у Тиса. – Воин не выбирает, за кого ему сражаться. Он встает в ряды войска по зову крови, по родству, по законам чести и доблести. Ты наш».
– Чей ваш? – спросил Тис.
– Ты с кем говоришь? – обернулся Тид.
– Ни с кем, – согнулся от боли, стиснул ладонями виски Тис. – Это всего лишь… боль.
«Это всего лишь боль, – прозвучало в его голове. – Вот она есть, а вот ее нет. И остается только сила».
Он открыл глаза. Перед ним стоял, сдвинув брови, Тид, а за его спиной зеленела весенней травой и листвой Рэмхайнская пустошь. Прекрасная земля, которой нет предела. На которой пока никого нет, но рано или поздно заживут мелкие, никчемные людишки, не подозревающие, что их удел – рабская участь тяглового скота. Эта холодная вода в реке – для него, Тиса. И эти равнины – для него, Тиса. И эти леса – для него, Тиса. И это небо, и все что под ним и даже то, что за ним – для него, Тиса. По праву родства, по праву крови, по праву силы.
– Что с тобой, парень? – спросил Тид.
«Всего один шаг, – негромко засмеялся голос. – Всего один шаг и один удар. И ты вернешься в ту колыбель, в которой должен был вырасти. Унесен, украден в чреве женщины, которая недостойна тебя».
Недостойна тебя.
Мама.
– Иди прочь, – процедил сквозь зубы Тис.
– Ты никуда не денешься, – засмеялся вставший дымным столбом Олс. – Ты мой.
– Иди прочь, – повторил Тис, хватаясь за рукоять меча.
– Кровь не обманешь, – развел руками Олс и почему-то сказал чуть слышно другим голосом. – Что с тобой, парень?
– Вам не сломить меня, – выдавил через непослушную глотку Тис и выдернул из ножен меч.
– Что с тобой, парень? – и одновременно другим голосом. – Ты еще не знаешь, что такое настоящая боль.
– Это ты не знаешь, что такое настоящая боль, Олс! – закричал Тис.
– Я соткан из этой боли, – засмеялся Олс, и Тис бросился на него с мечом.

Глава двадцать шестая. Абисс

Их было более сотни – невысоких широкоскулых воинов в меховых одеждах, украшенных бисером. И сидели они на таких же невысоких северных мохнатых лошадках. У каждого воина имелось короткое копье с широким лепестком-наконечником и тугой клееный лук. Примерно две трети этого отряда тут же помчались к ближайшим скалам, чтобы не пропустить воинов Черного Круга, прочие остались разбираться со спустившимися в белой башни незнакомцами. Судя по тому, что лицо одного из оставшихся было шире прочих, а из-под бисера на одежде едва проглядывала сама одежда, один из оставшихся был старшим, вот только вождем или шаманом, Гаота понять не могла.
Без видимого удивления старший из северян выслушал то, что на его языке произнес Юайс, сполз с лошади, пересчитал принесенные горшки и снова с большим трудом забрался на лошадь, после чего выкрикнул несколько слов и в ожидании уставился на Пайсину.
– Чего он хочет? – спросила та.
– Лошадей продавать нам не хочет, – ответил Юайс. – Деньги ему не нужны, одежда ему не нужна, оружие ему не нужно. Ему нужна женщина со светлыми волосами. Все соседние племена завидовать будут. Хочешь стать его третьей женой? Он старший сын вождя.
– И много там таких вождей? – скривилась Пайсина.
– Без счета, – ответил Юайс. – Правда, под каждым вождем в каждом племени в лучшем случае человек по двести. И это со стариками и с младенцами. Да еще от племени до племени по сотне лиг. Он здесь за старшего, но с ним воины от пары десятков племен, если не больше. Не продаст он нам ни одной лошади. И уж прости, Пайсина, но тебя я ему тоже не отдам. И не просись.
– Не можешь ты понять, Юайс, девичьих устремлений, – покачала головой Пайсина.
– Чего-то я не понял? – прошипел на ухо Гаоте Бич. – Пайсина хочет к соладам, а Юайс не пускает ее? Она с ума сошла? От них же воняет! Они вон, летом по-зимнему ходят. Наверное, и не моются никогда.
– Откуда я знаю, чего хочет Пайсина? – сморщила лоб Гаота. – Я не понимаю по-соладски. Пока ясно, что Юайс вроде представляется как наш отец, а Пайсина – как мать. А мы пятеро их детей. И вот они хотят, чтобы он уступил им свою жену. У них каждое третье слово вроде снокское, но какое-то исковерканное.
– Точно так, – процедила сквозь зубы Пайсина. – У соладов такая тьма наречий, что без старого снокского они и между собой не разберутся.
– Посмотри, – толкнула Гаоту в бок Дина. – Посмотри на их пояса!
На кожаных поясах соладов, покрытых не только бисером, но и медными заклепками, лапками каких-то зверей, лоскутами и цветной шнуровкой, висели ножи. У сына вождя их было целых три. Вот только резьба на их костяных рукоятях и близко не могла сравниться с тем узором, что украшал нож Тиса.
– Всё, – развел руками после еще одного обмена фразами с сыном вождя Юайс. – Он очень огорчен, что я не отдаю ему свою жену, он бы, по его уверениям, обязательно отдал бы мне свою, и даже готов поклясться, что пришлет ее в течение месяца, и ее лицо будет никак не уже его лица.
– Заманчивое предложение, – прыснула Дина.
– Но, – погрозил пальцем Дине Юайс. – Больше ему ничего не нужно. Мы можем отправляться в сторону Абисса пешком. Двести лиг, между прочим. И это вместе с подъемом к перевалу. А вы едва на ногах стоите.
– А они задержат этих? – показала Йора на отряд соладов, вставших с луками наизготовку в полулиге у окраинных скал. Отряд черных колдунов остановился в лиге от них.
– Не уверен, – признался Юайс.
– Вот, – сделал шаг вперед Бич и протянул Юайсу нож Тиса. – Это им должно понравиться. У них такие же.
– Подожди! – нахмурился Юайс. – Не хочешь ли ты сказать…
– А-а-а-а! – вдруг закричал сын вождя, снова сполз с лошади и бухнулся на колени. Остальные солады подали лошадей вперед и потянули с голов подбитые беличьим мехом шапки.
– Что они говорят? – постаралась перекричать поднятый северянами гвалт Пайсина.
– Галдят они, – поморщился Юайс, забирая у Бича нож и поднимая его высоко над головой. – Уж не знаю, как этот нож попал к Тису, видел я его у него на поясе, но, кажется, для них это едва ли не главная святыня. Это нож их главного шамана. Был вырезан одним из великих умельцев более тысячи лет назад. Причем, таких мастеров больше нет. Был украден в их святилище одним из нечестивых юнцов, который бежал в Ардану и пропал там. Тот солад проклят, его племя проклято, вырезано и забыто, потому что именно этим ножом совершались все жертвенные обряды у шаманских скал последнюю тысячу лет вплоть до утраты святыни!
– Что за обряды? – спросила Гаота.
– Людей они убивали, – объяснил Юайс. – Вырезали внутренности, всякие органы, в последнюю очередь – сердце. Чужеземцам, конечно. Говорят, это помогает в осенней охоте. Он спрашивает, откуда этот нож у нас? Они ищут его уже тридцать лет. Более двух десятков лучших воинов отправлялись за ним в Ардану, и никто не вернулся. Последний раз, говорят, его видели в страшном городе на острове, где демоны спят под камнями. Кто тот герой, что возвращает им их святыню? Что ему сказать?
– Скажите, что это мой дядя, – буркнул Бич. – Просто сам не мог приехать, ногу подвернул. Только договаривайтесь скорее, я его больше получаса не продержу. Надо же еще и убраться подальше от них. Сколько они дадут за него лошадей?
– Одну, – вздохнул Юайс. – Но я попробую еще поторговаться.

Торговля ни к чему не привела. Единственное, что удалось получить к коренастой и крепкой, хотя уже и немолодой лошади, так это скрипучую телегу на четырех колесах, которые Юайс, поминая всех известных и неизвестных демонов, тут же полез смазывать густым земляным маслом, которое тоже оказалось в его мешке. Зато уже погрузившись на эту телегу и засыпая, Гаота успела услышать сетования Пайсины, которая вместе с Юайсом шла рядом, что надо хотя бы продержаться до тэйского дозора, а до него еще десяток лиг, а эти самодовольные солады плохо знают, что такое колдуны Черного Круга. И уж если те решились идти через Долину Мертвых, то и сотня северян их не остановит.
– Меня пока больше беспокоит, что будут делать солады, когда обнаружат, что ножа у них опять нет, – заметил Юайс. – Сколько ты еще продержишься, Бич?
– Минут двадцать, – с натугой прошептал Бич, но тут подал голос и Джор, который молчал всё это время:
– Я помогу. Поддержу его. Часа на два-три меня хватит, а там уж и до дозора доберемся. Может, они налюбуются за это время на нож, завернут его да спрячут подальше.
– Знаешь, – покачал головой Юайс, похлопав по плечу Бича. – Я слышал историю твоих родителей, и знаю, что они погибли без вины. Но послушай доброго совета – никогда и никому из незнакомцев не раскрывай своих способностей. Да, пожалуй, и знакомцам не слишком доверяй. Не знаю уж как Черный Круг, а воры и мошенники любого королевства отдадут любые деньги, чтобы ты оказался их рабом.
– Это я уже давно понял, – вздохнул Бич и начал что-то рассказывать о своем цирковом прошлом, но Гаота уже не слышала ни слова.

Она проснулась от голода и от того, что телега никуда не ехала. Вокруг уже сгустилась тьма, хотя то ли от звездного неба, то ли от полной луны лица были вполне различимы, ржали лошади, доносилась тэйская речь, которую Гаота с раннего детства часто слышала на рынках в тех рядах, где продавались орехи, чуть в отдалении горели костры. Рядом с нею поддавал легкого храпака измученный Бич, Йора, Дина и Джор сидели в ряд на краю телеги и болтали ногами. Впрочем, делали это они без особого усердия.
– Проснулась! – обрадовалась Йора. – А это уже третий дозор. Первый был граничный, потом мытарский, а этот – дружинный. Мы на перевале. Чувствуешь, какой холод? Я от холода и проснулась. Тут все очень перепуганные и злые, но не на нас, а потому что в Диком лесу погибло два отряда тэйцев. Грозятся перебить всех имни. Но Юайс велел нам держать языки за зубами, поскольку мы все неразумные дети молодой пары крестьян, что едут с севера на юг, и Бич из нас самый неразумный. Хотя, про Бича он ничего не говорил, это вот Дина придумала.
– И чего мы ждем? – плеснула из фляжки на ладонь и протерла глаза Гаота. – Как наша лошадь?
– Лошадь в порядке, – проворчала Дина. – А ждем мы, пока кто-нибудь не спросит, как такая молодая пара успела вырастить такого храпливого здоровяка.
Она недовольно толкнула локтем в бок подхрапывающего Бича.
– Вон, Джор тоже устал, а не храпит.
– Захраплю, если лягу, – вздохнул Джор. – Бичу пришлось нелегко. Но теперь уже в любом случае ножа Тиса у соладов нет. Я тоже спать хочу, но нужно слушать дорогу, пока еще есть опасность.
– Всё, – заметила Йора. – Теперь Юайсу к солодам лучше не соваться. Ему этого ножа не простят.
– А Пайсина считает, что Черные Колдуны перебьют соладов и погонятся за нами! – хмыкнула Дина. – Так что можно соваться к соладам, там уже другие северяне будут.
– Нет уж, – зашевелился Бич. – Лучше куда-нибудь на юг. К морю. Там такие места есть, можно до осени ракушками питаться. Я на них, правда, сам уже смотреть не могу. Там еду еще не принесли?
– Как ты всегда вовремя просыпаешься! – появилась из темноты Пайсина с котелком в руках. – Вот, раздобыла горячей каши. Хватит на всех, но готовьте миски.
– Мы уже в безопасности? – спросила Йора, потянувшись за мешком.
– Мы никогда не будем в безопасности, – ответила Пайсина, раскладывая кашу по протянутым мискам. – И чем скорее вы это поймете, тем будет лучше.
– Даже в приюте? – насторожилась Дина.
– Даже в приюте, – кивнула Пайсина. – Пока есть хоть кто-то, кто желает вам смерти, вы в опасности. Другой вопрос, что рядом с тем же Юайсом эта опасность уменьшается до предела, но она всегда остается.
– Куда мы едем? – прошептала Йора.
– В Абисс, – ответила Пайсина. – И мы должны помнить не только то, что враг может догнать нас, но и то, что такой же враг может ждать нас в Абиссе. Или, скажем так, будет не рад нас там увидеть.
– Было бы куда хуже, если бы он был рад нас там увидеть, – буркнула Дина. – Однако, мы до сих пор не знаем, зачем нам в Абисс?
– Ну что же, – задумалась Пайсина. – Пришло время вам кое-что рассказать. Мы должны спасти одну девочку. Почти вашу ровесницу, помладше на пару лет. Спасти и привезти ее в приют.
– Спасти? – не поняла Йора.
– Так же, как однажды спасли тебя, – сказала Пайсина. – Да и меня тоже, хотя я давно уже не ребенок. И так же, как спасли Гаоту, и Дину, да и Джора.
– Меня ведь тоже спасли, – пробубнил с набитым ртом Бич.
– И тебя тоже, – согласилась Пайсина. – На эту девочку идет охота, и это все, что нам было известно о ней еще зимой. Синай был в Абиссе, но не смог ее привезти. Так что вся надежда на нас.
– Это какая-то особенная девочка? – спросил Бич. – Ну, просто, чтобы понимать.
– Ты интересуешься, достаточно ли она хороша, чтобы ради нее одной рисковать двумя бравыми мальчиками и тремя не менее замечательными девочками? – прищурилась Пайсина.
– Ну, я не Джай какой-нибудь, чтобы поверх других себя строить, – облизал ложку Бич. – Но что в ней такого, что нас послали сюда? Дело ведь не просто в испытании? Дело еще в какой-то особой надобности?
– Не буду спорить, – сказала Пайсина. – Ты все правильно понял. И я отвечу. Без Джора и Гаоты мы ее не найдем. А Гаоту нельзя отделить от Йоры и Дины.
– Это точно, – хмыкнула Дина.
– Никаких сомнений, – кивнула Йора.
– А ты нужен как опора мне, Юайсу и Джору, – закончила Пайсина. – Да и девочкам тоже, думаю. Кстати, разве эта лошадь не великая польза?
– Надо было ей каши оставить, – вздохнул Бич.
– Ее уже покормили и напоили, – улыбнулась Пайсина. – И, если ты заметил, под головой у тебя был мешок овса. Это тоже для нее.
– А почему мы не взяли Тиса? – спросил Бич. – Вот уж была бы опора для Джора. Разве не он излечил его от вечных страхов?
– Тис нездоров, – сказала Пайсина. – С ним не все в порядке.
– А мне показалось, что как раз с ним – все в порядке, – посмотрел на притихшего Джора Бич. – Я всегда чувствую, в ком есть внутри правильный камешек, который не раздробить.
– Ты ведь видел его в Белой башне? – спросила Пайсина.
– Мало ли что я видел? – поморщился Бич. – Может это обманка? Или морок какой? Вроде того ножа. Нет, с Тисом все будет в порядке. Так ведь, Джор?
– Если он выдержит, – прошептал Джор. – Ему очень больно. Ты даже не можешь себе представить, как.
– Как если бы у него болел зуб? – нахмурился Бич.
– Как если бы у него было десять тысяч больных зубов, – ответил Джор. – И еще один, размером с гору, давил бы на него сверху и не давал ему дышать. И после того, как я ушел, Тису стало еще больнее.
– Да, – кивнула Пайсина, – ему очень больно. Это уж точно. Так больно, что даже меня захлестывало болью, а Гантанас так и вовсе с трудом находился рядом с ним. А ведь я не колдунья. И ты должен был уйти, Джор. Если эту боль облегчать, Тис никогда не избавится от нее. Это слова Гантанаса. Тис должен или избавиться от нее, или обратиться… в страшное.
– Страшное – это то, что мы увидели в Белой башне? – прошептала Дина.
– Может быть, – вздохнула Пайсина.
– Разве боль может сделать из человека негодяя или убийцу? – удивилась Йора.
– Если только это не цена за избавление от боли, – заметила Пайсина.
Над телегой повисла тишина. Только потрескивал костер в отдалении и о чем-то переговаривались стражники.
– Чем мы с Гаотой поможем в поиске той девочки? – спросил Джор.
– Вы должны будете ее увидеть, – ответила Пайсина. – А уж когда увидите, с ней нужно будет попытаться поговорить. И тут я надеюсь на нашу разбойную троицу.
– Это мы легко, – кивнула Дина. – Хотя, лучше пусть начнет Йора, она самая рассудительная и трогательная. Я почему-то доверия не вызываю. Но почему именно Джор или Гаота должны ее увидеть? А остальные? Мы слепые, что ли?
– Она невидимая, – прошептала Пайсина.
– Вот ведь повезло… – вытаращил глаза Бич.
– Что? – прищурилась Дина. – В девичью помывочную мечтаешь забраться? Кто дырку в стене ковырял? Ты или Мил?
– Да ну тебя, – махнул рукой, покраснев, Бич.
– И есть надежда, что она все еще жива? – прошептала Гаота.
– Надежда есть, – кивнула Пайсина. – В Абиссе живет доверенный человек Гантанаса, который следил за домом этой девчонки, после гибели ее родителей приходил туда каждый день, чтобы растопить печь. Приносил и оставлял еду, разговаривал с невидимкой, но та ни разу не ответила ему. Что-то отпугивало ее.
– Если только она еще и не немая, – заметила Йора.
– Все может быть, – согласилась Пайсина. – Но теперь все изменилось. Девочка в опасности.
– И от кого ее нужно спасать? – спросила Гаота.
– От того, от кого спасли тебя, – ответила Пайсина.
– Отчего погибли ее родители? – спросила Дина.
– Их убили у входа на рынок, – ответила Пайсина. – Еще в конце прошлого лета. Якобы для того, чтобы ограбить, но так не грабят. Они просто упали мертвыми. Кто-то метнул два ножа, и все. И никто не подошел к ним. Думаю, это была месть за то, что они отказались служить Черному Кругу. Юайс говорил, что требование покориться ему получили все или почти все колдуны Арданы.
– И она прожила одна почти год, – прошептала Йора. – Невидимая. Ужас какой-то…
– Все на месте? – появился из темноты Юайс и водрузил на телегу большую корзину. – Смотрите, что я раздобыл. В таких плетенных сундуках тэйи хранят приданное. Все мечи, самострелы – сюда. Я накрою это дело вторым дном, а сверху набросаю яблок. Прошлогодние яблоки тут отдают бесплатно. И нечего морщить носы. Мы обычная снокская семья, которая ищет лучшей жизни, а не шайка разбойников. Бедняки! И не королевский дозор, если вам так больше нравится. Вот эти снокские платки должны повязать на себя девочки, Пайсина покажет. Да, именно так. Завернуть край на лоб, повязать плотно к скулам и концы обернуть вокруг шеи. Кстати, в горах то, что нужно. А уж нам… – Юайс достал из корзины и натянул на голову соломенную шляпу с полями, – придется немного принарядиться.
– У меня была такая! – обрадовался Бич. – В Ашаре их так и называют – тэйка.
– Что мы будем делать, если Черные Колдуны нагонят нас? – спросил Джор.
– Не нагонят, – успокоил его Юайс. – Мы пойдем чуть более длинной дорогой, через деревни, не напрямик. Но это не значит, что нам стоит медлить. Я так понял, что Пайсина вам кое-что рассказала? В опасности не только та девочка, но и человек, что пытается ее спасти.

Они не медлили, хотя и зависели от того, с какой скоростью тащит их телегу соладская лошадка. Пайсина особо не давала никому засиживаться, заставляла идти рядом с повозкой, а Юайс в каждой деревне что-то, да покупал, и если несколько больших тыкв украсили телегу словно избыток от прошлогоднего урожая, то копченое мясо, упругие тэйские лепешки и ореховые сладости благополучно исчезали в животах воспитанников. Конечно, не считая того, что Пайсина припрятывала на последующий путь. Гаота все порывалась спросить, откуда у Юайса столько монет, она еще помнила, как отсчитывали каждую медяшку ее родители, хотя отцу, как хорошему лекарю, удавалось иногда неплохо зарабатывать, но Пайсина сама ей прошептала, поймав недоуменный взгляд:
– Правильно беспокоишься. Рано или поздно вам придется жить среди обычных людей, и поэтому стоит помнить, что деньги с неба не падают ни на кого. Но вот это как раз не слишком большие расходы, и Брайдем с Гантанасом побеспокоились, чтобы у каждого отряда были средства на пропитание и прочую нужду. Хотя будут у нас еще и особые испытания – глухой лес и никакой еды кроме той, что сами добудем. И я еще подумаю, должно ли у нас быть с собой оружие.
– Это когда такое случится? – с ужасом вклинилась в разговор Дина.
– Не в этом году и не в следующем, – успокоила ее Пайсина.
– А вот на это тоже Брайдем выделил деньги? – спросила Йора, разжевывая медовую тянучку.
– Нет, – улыбнулась Пайсина. – Лакомства из нашего жалованья.
– У нас и в самом деле получилась бы неплохая семья, – с трудом произнес Бич, набивший рот лакомствами.
– Надеюсь, что однажды она получится у каждого, – произнесла с грустью Пайсина, и Гаота подумала вдруг, что ведь прекрасная наставница немногим их старше. Вряд ли ей было больше двадцати пяти. Понятно, что это в два с половиной раза больше, чем той же Гаоте, но и раза в три или четыре меньше, чем тому же Гантанасу. И он, наверное, смотрит на Пайсину точно так же, как и на Гаоту – как на маленькую девочку. А сколько лет Юайсу? На вид-то ему немногим больше, чем Пайсине, отчего же тогда ей, Гаоте, все время кажется, что он подобен древнему старику, которого обошли седины и дряхлость? И что бы она сделала, оказавшись на месте Пайсины? Смотрела бы на Юайса не отрываясь, чтобы дождаться ответного взгляда?

– Скоро Абисс, – произнес Юайс рано утром, когда, подняв отряд еще в сумерках, вывел его на деревенский тракт, что все последние дни лениво перебирался со склона на склон и из горной долины в горную долину. Теперь же им пришлось всего лишь обогнуть пузатую скалу, напоминающее огромное подгнившее яблоко, и замереть в восхищении.
– Смотрите.
Взгляду Гаоты открылась горная долина, наполовину занятая каплей темно-синего озера, а на вторую половину застроенная домами и домишками. За последнюю неделю Гаота уже привыкла к тому, что каждый последующий тэйский дом начинался, опираясь на крышу предыдущего. И страсть горцев всякую крышу вывести по спирали в затейливый конус, стараясь, чтобы и черепица на нем была разноцветной, Гаоту тоже перестала удивлять, но чтобы столь прекрасным и при этом похожим на маленькую тэйскую деревню оказался целый город, она никак не ожидала. Столица Тэйи раскинулась по берегу прекрасного озера, взбираясь на склоны занимающего центр долины холма, и более всего напоминала цветочную клубму, точно такую, какие устраивал возле своего летника старик Ориант. И верхушку этой клумбы венчал дворец тэйского короля. Это затейливое сооружение показалось Гаоте не просто прекрасным, но и совершенным, поскольку оно поднималось из утреннего тумана словно алый болотный лотос из водяной мглы.
– Святые угодники! – в восхищении схватился за голову Бич.
– Абисс, – повторил Юайс, окидывая взглядом ошеломленных спутников. – Священное озеро Абисс, в которое с улиц города не попадает ни капли нечистот, воду можно пить из этого озера, и сам город. Вотчина тэйских королей. Кстати, и холм, на котором стоит город, тоже называется Абисс. Точно не знаю, что это означает на тэйском, это древнее название, но, кажется, пропасть, потому как озеро возникло на месте очень глубокой пропасти, и глубину его еще никто не смог измерить.
– А купаться в нем можно? – прищурилась Дина.
– Если не боишься отсутствия дна и ледяной воды, то вполне, – потрепал по голове девчонку Юайс. – Правда, тебе придется выдержать очень долгий обряд очищения, и перед самим купанием не есть и не пить три дня.
– Нет уж, – приуныла Дина. – Я уж лучше из котелка обольюсь.
– Но, – заметил Юайс. – В этом озере есть рыба! И ее даже ловят. Но только тэйские шаманы.
– А где мы будем искать ту девочку? – спросила Йора.
– За холмом, – ответил Юайс. – Дальше ведем себя так, словно мы обычные торговцы из дальней деревни. Едем на рынок, распродаем тыквы, покупаем припасы, чтобы добраться отсюда до Приюта Окаянных, и слушаем меня и Пайсину. Тэйи весьма гостеприимны, но теперь они будут настороже.

Город казался как на ладони, но лошадка спускалась к нему неторопливо, да и куда ей было спешить, если дорога, петляя, сбегала к озеру со склона горы под таким наклоном, что телега катилась сама по себе, и всей «семейке» то и дело приходилось удерживать четырехколесное сооружение, чтобы оно не подсекло неторопливому животному, которое Бич прозвал Черепахой, ноги. Еще по дороге к городу Гаота узнала, что на берегах священного озера нет ни одной деревни, а лишь город и не менее священный, чем и само озеро, кедровый лес. Юайс объяснил, почему все улицы, что начинаются с вершины холма – от самого королевского дворца – загибаются по склонам и уходят на его обратную сторону. Именно для того, чтобы грязь с улиц и ливневые стоки, не говоря уж о нечистотах, смывались подальше от священных вод. Тому же служит и высокая, в рост человека, стена, отгораживающая озеро от города, хотя через нее полно переходов, и набирать воду для питья или еще каких нужд из озера всякому жителю города можно беспрепятственно. Юайс показал язык ледника, что отражал утреннее солнце на одном из пиков, и водопад, который полнил озеро чистой водой, и посетовал лишь на одно, что не может купить один из домов на здешнем берегу и встретить здесь старость.
– Это еще почему? – возмутилась Дина. – Тэйи не разрешают селиться в своем городе чужеземцам?
– Ничего подобного, – улыбнулся Юайс. – Просто я, как и ты, очень люблю купаться. Это же все равно как поселиться возле вкусного пирога, не имея возможности откусить от него ни кусочка!
– Да, – кивнул Бич. – Возле пирога я бы тоже не согласился. А Брок так и вовсе умер бы на второй день.

Стены вокруг города не оказалось, по словам Юайса тэйские короли предпочитали перегораживать ущелья, по которым можно было к этой самой столице подъехать, но ущелий много, а дозоров не слишком, пробраться в город довольно легко, поэтому на входе в город стража долго вглядывалась в предъявленные Юайсом ярлыки и стучала по тыквам. К счастью ворошить подгнившие прошлогодние яблоки, которыми Юайс засыпал оружие в корзине, стражники побрезговали. Вытребовав мелкую монету за въезд в город, дозор занялся следующими путниками, а Юас повлек лошадь по нижней улице в обход холма к рынку.
– Вон там, – он протянул хворостину, которой иногда подгонял лошадь, – проход к Дикому лесу. Насколько я понял из разговоров дозорных, сейчас отряд в две сотни горцев просеивает лес по деревцу и, кажется, тэйи что-то начинают понимать. Полно трупов имни, а того отряда чужаков, что прошел туда, и след простыл. Хотя, думаю, следы остались. Тэйи неплохие следопыты, и не разглядеть, что вместе с отрядом черных колдунов всюду бродят огромные волки, они не могли.
– Выходит, нам нечего опасаться? – спросила Гаота. – Эти черные колдуны в Абиссе теперь вне закона?
– Черные колдуны пишут для себя законы сами, – покачал головой Юайс и направил лошадь к воротам, вырубленным из стволов древних кедров. – А ведь мы добрались!
Гаота, раздумывая о том, как она будет выглядывать невидимую девочку, прищурилась, скользнула взглядом по торговым рядам, по шатрам и навесам, по бочкам с вялеными фруктами, сладостям, подвешенным на веревках, по смуглым лицам тэйцев в шляпах с обвислыми полями и тэйек, закутанных в платки, и вдруг с напряжением спросила идущего рядом Юайса.
– Тэйка может выйти на улицу без платка?
– Она и дома будет в платке, даже если она чужеземка, – ответил Юайс и тут же придержал лошадь. – Где?
Девочка стояла у входа на рынок на черной деревянной тумбе, исписанной мелом тэйскими буквицами. На вид ей было как раз лет восемь. Она была чумаза и боса. Темные волосы ее развевались на ветру, сквозь ветхое платье проглядывало худое тело. Она медленно водила головой из стороны в сторону, то ли выискивая добычу, то ли остерегаясь нежданного врага, и на ее напряженном лице проглядывало отчаяние.
– Я ее тоже вижу, – подал голос Джор, который вновь сидел с закрытыми глазами. – Она напугана и очень утомлена. Но я не могу понять, кого она боится.
– Она на тумбе, – прошептала Гаота.
– Не смотреть! – тут же прошипела Пайсина, но было уже поздно. Взгляды всех сидевших на подводе метнулись к тумбе, девчонка затрепетала, словно лист на ветру, спрыгнула на землю и тут же скрылась между торговцами.
– Я ее уже не упущу, – сказал Джор. – Только лучше бы мне не открывать глаз, так вернее будет.
– Я тебе платком глаза завяжу, – предложила Йора. – Да не бойтесь вы, у меня и свой платок есть.
– Какая она? – спросил Юайс, заводя лошадь под навес, где в ряд стояли такие же подводы, как и у «семьи» Юайса.
– Маленькая, – ответила Гаота. – Босая. Темноволосая. Лет восьми. Не похожа на тэйку. Очень худая. Или дорчи, или ардка. Глаза большие. И она как будто прозрачная, но не призрак. Она расталкивала торговцев, когда убегала. Похоже, ей досталось. На каком языке она говорит?
– На том же, что и мы с тобой, – сказал Юайс. – Год назад ее родители перебрались сюда из Иглы, когда там невмоготу стало от происков черных колдунов. Не тебе мне рассказывать, что творилось тогда. Им удалось зацепиться в Абиссе и, кажется, они расслабились. Ее отец вновь занялся гаданием и прорицанием, а мать… Про мать мы ничего не знаем. А про их дочь ничего не знали соседи. Когда наш человек, заметив слежку за новым гадальщиком на рынке, под видом молочницы, пришедшей домой, предупредил его, что соглядатаи Черного Круга не оставляют своим надзором Абисс, он как раз и почувствовал, что в их доме есть кто-то еще. Приметил, как блюдо само поднимается со стола, и сладости исчезают с него. Да и детское платье лежало на постели. Почувствовал, но ничего не сказал. Отец понял нашего человека, и начал собираться в дорогу, чтобы не испытывать судьбу. Но уйти не успел. Их убили на следующий день. А наш человек приметил, где у них хранятся ключи, выкупил купчую на дом, благо домишко был жалким и стоил гроши, и стал заглядывать туда. Приносил еду. топил печь. А в начале зимы кто-то выбил дверь в доме и разорил его. Пытался поймать девчонку.
– Но не поймал, – прошептала Гаота.
– Не поймал, – согласился Юайс. – Наш человек почувствовал бы это. Она довольно сильна, и в колдовстве тоже. Просто не видит так, как ты или Джор. Но это редкий дар.
– Она? – не поняла Йора.
– Она, – кивнул Юайс. – Она девушка. Лишь немногим старше Пайсины.
– И в колдовстве тоже? – переспросила Гаота. – А в чем еще?
– Она очень хороша с мечом, копьем, луком, ножом и топором, – ответил Юайс. – С палкой, с камнем, с веревкой, с цепью. С чем угодно. И без них тоже. А вот и она.
Возле повозки остановилась щуплая тэйка, платок которой не только скрывал ее волосы, но и половину лица, оставляя лишь глаза. Ресницы ее были белесыми и глаза под ними – голубыми. «Не тэйка», – подумала Гаота.
– Хорошие тыквы? – спросила незнакомка, постучав по одной из них.
– Отличные, – ответил Юайс. – Шесть штук, все что осталось с прошлого урожая. Тебе привет от Синая. Он сожалеет, что не смог помочь тебе.
– Как тебя зовут? – спросила незнакомка, окинув взглядом сразу все «семейство».
– Юайс, – ответил наставник. – Вряд ли мое имя что-нибудь скажет тебе.
– Ну почему же, – сузила взгляд незнакомка. – Я слышала о черном егере с таким именем. И о воине с таким же именем. Мать мне рассказывала. Правда, он был молод, когда и она была еще молода. Относительно молода.
– Я узнаю глаза твоей матери на твоем лице, – сказал Юайс. – Думаю, что твою мать зовут Моной. Если это так, то ты должна знать, что есть люди, молодость которых не спешит развеиваться, а старость задерживается в пути.
– Точно так, – прошептала незнакомка. – Я Ойга. И с удовольствием передам матери известия о том, что приютивший ее с маленькой дочкой воин, человек, не оскорбивший ее, оказавший помощь, укрывший от врагов – все еще жив.
– Я вижу, она не все тебе рассказала, – улыбнулся Юайс. – Человек, принявший у нее роды, тоже я. Двадцать девять лет назад, Ойга, я был первым, кто увидел тебя. Или нет. Мы увидели тебя с твоей сестрой одновременно. Она ведь все там же?
– Да, – кивнула Ойга. – Она все там же. И моя мать тоже у нее. И она рассказала мне про тебя все. А вот Гантанас отказался в свое время говорить мне, где тебя найти, чтобы выразить тебе благодарность. Мол, всему свое время. И, кажется, время пришло. Ты нашел меня сам. Спасибо тебе, воин.
– Я делал то, что должен был сделать, – пожал плечами Юайс.
– И все равно, спасибо, – еще раз поклонилась Юайсу Ойга. – Я чувствую, что не задержусь здесь. Если бы не эта девочка, уже ушла бы из города. Здесь мне оставаться опасно. За мной начали следить так же, как и за ее родителями. Я так понимаю, что у тебя нет секрета от этих людей?
Ойга окинула взглядом оторопевшее семейство и поклонилась Пайсине, с интересом разглядывая ее.
– Нет, – улыбнулась Пайсина. – Я не его женщина, не вгоняй меня в краску. Я, как и он, наставница. А это наши воспитанники. И мы не только доверяем им, но и рассчитываем на их помощь.
– Что тебе удалось узнать? – спросил Юайс.
– Ее зовут Глойна, – ответила Ойга. – Я нашла два ее убежища, не потревожила их, но увидела там имена. Она писала на досках имена. Четыре имени. Два первых – я знала. Это имена ее отца и матери. Третье имя – Глойна. Думаю, что это ее имя. Она обводила его кругом вместе с именами родителей. Четвертое имя всегда было написано отдельно. Думаю, что это имя убийцы. Дейк.
– Да, – кивнул Юайс. – Я не сталкивался с ним, но знаю, что он мастер метать ножи.
– Ты знаешь, что это мой брат? – спросила Ойга. – Это ведь не случайное совпадение?
– Да, – ответил Юайс. – Я не слишком-то верю в случайности, и кое-что знаю о твоих родных.
– Дейк знает о старшей сестре, – прошептала Ойга. – О матери пока нет, но сестра прислала мне весть о Дейке, и просит замену.
– Я передам это тому, кто должен это услышать, – кивнул Юайс.
– Я уже сообщила Гантанасу, – вздохнула Ойга. – Сейчас главное – Глойна. Вы видели ее?
– Да, – сказал Юайс. – Среди нас очень чувствительный парень. Он не должен упустить девочку.
– Я говорю с ней, – прошептал Джор. – Она неплохо слышит меня. И ее в самом деле зовут Глойной. Но она очень напугана.
– Где она? – спросила Ойга.
– Под яслями с овсом на ближайшей конюшне, – ответил Джор, ощупывая повязку на глазах. – Хочешь, я покажу тебе?
– Как? – не поняла Ойга.
– Просто, – пожал плечами Джор. – Ты сильная. Я всем могу показать. Сильным легко показывать. Просто закрой глаза.
– Только не используй нас с Пайсиной, – предупредил Юайс. – Спугнешь.
– Хорошо, – кивнул Джор, и внезапно Гаота, которая тоже успела зажмуриться, почувствовала, что она как будто стоит посередине конюшни, во всяком случае совсем не похожие на коротконогих соладских лошадок кони переступают в денниках, а под широким ящиком с кормом, закрепленным на стене, сжалась в комок маленькая девочка. Сложилась, словно складной нож.
– Глойна? – спросила Гаота.
Девочка вздрогнула, но никуда не побежала, только как будто сжалась сильнее.
– Глойна, – повторила Гаота. – Ты слышишь меня?
– Кто ты? – наконец вымолвила девочка. – Я тебя не вижу? Ты тоже невидимка?
– Я Гаота, – услышала она в ответ. – Я заметила тебя, когда ты стояла на тумбе.
– Я тебя не вижу, – захныкала девочка.
– Я не здесь, – ответила Гаота. – Среди нас нет тех, кто мог бы сравниться с тобой. Я недалеко от входа на рынок, у нашей подводы. Я говорю с тобой с помощью друга, который с нами.
– Ты о Джоре? – спросила девочка. – Он хороший. Кажется, он хороший.
– Я здесь, – прозвучал голос Джора.
– Он здесь, – ответила Гаота. – И он хороший. Мы все говорим с тобой с его помощью. Ты можешь быть невидимой, а он может чувствовать тебя, нас. Мы приехали сюда, чтобы спасти тебя.
– Женщина, которая приносила мне еду, с вами? – спросила девочка.
– Я здесь, – прозвучал голос Ойги.
– Ты такая же, – всхлипнула Глойна. – Тот, кто убил моих родителей, кто пытался поймать меня, похож на тебя. Я видела. Я ходила за ними на рынок. Невидимая. Я видела, как он бросал свои ножи! Вы с ним словно два ломтя, отрезанные от одного хлеба!
– Он мой брат, – прошептала Ойга. – Но я не такая, как он. Если ты способна видеть людей изнутри, узнавать их родство, постарайся увидеть и то, что нас отличает. Почему ты говоришь, что Джор хороший? Я вижу его впервые, и не могу решить, хорош ли он. Я его не знаю. А меня ты видела много раз. Я приходила к твоему отцу и предупреждала его, что ему грозит опасность! Если бы он ушел сразу, он был бы жив. Разве я причинила тебе зло? Почему ты не отозвалась, когда я приводила Синая? Он почти разглядел тебя или твою тень. Отчего ты не отозвалась? Я позвала этих людей, потому что они могут помочь тебе!
– Я помню того человека с черными усами и белой бородой, – ответила девочка и заплакала, уткнувшись лбом в пол. – Он показался мне сильным и хорошим, как Джор. Но ты не видела. За вами все время кто-то ходил. Кто-то очень страшный. Страшнее, чем Дейк. Он словно плыл по рынку дымным столбом. У него лысая голова и страшный взгляд. Он почти разглядел меня. Мне пришлось отшатнуться в холод, в мрак. Я едва не замерзла! Я даже не могла его проглядеть, так мне было страшно! Если бы я вышла к вам, он бы схватил меня!
– Но ведь сейчас его нет? – спросила Ойга. – Ты веришь, что мы не хотим тебе зла?
– Что со мной будет, если я выйду? – спросила девочка.
– Мы отвезем тебя в Приют, где и сами живем, – ответила Гаота. – Мы там учимся, играем, дружим, иногда ссоримся. Это красивое место.
– И там очень вкусно кормят, – вдруг подала голос Дина. – Особенно мне нравятся пирожки с ягодой. Их Хила готовит. Она там… ну просто как мама. А Пайсина, которая нас учит быть сильными, сейчас с нами. Меня зовут Дина.
– И Юайс с нами, – подала голос Йора. – Он нас защищает. А еще с нами Джор, который и в самом деле хороший, только он раньше много плакал, потому что все чувствует. А меня зовут Йора.
– И Бич с нами, – продолжила Гаота. – Он умеет показывать фокусы. Мы все потеряли родителей. И все боимся тех, кто их убили. Потому что они хотели поймать нас так же, как тебя. Меня так уж точно. И, кажется, Джора.
– Да, – прошептала Глойна. – Джор рассказывал. Но… Дейк, когда ловил меня, тоже говорил про какую-то колыбель. Что там такие, как я, становятся сильными и могут убить кого хочешь!
– Разве это хорошо? – спросила Гаота. – Разве это хорошо, убивать кого хочешь?
Девочка не ответила, замерла.
– Скажи, Глойна, – спросила Ойга. – Зачем ты слушала человека, который убил твоих родителей? Разве можно верить убийце?
– Я не слушала, – ответила девочка. – К тому же он не знал, что я видела, как он убил моих родителей. Он только удивился, когда не нашел своих ножей в мертвецкой, решил, что их украли. А я их забрала. Я не слушала его, я смотрела его.
– И что же ты увидела? – спросила Ойга.
– Он странный, – прошептала Глойна. – Он как будто каменщик, который пытается построить огромную башню. Самую мощную, самую красивую, самую высокую. Только он это делает из дерьма. Мама ругала меня за это слово, но это именно так. Он думает, что это все равно. А это не все равно.
– Это все? – прошептала Ойга.
– Нет, – ответила девочка. – Есть еще кое-что. У тебя, Ойга, было две сестры и три брата. И мама. И отец. Плохой. А братья и сестры у тебя разные. Вы все одинаковые, потому что у вас одна мама, но и разные.
– Я же говорю, – прошептала Ойга. – Мы разные. Но почему ты говоришь, что у меня было две сестры и три брата?
– Они убили его, – ответила девочка. – Фарп, Дейк и Алаин убили Глика, твоего младшего брата.
– Нет… – застонала Ойга, и Гаота, вываливаясь из видения, увидела заплаканные лица Дины и Ойры, серое лицо Бича, Джора, стягивающего с лица платок и упавшую на тыквы, рыдающую Ойгу.
– Она придет, – прошептал Джор через минуту. – Придет только потому, что Ойга заплакала. Я сказал ей, что Ойга оставила для нее платье, башмаки и платок в одном из убежищ. Даже бутыль с водой, чтобы она умылась. Только она не владеет искусством невидимости. Она владеет искусством читать прошлое и видеть человека насквозь. Конечно, если он не защищен каким-то колдовством или амулетами. А невидимость – это ее свойство. Как у нас – видимость. Она может стать видимой, но ей придется постараться. А я ей помогу.
– Это все? – спросил Юайс.
– Вы же слышали разговор в конюшне, пока Гаота не вывалилась из него, – вздохнул Джор. – Глойна будет через минут пятнадцать у второго выхода с рынка. Но она предупредила, что в городе колдуны пострашнее Дейка. И сестра Ойги.
– Алаин, – прошептала, выпрямляясь, Ойга. – Я ее ненавижу.
– Солады не сдержали их, – прошептала Пайсина.
– Они могут напасть на нас, – сказал Джор. – И я их не вижу. Они очень умелы.
– В городе они на нас не нападут, – задумался Юайс. – А за городом мы с ними справимся. С Ойгой – справимся. У тебя есть вещи, без которых ты не покинешь город?
– Все всегда со мной, – глухо проговорила Ойга. – Я всегда готова уйти. Только Глойна удерживала меня.
– Уходим, – сказал Юайс. – Бич, снимай тыквы. Торговля отменяется.

Глава двадцать седьмая. Олс

Открыв глаза, Тис понял, что вновь лежит в одной из келий Хилы. Это стало напоминать привычку. Прежней боли кажется не было. Или она разделилась на части. Болела голова и почему-то живот и бока. Нет, прежняя боль тоже была неподалеку. Она клубилась жарким туманом под кроватью и под потолком, не касаясь Тиса, лишь обдавая его жаром, но легкости не ощущалось. Отогнанную боль заменила тяжесть.
– Как ты? – услышал он, повернул голову и увидел Гантанаса.
– Не очень, – ответил Тис. – Руки подергиваются. Колени болят. Но сильнее всего голова и бока. И еще мне кажется, что я очень маленький. А кровать большая. И комната большая. И вы большой. Но вы очень далеко. Очень далеко. И все плывет. И качается. И я могу выпасть из постели на пол.
– Не бойся, – сказал Гантанас. – Если ты упадешь, я тебя подниму.
– Не кричите, – попросил Тис.
– Я говорю тихо, – ответил Гантанас.
– Не кричите, – снова попросил Тис. – Я сейчас оглохну.
– Хорошо, – согласился Гантанас. – Я буду шептать. Странно, я надеялся, что ты получишь передышку. Мы далее тебе очень сильное снадобье. Под ним можно ноги отрезать воину, а он ничего не почувствует.
– Я все чувствую, – тяжело вздохнул Тис. – Поэтому ноги отрезать не нужно. Куда я без ног? А если я захочу уйти из Приюта?
– Куда? – спросил Гантанас.
– Не знаю, – признался Тис и с трудом поймал взгляд Гантанаса. – Я убил Тида?
– Убил ли ты Тида? – удивился Гантанас. – А ты разве собирался его убить?
– Олс явился мне, – прошептал Тис. – Я уже видел его. Он лысый, изможденный и страшный. Он как смерть. Хотя порой мне казалось, что он просто старый человек.
– Это не облик Олса, – покачал головой Гантанас. – Это облик бедолаги Эдрича, в которого он вселился несколько лет назад. Или даже его призрак. И лысый человек, тоже не облик Олса, кажется, это кто-то, кто принял Олса в его прошлом воплощении. Я не знаю в точности, поскольку демонология обычно имеет дело с домыслами и мороками. Но летописи свидетельствуют, что чаще всего демон, называемый Олсом, оказывался широкоплечим и молодым красавцем. Истинный его облик мне неизвестен. Хотя, вроде бы, Тид видел его. Хотя, я тебе говорил. Помнишь, как раз в тот день, когда смотритель появился в крепости. Двенадцать лет назад. Тид его видел с луком. Но Тид отказался описывать Олса. Сказал, достаточно, что он его видел. Не хватало еще расписывать его внешность. Мол, если я увижу, то уж точно не ошибусь. Но, надо признаться, у Дайреда в слугах полно такой гадости. Чего он хотел от тебя?
– Чтобы я поддался ему, – прошептал Тис. – Чтобы я утолил жажду. И тогда боль обратится силой. Безмерной силой. Бесконечной силой. И легкостью. Это точно был Олс. Я подумал, что он вселился в Тида. Но когда я пытался убить его, я словно забыл об том, что Олс в Тиде. Тид не мог увернуться. Я помню, я, кажется, нанес удар. Или нет?
– Хорош бы я был, если бы отправил с нездоровым мальчиком, вооруженным мечом, старика, которого он может убить, – устало покачал головой Гантанас. – Я бы не поставил на тебя и одну монету против тысячи. Будь ты даже на три шага ближе к Тиду. Думаю, что в короткой схватке даже Юайс бы ему уступил. Лучший мечник Фоскада на протяжении полувека, вот кто такой Тид. И не только. Но прочего тебе знать пока не нужно. Тид просто перехватил твой удар и дал тебе по лбу. Поэтому у тебя болит голова. А потом забросил тебя на лошадь и привез сюда, и ты намял бока о седло. Тид знает секреты ближнего боя. Он бы срезал всю шнуровку с твоего котто, прежде чем ты выхватил меч из ножен. А знаешь, что его больше всего возмутило? Не то, что ты напал на него и называл поганым именем Олса, а то, что вы не закончили обмер. Теперь ему придется ехать туда еще раз. Но, наверное, теперь уже с Уинером. Или с Тайсом. Хотя он уговаривает, чтобы я послал с ним Крайсу. И вот это как раз зря. С Крайсой всякий бы поехал на обмеры. Пусть даже она и близко никого к себе не подпустит.
– Я даже не знаю, что такое Фоскад, – прошептал Тис. – Хотя, я тоже, кажется, говорил это уже.
– Прости, – вытер выступивший пот на лбу Гантанас. – Я уже не молод, и хоть силенки еще есть, тяжело мне сидеть возле тебя. Знаешь, это как тепло от камина. Заходишь в комнату, если камин натоплен, тебе жарко. Но если ты зашел с холода, то какое-то время тем, кто в комнате становится прохладнее. Понимаешь?
– Нет, – мотнул головой Тис. – Здесь нет камина, а мне жарко. Кажется, руки сейчас загорятся.
– Ты еще ребенок, – вздохнул Гантанас. – А я уже старый человек. Но главное в том, что я взрослый человек. И не мерзавец какой-то. Надеюсь на это, по крайней мере. Знаешь, что это означает?
– Нет, – снова мотнул головой Тис.
– Это означает, что я не могу смириться с тем, что тебе плохо, – ответил Гантанас. – Никто в крепости не может смириться с тем, что тебе больно. Точно так же, как любой здоровый человек, любой «небезумец» не может равнодушно смотреть на то, когда мучается ребенок. Когда плохо человеку. Даже Уинер, вечный ворчун, сторонится тебя. Потому что он принимает на себя твою боль, хочет этого или нет. Я принимаю на себя твою боль. Хила принимает на себя твою боль и сейчас отлеживается в своей комнате. Тид принимал на себя твою боль, у него в глазах темнело, когда он замерял с тобой развалины Белой Тени. И никто из нас не Джор, который как колдун, может быть, не слишком многое умеет, но оказался способен сдерживать твою боль последние полгода. Этот твой срыв, который может оказаться и не последним, должен был случиться давно. Каждый из нас словно тряпка, которая промокает твой лоб. Теперь ты понимаешь, почему ты остался в крепости?
– Зачем это все нужно? – спросил Тис.
– Мы в ответе за тебя, – пожал плечами Гантанас. – Ты член нашей семьи. А для меня еще и дальний родственник. Мы в ответе за всех. За Джая, который исполнен честолюбия и зависти. За Флича, который готов променять на силу и могущество все, что угодно. За Олка, который всех вокруг себя числит врагами и никому не верит. За Йоку, в которой, как в семечке вызревает самолюбие и презрение ко всем, кто слабее ее. За Мисарту, что покрывает свое нутро непроницаемым слоем брони. За Фаолу, которая боится всего на свете, потому что однажды испытала такой страх, который не пожелаешь никому, и немного и ненадолго потеряла рассудок. За всех. Тут нет нормальных детей, Тис. Каждый из вас словно кровоточащая рана. Просто твоя – больше других. И она к тому же не заживает.
– Зачем это все нужно? – повторил вопрос Тис.
– Ты спрашиваешь, ради чего наши труды? – спросил Гантанас. – Какие плоды мы собираемся получить, если готовы поливать корни плодовых деревьев собственной кровью? Только ли страх перед грядущими бедами заставляет нас собирать подобных тебе по всей Ардане? Чего мы хотим? Создать из вас великих воинов и магов, которые сохранят эту землю? Или всего лишь помешать вам стать мерзавцами, которых из вас могут сделать в логове Черного Круга, которое они называют Колыбелью? И кто все-таки из нас мерзавцы – мы или они?
– Все это сразу и вместе, наверное, – прошептал Тис. – Разве только кроме мерзавцев. Вы не похожи на мерзавцев. Мерзавцев я видел достаточно. Они с той стороны. Это я точно знаю. И кроме всего прочего они убили моих родителей.
– И не только их, – опустил голову Гантанас, но вдруг улыбнулся. – Однако, спасибо и на этом. Знаешь, я отвечу на твой вопрос странно. Да, мы и в самом деле думаем, что такие как вы могут спасти эту землю. Но не принося себя в жертву, а взявшись за работу, как взялись за нее однажды мы. Я вообще не люблю жертвы. Если кто-то приносит себя в жертву, значит, кто-то плохо отработал на своем месте. И мы действительно не хотим, чтобы кто-то из вас поддался на соблазны, на обещания, на посулы или даже сломался под пытками, которые могут быть куда как менее страшными, чем то, что выпало тебе, Тис, но все равно окажутся невыносимыми. Но главное не это.
– А что? – спросил Тис.
– Знаешь, что меня мучает больше всего? – спросил Гантанас. – Там, в Дрохайте, где ты выдержал, может быть, одно из самых тяжких своих испытаний – испытание убийством другого человека, там было еще два мальчика.
– Ран и Казур, – проговорил Тис. – Один из них маленький мерзавец, другой – маленький герой.
– Это так и не так, – вздохнул Гантанас. – Если бы ты знал, сколь часто судьба человека определяется случаем, ты бы не торопился выбирать за них их дорогу. Да, есть немногие, которые противостоят любым невзгодам и скорее примут смерть, чем сломаются. Таким был Казур. Таких можно пересчитать по пальцам, я знал немногих и не могу с полной уверенностью причислить себя к подобным Казуру. Но я знал сотни тех, кто стал героем по воле случая, но проявил ничуть не меньше доблести, чем Казур. Я почти так же, как от твоей боли, мучаюсь от того, что упустил и одного, и другого. Пусть даже Тид и сказал мне, что Ран, который приходил сюда и говорил с ним, подобен клубку ненависти и страха одновременно. Я все равно виноват в том, что упустил его. Но Казур, конечно, особая боль. И Алаин, или кто там замучил его, просто не понимали, что они уничтожают.
– Разве он стал бы служить ей? – спросил Тис. – Я не встречал более стойкого мальчишки. Даже тогда, когда он поддался крику Рана и стал бросать ножи в меня, он сделал это лишь потому, что тот пригрозил, что изобьет беспомощного и безобидного Мичана. Я уже предвкушал драку, в которой убью его, когда буду защищать Мичана, но Казур все же стал бросать ножи. В сторону. Он ничего не боялся. Разве он стал бы служить Алаин?
– Думаю, что нет, – ответил Гантанас. – Но ведь она и сама словно вылеплена из боли и страданий. Я не знаю ее так как тебя, но кое-что доходило до меня. Это особая семейка. И в ней есть как мерзавцы, такие как Файп или Дейк, так и чистые души, вроде твоего названного отца или сестер Алаин. Да и их мать была достойной собственного рода, какую бы ненависть к мучителям не вынашивала она в себе. А вот твоя тетка Алаин, которая по воле случая стала убийцей, могла бы оказаться и на этой стороне, но оказалась на той. И теперь она там пытается быть первой среди гнусных. И у нее это получается. Да и с Дейком не все так просто. Но их отец… Он чудовище. Хотя внешне – обычный человек.
– Выходит, что смешавшись в Алаин, кровь моего деда стала сильнее крови моей бабки? – прошептал Тис. – Но почему она всякий раз смешивается по разному? Разве Глику и сестрам Алаин выпало не то же самое? Это их выбор или случайность? Как судьба уберегла их от склонностей моего деда? И как мне быть с моей собственной кровью?
– Не преувеличивай значение крови, – поморщился Гантанас. – Мои предки были довольно своеобразными людьми. Будь они живы, пожалуй, они бы встали на сторону хозяев твоей тетушки. Да и с Фоскадом, о котором ты ничего пока не знаешь, тоже не все просто. К тому же, я не уверен, что Файп – твой отец. Скажи, для тебя важно, кто твой настоящий отец?
– Знаете, о чем я думал? – спросил Тис. – Я думал о том, что если мой отец тот воин, что убивал моего названного отца, и мою мать, это еще не самое страшное. Его можно победить, пересилить. Но если мой отец кто-то другой?
– Кто например? – спросил Гантанас. – Олс, который тебе привиделся и может воздействовать на тебя? Он в человеческой плоти. И поделиться может с тобой только той плотью, что у него есть. Пусть даже и зачарованной, что, конечно же, не пройдет бесследно. Я слышал предания, что в роду Кроя Нимха, который твой прадед по твоему названному отцу, когда-то уже была кровь Олса. Когда его еще звали Мэйласом. Мучителем, истязавшим святого Нэйфа. И что, это помешало твоему названному отцу стать приличным человеком?
– Я думаю, что любовь удержала его, – прошептал Тис. – Сначала любовь к нему его матери, о которой он говорил, я это помню. Пусть даже она и покинула его в год. Но он ее чувствовал. На расстоянии чувствовал. А потом, любовь его к моей матери. Пусть и не взаимная. И, может быть, любовь ко мне.
– И это тоже, – согласился Гантанас.
– А где мне взять любви, чтобы устоять? – спросил Тис.
– Глик и Мэтт должны поддержать тебя, – ответил Гантанас. – Найди ее в своем сердце. Если они любили тебя, твое сердце должно быть полно любви, которой хватит на долгую жизнь. Но даже если бы их любви у тебя не было, ты мог бы сам вырастить ее. Вылепить, словно восковую свечу. И зажечь. Даже если это та любовь, которая тебя еще только ожидает. Та, которая впереди.
– Если я до нее доживу, – вдруг засмеялся Тис.
Ему и в самом деле вдруг все показалось смешным. И особенно боль. И та боль, что клубилась под потолком, и та, что стояла под кроватью, и Гантанас, пытающийся скрыть свой страх перед тем, что происходит с Тисом, и даже он сам, Тис, были смешными. И он было забился в истерике, но почти сразу почувствовал, что вслед за смехом придут слезы, и заставил себя замолчать.
– Почему испытание убийством другого человека вы назвали самым тяжелым испытанием? – спросил Тис. – Разве это тяжелее, чем испытание болью?
– Много тяжелее, – заметил Гантанас. – Поскольку оно не требует усилия. Человека убить легко. Причинение смерти может показаться сладостью. Величием. Силой. Убивать легко. А вот жить с этим – трудно.
– Где мой меч? – спросил Тис.
– Вон он, – махнул рукой Гантанас. – Лежит на подоконнике. И нож твой там же. Сапоги под кроватью. Что тебе еще нужно?
– Вы не боитесь, что я убью кого-нибудь? – спросил Тис.
– Я боюсь, что ты убьешь себя, – сказал Гантанас.
– Что мне делать? – спросил Тис.
– Не знаю, – пожал плечами Гантанас. – Когда мне нехорошо, я выбираю то, что мне кажется главным. И делаю это. Главным может оказаться то, что гнетет тебя больше, чем боль и жажда. Если, конечно, ты способен это почувствовать. Понимаешь, все, что происходит с нами, чаще всего кажется не нашим выбором, а роком. Судьбой. Забавами богов. На самом деле – это не так. Даже если все, что нам остается – лишь держаться и противостоять.
– Или убить себя, – прошептал Тис.
– Сдаться, – кивнул Гантанас. – Чтобы твой жребий достался кому-то другому. Ты же понимаешь, что они не отстанут? Если ты сломаешься, они не уйдут с этой дороги. Кто-то другой окунется в такие же муки. Гаота. Дина. Йора. Джор. Или еще кто-нибудь.
– Какое мне дело до них? – почти закричал Тис.
– Никакого, – согласился Гантанас. – Твой дом горит. Ты сам в пламени. Какие могут быть дела? Все правильно.
– Я хотел спросить про смотрителя, – прошептал Тис.
– Про Брайдема? – сдвинул брови Гантанас.
– Нет, – поморщился Тис. – Про того парня, что называл себя смотрителем. Того, что дал мне этот браслет. Ну, который прятал меня, но не спасал от боли. Вы говорили, что он был здесь.
– Да, он был здесь, – вздохнул Гантанас. – Я, вроде, уже рассказал тебе все? Он миновал четыре предела, сказал, что он смотритель, походил по крепости, осмотрелся и исчез. Да, пророчествовал, что четыре предела однажды иссякнут, и крепость станет просто крепостью. Брайдем еще говорит, что эта надпись про вторую вазу появилась после его визита. Ну, еще и четыре предела взбесились после того, как он исчез. Что из этого ты еще не слышал?
– Он почувствовал мою боль, – прошептал Тис. – Сказал, что божье отрицается божьим, но зло не уничтожается злом, а лишь умножается им. Я это точно запомнил. И сказал, что ему нечем мне помочь, а до того, что мне поможет, мне никогда не добраться. А если бы я добрался, я бы умер. Сказал, что возможное избавление непосильно для смертного. Чем он сделал ту надпись?
– Я не знаю, – развел руками Гантанас. – Не знаю, кто он. Не видел, как он наносил надпись. Не знаю такого оружия, которое может резать камень, как воск. И магии я тоже такой не знаю. И мысли об этом смотрителе не оставляют меня уже много лет. Понимаешь, иногда рядом с нами появляются посланники сущего. Возможно, они всегда рядом, но мы их просто не узнаем. Иногда они оказываются мудрецами-эсала, которым подчиняются все четыре стихии. Иногда мудрыми королями. Иногда хранителями наших городов. Иногда таинственными фирами, познавшими глубины магии. А иногда и просто нищими, которым вдруг открывается истина. Он могут копаться в дерьме, но при этом парить над нами, словно птицы. Мне кажется, что этот смотритель что-то вроде птицы. И мы для него просто муравьи.
– Просто муравьи, – повторил Тис. – Я бы хотел умереть, добравшись до того, что мне может помочь. До того, чего не было с собой у смотрителя.
– Какая разница, от какого инструмента умирать? – не понял Гантанас.
– Я хотел бы умереть, избавившись от этой боли, – сказал Тис. – А не умереть с нею в обнимку. А не от того, что я захлебнусь кровью, которую сам и пролью. Я хочу умереть, как моя мать. Как Мэтт. На Бейнской заветри. Она ведь знала, что умрет. Но думала только обо мне.
– А о чем думаешь ты? – спросил Гантанас.
– О многом, – пожал плечами Тис и дернулся от боли в плече. Боль уже была близко, она выбиралась из-под кровати и спускалась с потолка. И лицо Гантанаса уже кривилось от боли, которая захлестывала и его. – О Гаоте, о Капалле, о Сионе, которая меня спасла, о Дине, о Джоре, об Йоре, о Фаоле, которая вечно показывает язык. О Габе, которого я едва не убил. О Тиде. Обо всех. И о вас. Идите, вам больно. Только попросите, чтобы Айран ушел с верхнего яруса. Я хочу на воздух. Хочу побыть там один.
– Ты уверен? – поднялся на ноги Гантанас.
– Да, – кивнул Тис. – И вот еще, что я хотел спросить. Тогда, при встрече, смотритель проверял мои ладони. Ощупывал их. Зачем это?
Гантанас побледнел. Сначала Тису показалось, что его лицо стало серым, но серой была тень, набежавшая на солнце. Он побелел.
– Что он хотел найти? – спросил Тис.
Гантанас молчал.
– Я слышал слова матери, – с усилием произнес Тис. – Слышал ее разговор с отцом. О насилии, которое с ней учинили. Она сама не могла сказать, кто это сделал. Она спрашивала Глика об его брате, были ли у него шипы в основаниях ладони? Или же это какие-то особые наручи? Для пыток?
– Это другое, – наконец с усилием произнес Гантанас. – Это метка.
– Метка? – не понял Тис.
– В старых уложениях говорится, – глухо произнес Гантанас, – что как мы неразумные мошки перед лицом богов, так и боги словно мошки перед лицом всевышнего творца – созидающего и равнодушного, поскольку в той свободе, которую он дарил всякой твари, создавая ее, заложено и добро, и зло. И воздаяние настигает и тех, и других. Но если срок высших мира сего тысячи и тысячи лет, то воздаяние начинает приходить к ним еще при их жизни. И частью такого воздаяния являются метки. Шипы на ладонях одни из них. Но ими может быть одарен лишь бог. Это метки для богов, которые обращаются в злобных демонов.
– Но у меня нет шипов на ладонях! – почти прокричал Тис.
– Я вижу, – кивнул Гантанас и, прежде чем уйти, добавил. – Но ты же и не бог.

Тис пришел в себя на верхнем ярусе северной башни, подошел к ее краю, взглянул на верхний ярус средней башни, посмотрел на площадку южной. Айрана нигде не было. Как он сам здесь оказался?
Боль стучала в висках, отзывалась в затылке, хватала за горло, но не пыталась придушить Тиса сразу. Она стискивала его за загривок и пыталась выдернуть из тела позвоночник, натягивая и пронзая болью окончания всех членов, каждый ноготь и каждый волос на теле.
Над головой сияло солнце, но оно как будто обжигало холодом. А холодный ветер обжигал огнем. Тис даже скосил взгляд и посмотрел, не тлеет ли на нем рубаха. На его поясе висел меч. Ну точно. Он поднялся, подошел к окну и нацепил на пояс меч. И нож Фуара тоже на своем месте. И сапоги. Хотя казалось, что он бос. Нет, сапоги он тоже надел. Ничего не забыл? Где кот? Кажется, утром он был в караулке. Бог мой. Каким утром? Солнце стоит в зените! И у крепости Белая тень оно тоже было в зените. Скорее всего Тид вернул его к вечеру. Значит, это было вчера? Сколько дней он провалялся в постели? И когда все это закончится?

– В любую минуту, – услышал он холодный голос и поднял голову.
Посредине верхнего яруса северной башни стоял Олс. Он стоял, опершись спиной о фонарь башни, и хотя все еще оставался дымным столбом, уже обрел и цвет кожи, и цвет одежды. Он был высок и красив.
Тис сквозь одежду схватился за браслет, который висел у него на груди.
– Я так и знал, что ты раздобыл где-то редкий запяст, – рассмеялся Олс. – А я ведь думал, что сжег их все. Так же как и уничтожил всех тварей, из клыков которых их делали. Не зря так бесилась твоя тетушка. Оставь его. Бесполезно и поздно. Поводок слишком толст, чтобы ты мог скрыться. И ты принял на себя слишком много боли. Я очень удивлен, что ты продержался так долго. Но я уже здесь. Пришел сюда на твой голос. Пусть и не во плоти, но со всем ощущением твоего страха и твоей боли. Я вижу тебя, Тис.
– Нет, – прошептал Тис, выдернул из ножен меч, воткнул его между камнями, раскровенил ладони и стал мазать собственное лицо, бормоча приходящие на ум заклинания.
– Прекрати балаган, – отчеканил Олс. – Ты мой уже со всеми потрохами. Мамочкины ужимки не помогут тебе, как они помогли тогда в кузне. Хотя и тогда тебя всего лишь отпустили с поводка, чтобы ты пообтерся, почистил перышки, погулял, испытал себя и пришел в эту крепость. А за тобой и я.
– Я вам нужен для этого? – прохрипел, выставив перед собой меч, Тис.
– Ради этого вашего приюта всяческих поганцев? – удивился Олс. – Нет, Тис. Это было бы слишком просто. Я бы даже не сказал, что ты нам нужен. Это мы нужны тебе. Знаешь, в чем сила и могущество самых великих полководцев? В том, что не воины были нужны им, а они были нужны воинам. И если ты это примешь, однажды ты поймешь, что неважно, ради чего тебя отправили в битву – чтобы сразить вражеского короля и захватить его меч и стяг или для того, чтобы отвлечь на себя внимание пары подслеповатых лучников. Это все равно. Когда ты часть великой силы, победа делится на всех!
– Так я должен отвлечь внимание или на меня вся ставка? – прохрипел Тис, пытаясь не упустить из вида Олса, тот уже казался ему кровавой тенью.
– Твой выбор, – рассмеялся Олс. – Может быть, на тебя вся ставка. Или одна из ставок. Или часть ставки. А может быть, твоя задача отвлечь внимание. Или даже отвлечь внимание от того, кто отвлекает внимание.
– Зачем столько хлопот из-за одной крепости? – спросил Тис. – Из-за нескольких стариков и полутора десятков детей. Вы боитесь этакой малости?
– Мы шлифуем перила лестницы, по которой будет подниматься бог! – заорал Олс. – Чтобы не то что заноза, неровность не потревожила его ладонь!
– А вы не боитесь, что шипы на его ладонях, сведут на нет ваши старания! – крикнул в ответ Тис.
Олс ничего не ответил. Внезапно он вновь стал дряхлым и лысым и оказался рядом и прошипел на ухо Тису:
– Ты мой, маолский последыш. Весь мой. Твоей матери была оказана великая честь, правитель мира сего возложил на нее свои длани, пусть даже и не сущим своим овладел ею, а жертвопринесенным обретением духа, священным Тогхаем, но только это позволяет тебе сносить боль, которую ты не хочешь принять. Но даже материнская сила, что еще есть в тебе, скоро иссякнет. И ты либо сдохнешь, как выползший из земли дождевой червь, либо обретешь силу и величие. Хочешь, чтобы твоя тетка, Алаин, ползала вокруг тебя и лизала твои сапоги, умоляя о прощении?
– Нет, – прохрипел Тис, пытаясь уклониться от объятий Олса.
– Хочешь убить ее? – спросил Олс. – Запытать? За Фомха, за Казура, за Глика, за свою мать?
– Нет, – выдохнул Тис, размахивая мечом.
– Хочешь убить Дейка? Фарпа? – спросил Олс. – Они все будут молить тебя о пощаде. Хочешь каждое утро метать ножи в самонадеянного выскочку Рана? А хочешь каждое утро душить Джая? Да перестань ты размахивать своей железкой! Никакой ты не мастер! Умелец – это еще не мастер! Вот!
И Олс щелкнул пальцами и искристый клинок Тиса оделся пламенем.
– Нет, – прошептал Тис и накинул на себя пелену того самого камня.
– Мне нужны такие как ты, – продолжал шептать Олс, заползая липкими руками за ворот Тиса, расшелушивая его пелену. – Нужны. Пусть ты и не мастер, но ты умелец. У нас очень много работы для умельца. Много грязной и кровавой работы, после которой будет безмерное величие и слава!
– Нет, – прошептал Тис.
– Ты никуда не денешься! – заорал Олс.
– Денусь, – ответил Тис и шагнул в темноту. В ту самую темноту, которая открылась ему из ключа, озаглавленного – «Мертвые».

Глава двадцать восьмая. Глойна

Глойна такой и оказалась, какой ее увидела Гаота – маленькой, худой, темноглазой и чумазой, хотя она явно пыталась умываться, но лишь размазала грязь по скулам. Ее темные волосы торчали из-под платка, а платье, которое она натянула на себя второпях прямо на то, ветхое, в котором пряталась под яслями, она даже не пыталась зашнуровывать. Она появилась на вторых воротах рынка как раз в тот самый миг, когда повозка Юайса проезжала через них, не говоря ни слова, на ходу залезла на край телеги, окинула подозрительным взглядом примолкшую пятерку сирот, кивнула Джору и строго спросила:
– Где Ойга?
– Сейчас она будет, – пообещал Юайс, который вместе с Пайсиной шел рядом с телегой, и почти сразу на узкой улочке раздался топот копыт, и появившаяся из-за угла всадница догнала маленький обоз, спрыгнула с лошади, передав уздцы Пайсине, и подошла к девчонке.
– А вот и я!
Глойна ничего не сказала. Она всего лишь обхватила Ойгу, прижалась к ней и замерла, словно отыскала свою дальнюю родственницу, и сестра убийцы ее родителей подхватила девочку на руки, и так и пошла рядом с телегой.
– Так бывает, – заметил Юайс. – Для того, чтобы тебе поверили, не нужно стараться. Обычно достаточно быть самим собой. И стесняться слез тоже не нужно. Они не обманывают.
– По-разному случается, – пробурчал Бич, отворачиваясь от прослезившихся спутниц. – У меня мама подрабатывала плакальщицей на мисканских похоронах. Правда, она говорила, что когда заставляешь себя плакать, горе и в самом деле охватывает тебя. Но платили ей мало. Она отказывалась рвать на себе волосы. У нее были красивые волосы. Никакие деньги не могли бы их заменить.
– Она была честной, – сказал Юайс. – Я знаю секреты мисканских плакальщиц. И что втереть в глаза, сразу скажу – не лук. И как вплести в волосы черную баранью шерсть, чтобы она прилипала к ладоням. Это такое ремесло. Никто от плакальщиц и не требует, чтобы они рвали волосы и проливали настоящие слезы. Но когда они и в самом деле настоящие – нанятые плакальщицы не требуются.
– Двое колдунов направились к воротам в южном ущелье, – сказала Йога. – С ними восемь воинов с легким оружием на соладских лошадках. Они опережают нас минут на двадцать. Остальные – и воины, и колдуны, включая и Алаин, осматривают рынок. Ищут Глойну.
Гаота посмотрела на Юайса, он перевел взгляд на Бича. Тот пожал плечами:
– Ничего не знаю. Я всего лишь повторил то ощущение, что показал мне Джор. Это вам не нож слепить, а живое существо, к тому же невидимое. Я даже и держать его не могу, сам не знаю, как получилось.
– Хорошо получилось, – прошептал Джор, который снова сидел с закрытыми глазами. – Лиг десять я его продержу. Сейчас как раз она как будто бегает по рынку. Еще лиг десять. Может больше, но вряд ли. Горы! К тому же я ведь еще и нас укрываю!
– Гаота? – посмотрел на девчонку Юайс. – Попробуешь скрыть нас? Я мог бы сам, но, чувствую, буду скоро очень занят. Главное, чтобы Глойну не почувствовали, кажется, она для них важнее всех нас.
– Они просто не знают, какие мы все важные! – пробурчала Дина, с завистью глядя на Глойну, которая положила голову на плечо Ойги.
– Пусть они узнают об этом как можно позже, – улыбнулся Юайс. – Попробуешь?
– Да, – кивнула Гаота, которая уже судорожно вспоминала, что Юайс рассказывал на занятиях по противостоянию о магическом укрытии, а потом просто закрыла глаза и увидела сразу все – и долгий, едва различимый тягучий звук со стороны Джора, который как будто отправлял его далеко-далеко, и суету Бича, который словно сплетал что-то, точно выполнял какое-то поручение Юайса, и мерцание Пайсины, Юайса, Дины, Йоры, ее собственное мерцание, как будто кто-то укрывал от ветра во мраке пламя свечи, и мерцание Ойги, и яркий свет, исходящий от Глойны на ее руках.
– Ей нужно стать невидимой, – сказала Гаота, не открывая глаз. – Так ей будет легче прятаться. Она тратит силу на то, чтобы мы видели ее.
– Как же она будет невидимой, если на ней видимое платье? – спросила Йора.
– А легко, – ответила Глойна и исчезла.
Дина ойкнула от неожиданности, а Бич засмеялся:
– А мне вот так куда проще будет! Или и не пригодится наша задумка?
– Пайсина скажет тебе, – ответил Юайс.
Даже для Гаоты Глойна стала едва различима, а когда Ойга посадила ее на лошадь, так и вовсе смешалась с последней своим отсветом.
– Не отходи, – попросила она Ойгу. – Будь рядом. Держи меня за ногу, чтобы я не упала с лошади. Я никогда не сидела на лошади.
– Они подошли сразу после вашего отъезда, – услышала голос Ойги Гаота. – Хорошо, что я держала лошадь у соседей через три дома. Возле моего дома стоял высокий воин, который был все это время в Абиссе. Думаю, что это Фарп.
– Ясно, – кивнул Юайс. – Те, что торопятся уйти из города, опережая нас, это, скорее всего, засада. Или же попытка не дать убежать девчонке. Похоже, она и в самом деле очень важна для них.
– Да, – заметила Глойна. – Я очень важна для них. Я вижу их насквозь!
– Ты ведь еще и опасна, – засмеялась Пайсина. – Приедешь с нами в приют и сразу скажешь, вот, вот они замышляют недоброе!
– Вряд ли, – хмыкнула Глойна. – Вот эти колдуны легко укрывались от меня. Я и сейчас их не слышу. И амулеты всякие, татуировки – тоже могут скрыть человека. К тому же я уже привыкла. Вокруг все замышляют недоброе. Даже вы.
– Это еще как? – возмутилась Дина.
– Просто, – вздохнула Глойна. – Ты, к примеру, думаешь о том, что если вон тот мальчик, что лепит что-то невидимое, опять будет храпеть ночью, то ты его больно ущипнешь. Твоя подруга с большими глазами страдает, что не может ничем помочь отряду и немного завидует Джору. А Ойга мучается, потому что хочет убить Алаин и Фарпа, но не может, потому что они ее сестра и брат. А Джор сейчас очень занят, но все равно думает, что он и сам все это знает, хотя чужие мысли читать неприлично. Это почему еще неприлично?
– Потому что они друзья, – негромко ответил Джор. – Ты научишься не читать мысли. Я же научился.
– Хватит, – вздохнула Ойга. – Хотя, ты права, Глойна. Но если и в самом деле они нападут на нас, мне придется их убить. И тогда я пожалею, что здесь нет Дейка.
– Ты не щипай меня, пожалуйста, – услышала голос Бича Гаота. – Я не буду храпеть. Мне Хила давно заклинание от храпа показала, просто я с него всякий раз с трудом засыпаю.
– Не буду, – прошипела в ответ Дина, – а ты не храпи.
– Ты как там, Гаота? – спросил Юайс, и она словно очнулась, потому что все это время, прислушиваясь к разговору, плела что-то, почти так же, как и Бич, разве что ее плетение раскидывалось над повозкой шатром, оставляя воронку только над самой головой, там, где поднималось и улетало за горизонт гудение Джора.
– Не знаю, – она открыла глаза, удерживая в руках начало и конец затейливого колдовства, – я делала это впервые. Раньше только на занятиях вокруг себя.
– Я бы поставил ей зачет, – улыбнулся, не открывая глаз, Джор. – Идеальная работа.
– Согласен, – кивнул Юайс. – Подержи пока это дело. Не отпускай. Не очень трудно?
– Нет, – замотала головой Гаота. – Конечно, если мне не придется кого-нибудь исцелять.
Она обернулась. Пайсина как будто вела лошадь без седока, хотя Йога шла рядом, положив руку на седло. Юайс понукал лошадь, что тянула подводу. Город заканчивался. Озеро уже скрылось за холмом, да сам холм готов был убраться за высокие скалы. Обоз входил в широкое, но все же в ущелье.
– Еще пять лиг, – сказал Юайс. – Затем ворота, мытари и выход в предгорья. Где-то там они и будут нас ждать.
– Может быть, достать оружие? – напрягся Бич.
– Не спеши, покачал головой Юайс. – И эти гнилые яблоки нам тоже пригодятся. Кажется, я знаю, где на нас нападут. На Хлебном спуске.
– Три лиги подгорного склона, – поняла Ойга. – Через шесть лиг после стены. Последний кусок дороги до развилки, к тому же малолюдный в это время.
– Именно так, – кивнул Юайс. – Да еще и отороченный глухим ельником справа и слева, и с высоким лысым холмом в полулиге под скалами. Лучше места и не придумаешь. Бич, мне нужно будет минут десять.
– Десять минут – это легко, – согласился Бич. – Главное, чтобы рывка не было.
– Не будет, – пообещала Пайсина. – И про яблоки я тоже помню.
– Вы что-то задумали? – спросила Ойга.
– Почти ничего, – ответил Юайс. – Всего лишь расправиться с двумя колдунами и восемью огромными волками. Для того, чтобы защитить наших детей.
– Я думала, мы просто будем сражаться, – сказала Ойга.
– Не без этого, – ответил Юайс. – Но с нами дети, и поэтому надо сражаться самым выгодным для нас способом. Ты ведь еще хотела что-то узнать?
– Как погиб Глик? – спросила Ойга. – Когда мама бежала из заточения, уже будучи на сносях со мною в животе, ему был один год. И она сказала потом, что он был словно драгоценный камень чистой воды, без изъяна. Она всегда тосковала о нем. Его забрали сразу после рождения. Она очень боялась, что он станет таким же, как Дейк или Алаин. Они тоже после рождения были хороши. Разве только Файп с младенчества напоминал своего отца. Или даже еще кого-то…
– А твоя старшая сестра? – спросил Юайс.
– Она всегда была опорой матери, да и моей, – ответила Ойга. – Это ведь ты познакомил ее с Гантанасом, а уж он пристроил ее туда, где она и теперь. Я все знаю. Я буду с вами столько, сколько нужно, а потом поеду за сестрой. Если замены не будет, сама заменю ее. И дождусь Дейка.
– Глик увел из логова Черного Круга пленницу, которая должна была повторить судьбу твоей матери, – сказал Юайс. – И она тоже была на сносях. Но первым ребенком. Ее звали Мэтт. Она была из рода верховных маола. Тех, что правили гвардией Дайреда. Тех, что хранили священный камень воды, чарующий чудовищ. Той ветви маола, которая не подчинилась Дайреду и была проклята им, хотя ее дальние родственники, кажется, захватили власть в последнем оплоте маола и вновь склоняются к власти Дайреда.
– В Фоскаде, – прошептала Ойга.
– Да, – кивнул Юайс. – Хотя Фоскад все еще не встал на сторону служителей Дайреда целиком. Глик скитался вместе с Мэтт, родившей мальчишку, около пяти лет. Пока воины Черного Круга не настигли их. Мальчишка – спасся, а Дейк, Алаин и Фарп – убили и Глика, и Мэтт.
– Где этот мальчишка? – спросила Ойга.
– В Приюте Окаянных, – ответила Пайсина. – Мы спасаем детей, которых могут забрать или уничтожить Черные Колдуны.
– Кто его отец? – спросила Ойга.
– Кажется, Фарп, – ответил Юайс. – Во всяком случае, он слышал, как Дейк говорил об этом с Фарпом.
– Этого не может быть, – твердо сказала Ойга. – Он не мог быть отцом. Он бесплоден.
– Дети, заткните уши, – приказала Пайсина, но руки Гаоты были заняты.
– Он не может иметь детей, – ответила Ойга. – Мать мне сказала об этом. Когда он был еще подростком, отец приводил его и заставлял избивать собственную мать и старшую сестру. И Фарп делал это с удовольствием. Он хлестал плетью мать, хотя она была беременна Гликом. И пытался изнасиловать собственную сестру. Мать могла многое вытерпеть, но только не это. Она лишила его возможности иметь детей. В отличие от отца, он не был прикрыт амулетами, а она всегда была сильна в магии. Если бы она не бежала, ее бы убили после моего рождения. И за это в том числе.
– Тогда я не знаю, кто отец Тиса, – задумался Юайс.
– А я все слышала, – раздался довольный голос Глойны. – И никто уши не затыкал, я все видела. Только я не поняла, ты не поедешь в приют с нами?
– Я должна спасти свою мать, – вздохнула Ойга. – Но я буду с тобой большую часть дороги.
– А я буду с тобой всегда, – оглянулась на пустое седло Пайсина.
– Готовимся к досмотру, – произнес Юайс. – Южные тэйские врата!

Выпускали дозорные из пределов Абисса куда как легче, чем впускали в них. Правда, Юайса возмутило требование заплатить за корзину гнилых яблок, и он собирался вывалить их прямо под ноги дозорным, только после этого старшина дозора послал его ко всем демонам и даже вдарил ногой по телеге, чтобы она не мешала опускать решетку в воротах, поставленных в скальной расщелине.
– Я все боялась, что ты переусердствуешь, – заметила Пайсина. – Не легче ли было заплатить? Что с нас те медяки?
– Не легче, – строго сказал Юайс. – Всегда лови взгляды дозорных, в них всё есть. Если бы мы заплатили, они бы точно вытряхнули все из нас. Проверили бы каждый узелок. Ну и, конечно, интересуйся порядками всякого королевства, куда тебя забросит судьба. В Абиссе пошлина при вывозе лишь за живой скот, кожу, руду, какая бы они ни была, слитки металла, доспехи и оружие. При ввозе – за хлеб и рыбу. И не ищи в этом смысл, его нет. Кстати, Ойга за оружие не заплатила, потому что оно находится в ее личном пользовании, она им не торгует. Ты как?
– В порядке, – улыбнулась Ойга, которая ожидала отряд с другой стороны стены. – Глойна уснула. Возьмите ее на телегу.
– Гаота, – подхватил невидимую девчонку Юайс. – Возьми ее на руки, только и свое плетение не выпускай. Сможешь? Будет непросто, когда Пайсина даст команду, Джор кое-что добавит в него.
– Я осторожно, – ответил Джор. – Чуть пощиплет пальцы, не более того.
– Хорошо, – прошептала Гаота, принимая девчонку на руки, которая как будто сразу проявилась у нее на коленях. Она словно оставалась прозрачной, но чумазые щеки, вздернутый нос и прядка черных волос или были различимы, или чудились Гаоте.
– Накормить бы ее, – прошептала Ойга. – Есть какой-то особенный план?
– Есть, – кивнул Юайс. – Пока что – ехать дальше. Когда придет время, сама все поймешь. И Пайсина подскажет. Йора, я просил разрезать нижний левый угол корзины. Ты сделала?
– Да, – гордо сказала Йора.
– Бич? – повернулся к мальчишке Юайс.
– Готов, – кивнул тот, соединив сжатые кулаки.
– Тогда вперед, – улыбнулся Юайс, передал поводья Пайсине, подхватил сразу два самострела и скрылся в ельнике.
– Моя мать только что не молилась на него, – прошептала Ойга, глядя Юайсу вслед. – Он спас ее, мою сестру и меня.
– И меня, – сказала Пайсина.
– И Гаоту, – хором сказали Дина и Йора.
– И Глойну, – прошептала Гаота, укачивая девочку.
– А меня и Джора спасли другие люди, – пробурчал Бич. – Но это вовсе не значит, что я не благодарен Юайсу.
– Знаешь, Бич, – вдруг прошептала Дина. – Я разрешаю тебе храпеть ночью. Только постарайся делать это не очень громко. Тут опасности – со всех сторон!
– Вперед, – тронула лошадь Пайсина.
– А это чьи земли? – спросила Йора, оглядываясь на оставшийся за спиной тэйский предел.
– Ничьи, – пожала плечами Ойга. – Хотя до самой Курсы и считаются тэйскими угодьями. Это предгорья. Тут двести лиг склонов, оврагов, ущелий, скал, лесов и речек. Через десяток лиг дорога разделяется. Старый тракт вдоль гор уходит к Рэмхайнской пустоши, она безлюдная, хотя и числится за Сиуином. Новый тракт поворачивает направо – это дорога в Бейнскую долину и к Сиочане. А уж главный – строго на юг, к реке. Там есть пристань и тэрский поселок, хотя это и не тэрские земли. А Тэр за Бейнским лесом. Но и полно дорог, которые перебегают от одного тракта к другому. Но деревень здесь нет, разве лишь дикие заимки в лесах. Когда будем начинать, Пайсина?
– Скоро, – сказала наставница, вглядываясь в окружающие дорогу скалы и заросли.

К тому времени, когда повозка оказалась перед длинным спуском, прошел почти час. Ровная как стрела дорога уходила далеко вниз, поблескивая расчищенным от земли скальным основанием, и где-то через три лиги разделялась на три.
– Кто есть там, – прошептал Джор. – У развилки.
– Держи, что держишь, Джор, – приказала Пайсина. – Надеюсь, что Юайс справится. Продолжаем движение. Не слишком ли крутой спуск?
– В самый раз, – прошептала, спешиваясь Ойга.
– А ну-ка, – прошептала Пайсина. – Джор, Гаота, Бич – делайте, что и делали. Дина – спрыгивай и помогай нам сдерживать телегу. Она не должна катиться слишком быстро. Йора, вытаскивай оружие через разрез. У тебя несколько минут. Рубеж – половина лиги. Вон тот вывернутый можжевельник слева от тракта. Поняли? Джор? Бич?
– Понял, – отозвался Джор. – Но девочка в Абиссе точно развеется. Они поймут обман.
– Ты и так сделал больше, чем мы надеялись, – заметила Пайсина. – Скоро будет жарко. Когда все начнется, всем прятаться за телегу. Врага на дороге будем встречать мы с Ойгой.
– Кажется, я начинаю что-то понимать, – засмеялась Ойга. – Знала бы ты как трудна эта дорога в гололед. Мешок песка уходит, чтобы подняться по ней. Хлебные обозы заползают на эту верхутуру не за один день, потому его и называют Хлебным. Но я бы переименовала его в Яблочный.
– Я слышала, что ты очень хороша с мечом! – улыбнулась Пайсина.
– А я слышала, что ты просто очень хороша, – ответила Ойга. – Но, кажется, нам придется сражаться с оборотнями.
– Я бы сказала – защищать от оборотней наших детей, – ответила Пайсина и подмигнула Гаоте. Та сидела ни жива, ни мертва. В пальцах она сжимала нити магического плетения, которое выполнила впервые. На руках держала посапывающую девчонку года на два или три младше ее. А перед глазами у нее вновь встала груда посеченных мечом имни, и рука ее матери с мечом, который теперь был у нее на поясе.
– Бич, Джор! – предупредила Пайсина мальчишек за десяток шагов от можжевельника и, поравнявшись с ним, резко осадила лошадь и начала разворачивать повозку поперек дороги.
Пальцы Гаоте обожгло, словно она схватилась за горячую миску, но она не выпустила нитей, лишь стиснула зубы и зажмурилась на мгновение, а когда вновь открыла глаза, то увидела, что повозка продолжает движение без нее, хотя и Пайсина идет рядом с ней, и Ойга ведет свою лошадь, да и Йора и Дина цепляются за край телеги. Святые угодники, да и она сама – Гаота – тоже продолжает сидеть на телеге!
– Сколько держать? – процедил сквозь зубы где-то рядом Бич, Гаота оглянулась, и поняла, что вот эти тени рядом и есть и Бич, и Джор, и телега, за которой, позвякивая мечами, притаились девчонки, тоже настоящая, а впереди лишь морок, который не тает и не дрожит даже в солнечный день! Святые угодники, да это не морок! Это копия!
– Не бойся, – прошептал рядом Джор. – Я помогаю.
– Думаю, минут пять, не больше, – с напряжением ответила Пайсина. – Как они справляются с лошадьми? Те же должны перебеситься рядом с имни!
– Они привязали их к деревьям, – прищурилась мглистая как и все прочие Ойга. – Но нападать будут чуть позже.
– Юайс предполагал, что нападение будет на середине дороги, чтобы дети не разбежались, – прошептала Пайсина. – И целью станет лошадь. Если она упадет, телега не покатится, и добыча не пострадает.
– Это мы что ли добыча? – обиженно процедила сквозь зубы Дина, вдвигая в ножны меч за спиной Гаоты.
– Йора, – обернулась Пайсина. – Не трогай самострелы. Не сладишь. Эти нам с Ойгой.
И в это мгновение сверкнула молния. Она выросла или откуда-то со стороны, или образовалась в чистом голубом небе, но ветвясь и преломляясь, она ударила точно в повозку, что успела отдалиться от оставшихся под защитой магии на полторы сотни шагов. И едва раскатились раскаты у самой развилки образовались восемь черных силуэтов и помчались вверх по склону.
– Не попали в лошадь, – удовлетворенно кивнула Ойга, подхватывая самострел. – В телегу засадили разрядом. Поджарили бы всех. Вот бы им потом досталось!
– Им достанется прямо сейчас, – прошипела Пайсина. – Джор! Держите с Бичем повозку еще с полминуты. Потом можете сбрасывать и прятаться за телегу. Гаота!
– Я не сплю! – пискнула Глойна у нее на руках. – Но у меня нет меча.
– Будет, – мотнула головой Пайсина. – Гаота, слезай с телеги. Ойра, Дина, помогите. Надо кувырнуть корзину. Она тяжелая!
– Ерунда! – стиснула зубы Дина, и вот корзина накренилась, и скользкие, полусгнившие яблоки покатились по каменному настилу вниз. И в то же небо еще раз разверзлось, и молния вновь ударила в повозку впереди.
– Со второго раза попали, – схватила самострел Пайсина. – Надеюсь, эта радость будет последней в их жизни. Всем за телегу!
Повозка впереди исчезла и стали видны совсем уже близко восемь оскаленных морд. Гаота смотрела на них как зачарованная, и не могла поверить, что это разумные существа. Ведь не пустили бы вперед диких имни колдуны, если дети им нужны живыми? Или же они настолько изощрены, что могут управлять дикими оборотнями на расстоянии?
Вот имни достигли докатившихся до них яблок, половина из них поскользнулась, закувыркалась, чтобы вскочить через мгновение на лапы и продолжить бег, двое чуть замедлились, а двое вырвались вперед и один за другим полетели кубарем со стрелами в пастях. Через мгновение то же самое сделали еще два зверя. А еще через секунду навстречу оставшейся четверке ринулись Пайсина и Ойга с обнаженными мечами, и сплелись с ними в мохнатый и рычащий клубок.
– Все! – закричал через секунду Джор. – Все! Колдуны готовы! Еще минуту назад! Юайс возвращается, говорит, чтобы мы быстро спускались к развилке!
– Дайте хоть отдышаться! – услышала Гаота голос Пайсины и поняла, что сидела последние секунды зажмурившись, потому что где-то рядом Йора и Дина беспрерывно визжали.
– Тихо вы! – прикрикнул на них Бич, убирая меч в ножны. – Хватит визжать. Все кончилось. Опять от меня никакого толку.
– Разворачивай лошадь, – вытерла пот и кровь со лба Пайсина. – Ты как, Ойга?
– В порядке, – ответила та, и тут только Гаота разглядела разбросанные по дороге тела. – На мне только чужая кровь. Этот противник был не самым страшным из тех, с которыми я сталкивалась. Хотя, надо признать, что таких крупных имни я еще не видела.
– Да, – кивнула Пайсина. – Эй! Друзья мои! Нечего пялиться! Быстро вниз! Мыться и делиться впечатлениями будем потом! В Абиссе уже поняли, что девочка от них улизнула.
– Но еще не поняли, что части их отряда уже нет, – засмеялся Джор.
– Юайс уже внизу! – закричала Йора.
– Сейчас, – восторженно пискнула Дина. – Я только выдерну эти четыре замечательных стрелы! Я же про это целый год буду рассказывать! Просто ужас какой-то!
– Скоро кому-то будет больно, – хмыкнул Бич.
– Это почему же? – пискнула на руках Гаоты, которая не успела спрыгнуть с телеги, Глойна.
– Верхом дальше поедем, – объяснил Бич. – А особого навыка у нас в этом нет. Говорят, по первому времени задница очень болит.
– И что мы теперь будем делать? – испуганно прошептала Йора, держась за край телеги, которая покачивалась, переезжая мертвых имни. – Лошадей-то десять, с нашей Птичкой одиннадцать, с лошадью Ойги – двенадцать, а нас с Глойной и Ойгой – девять всего!
– Если бы с нами был Брок, он бы поехал сразу на двух, – прищурился Бич, гордо оглядываясь на поверженных врагов.
– Главное, что он не был бы среди этих… – прошептала Гаота.
– А насчет лошадей – договоримся, – кивнула Пайсина.

Мягкие места у них перестали болеть на исходе второй недели. Они делали в день чуть ли не полсотни лиг, и все равно добрались до Курсы лишь на пятый день. А потом дорога стала хуже и скорость пришлось снизить. На пять сотен лиг старого тракта вдоль Курсы до Рэмхайнской пустоши ушло больше трех недель. Слишком часто приходилось спешиваться и то преодолевать лесные завалы, то обходить затопившее дорогу болото. Юайс качал головой и повторял, что планы у Гантанаса на возрождения этого тракта хороши, но неплохо было бы привести его в порядок, а тут никаких сил и средств не напасешься.
– Само наведется, – отвечала ему Пайсина. – Была бы уверенность у купцов, что никто их здесь не тронет, и будет тебе и тракт, и обозы. Через Абисс с севера идет очень много товара. И в обратную сторону тоже.
– Увидим, – думал о чем-то своем Юайс.
Глойна, которая за это время сроднилась с каждым в отряде, хотя чаще всего на привалах висела на шее Дины, наконец отмылась и щеголяла в новом платье. Во время ежедневной скачки она сидела сначала перед Ойгой, а когда перед началом Рэмхайнской пустоши та ушла на тэрский тракт, забрав с собой двух лучших коней, что принадлежали самонадеянным черным колдунам, облила ее платье слезами и пересела на лошадь Пайсины. Юайс с помощью Гаоты и Джора слепил из мелких амулетов и бусинок что-то вроде ожерелья, и теперь Глойне не приходилось напрягаться, чтобы быть видимой. Хотя Бич, отходя на привалах до ветру, все равно беспокоился и просил Дину присмотреть за неугомонной девчонкой. Когда дело близилось уже к середине лета, начались дожди. Юайс разорвал парусину на плащи, а на стоянках устраивал навес из еловых ветвей. Гаота смотрела по сторонам, дивилась вековым деревьям, лысым холмам и то там, то здесь показывающимся из-под земли древним руинам и не могла понять, отчего об Рэмхайнской пустоши идет такая дурная слава? Когда отряд миновал почти всю пустошь, Юайс вывел его на берег Чида и повел на восток по берегу, пообещав, что тракт всего лишь один раз пересечет реку, и это будет мелководная Каменка при ее впадении в Чид. Как оказалось, дожди прибавили в ней воды, и брод вздулся и вышел из берегов. Спокойная возле Белой Тени река теперь бурлила, углубившись до пяти локтей и готова была затащить в холодные воды Чида всякого.
Юайс спешился, подошел к берегу, прикидывая, стоит ли подниматься вверх по течению, лишние лиги никак не приблизили бы их к Приюту, да и не было вроде на Каменке брода вплоть до Белой Тени, но в это время Джор вскрикнул, а Пайсина, оглянувшись, заметила в отдалении отряд. До него было около трех лиг.
– Проклятье, – только и успел вымолвить Юайс. – Догнали!
– Песок! – спрыгнула с лошади Дина и закричала вытаращившему на нее глаза Бичу. – Песок собирай. Пустой мешок, суму, что угодно! Нужно ведро песка!
– И как же нам это поможет? – сдвинула брови Пайсина.
– Кажется, я знаю, – обрадовался Юайс. – Ты ведь именно так спаслась в море? Да?
– Не помню я ничего, – пробурчала Дина. – Песок готовьте. Времени мало.
– И веревку, – встала рядом с ней побледневшая Йора. – Только очень прочную, если не хотите меня потерять. И одеяло. Самое теплое. Глойна, – она посмотрела на девчонку, которая уже готовилась зареветь от страха, – все будет хорошо. У нас своих не бросают, не бойся.
Дина прикусила губу, опустилась на колени и положила руки на воду. И пока Гаота вместе с Пайсиной сначала перевязывали за пояс Йору, прихватывая веревку другим концом к седлу самой сильной лошади, так и стояла, пока буруны, бьющиеся под ее ладонями, не стали обращаться в лед.
– Ты тоже умеешь фокусы? – обрадовался было Бич, но тут же осекся, потому что на его глазах Каменка прихватывалась полосой льда до противоположного берега, и ее же волны, перехлестывая через ледяное сооружение, замерзали поверху, образуя плотину, и те потоки мутной воды, что не вмещались под ней, начали разбегаться по низкому берегу вправо и влево.
– Чего стоишь, дурак? – прошипела Дина, глядя на остолбеневшего Бича и слизывая текущую из носа кровь. – Сыпь песок. Мост скользкий! И быстро! Враг уже рядом!
Юайс перевел отряд за пару минут, но враг почувствовал неладное, только когда на этом берегу остался один наставник. Он подхватил на руки обмякшую, потерявшую сознание Дину и перенес ее по ледяному мосту на другую сторону, и выхватил меч, но навстречу мчавшимся к переправе воинам Черного Круга выскочила маленькая Йора и, подпрыгнув, обратилась в тяжелый камень, который рухнул на мост и обратил его в глыбы уплывающего в Чид летнего льда. Юайс тут же стеганул лошадь, и она выволокла из воды разевающую рот и кашляющую голую Йору. Пайсина тут же бросилась к ней с одеялом.
– Нахлебалась, – согнулась Йора над травой в приступе рвоты. – И веревка лопнула. Хорошо, что я в руках ее держала. Все бы ничего, но так одежды не напасешься. Где мой меч!
– Здесь! – отозвался Джор.
– Настоящий камень, – восхищенно пробормотал Бич. – Не полотно какое-нибудь. И как ты выжила в лесу, я, кажется, тоже теперь знаю. Как это – быть камнем?
– Никак, – стуча зубами, прижалась к Пайсине Йора. – Деревом лучше. Камнем неделю побудешь, чувствуешь себя потом круглой дурой.
– А если камень не круглый? – усомнился Бич.
– Я сейчас тебя заморожу, дурак! – тряхнула головой, открыла глаза и размазала по лицу кровь Дина. – Поехали отсюда.
Врагам не хватило всего лишь пары сотен шагов. Они остановились, глядя на размахивающего самострелом Джора, затем светловолосая женщина махнула рукой на север, отряд повернул и погнал лошадей вдоль правого берега Каменки к началу Рэмхайнского хребта.
– Переправы там нет, в лучшем случае они доберутся до водопада, но нам следует поторопиться, – сказал Юайс. – Сегодня обойдемся без привала.

Они добрались до Белой Тени к вечеру. Небо уже темнело, и Гаота думала, что уже завтра утром она будет дома, будет гладить кота, узнает, наконец, что стало с Тисом, и жив ли Тид. И что будет с нею в следующем году.
На берегу Каменки горели костры, а над полуобрушенными быками был устроен дощатый мост. В сумраке угадывалась наполовину расчищенное основание внешней стены, стучали топоры и кирки.
– Отлично, – появился из темноты Синай. – Вы еще и с лошадьми. А мне они как раз и нужны. Хорошие, смотрю. Камень не на чем возить. Как у вас? Без потерь?
– Без потерь, – кивнул Юайс. – Кто успел вернуться?
– Деора и Роут своих привели позавчера, так что я знаю, что творится в Диком лесу, – ответил Синай. – Волновались за вас. Святые угодники! Вы спасли девчонку?
– Меня Глойной зовут, – строго шмыгнула носом девочка.
– А меня Синаем, – поклонился ей Синай. – И я тебе очень рад.
– Как остальные? – спросил Юайс.
– Пока больше никто не вернулся, – вздохнул Синай. – Но есть печальная новость. Спрай, который ушел с Граном, погиб. Подробности пока неизвестны.
– Отряд Черного Круга, в котором больше трех десятков воинов, из них четыре колдуна, отстал от нас у слияния Каменки и Чида, – сказал Юайс.
– Пусть только попробуют сунуться, – засмеялся Синай. – У меня тут больше полусотни слайбов-каменщиков, которые не только каменщики, и полтора десятка отличных снокских лучников.
– А что с магией? – спросил Юайс. – Есть кому противостоять? Опять твой приятель Тайс здесь?
– Тайс ушел в Дрохайт, – вздохнул Синай. – Давно просился, хочет отдохнуть на старости лет, да и мало кто кроме него сгодится туда. Ийле пришлось заменить. Но в Приют она не пойдет, сначала должна пристроить куда-нибудь мать. А там как сложится.
– Ее сестра была с нами, – кивнул Юайс. – Она помогла нам. Очень.
– Я не сомневался, что так будет, – сказал Синай и посмотрел на Гаоту, которая стояла рядом, вытаращив глаза. – Пока что я буду за Тайса, так что, ты, дорогая моя, и твои подружки теперь моя главная головная боль. Относитесь ко мне с уважением, прошу вас.
– А как же Брайдем? – не поняла Гаота.
– Он еще не вернулся, – вздохнул Синай. – Да, и у меня еще одна просьба. Не нужно переименовывать вашего кота. Пусть остается Брайдиком.

Глава двадцать девятая. Достояние павших

Тис не знал, сколько прошло времени. Он пришел в себя на нижнем ярусе. Тис понял это не сразу, какое-то время он просто лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к самому себе и пытаясь отыскать сжигающую его боль. Неужели она закончилась? Вряд ли. Такое уже случалось, порой она словно играла с ним, отпускала свою жертву и приглядывала за ней издали, чтобы прикусить с новой силой через секунду. Так и в этот раз. Боль не исчезла. Просто отступила на шаг или обратилась в ледяную коросту, и он боялся шевельнуться, чтобы не прикоснуться к ней. Он отдыхал. Радовался запаху пыли, твердости камня под спиной и даже холоду, который понемногу начинал заползать в его истерзанное тело. Может быть, так и нужно было? Замерзнуть, и забыть, что такое боль? Когда он обжигался у костра или у горна, или случайно прихватывал в кузнице раскаленные щипцы, забыв о тряпице, мама всегда прикладывала к ожогу лед. Если дело было летом, наколдовывала ледышку на ладони. Сначала – облегчение, потом – лечение, – говорила она. Может быть, ему следовало пойти к сторожевой башне и встать под холодные струи Белого водопада? Почему он этого не сделал раньше?
– Сначала – облегчение, потом – лечение, – пробормотал Тис, не почувствовал собственных губ, не услышал собственного голоса и открыл глаза.
Он лежал в Зеркальной комнате. Лежал на полу, недалеко от лестницы, и все тот же светильник помаргивал на тумбе возле нее, но теперь язычок пламени на плошке с маслом был черным, а Зеркальная комната – серой. Серой была лестница, серым был пол, серым был потолок, серыми были стены, и он отражался сразу и во всех стенах, кроме той, что скрывалась за коробкой лестницы, и в потолке. Тис пригляделся к своему отражению над головой, увидел лежащий рядом меч, протянул руку и нащупал его. И его отражение протянуло руку и нащупало лежащий рядом меч. Не с задержкой в несколько секунд, а в то же мгновение. Задержка была в голове Тиса.
Клинка больше не было. Рукоять расползалась в руке от гнили, сталь – осыпалась ржавчиной, как будто пролежала в соленом болоте сотню лет.
«Все заново, – подумал Тис. – Все начинать заново. Все правильно. Я ведь еще не мастер. Я только умелец. А может даже и не умелец».
Он уронил то, что осталось от его меча, покачал головой, снял с пояса ножны. Затем снова посмотрел в потолок и увидел в нем не только самого себя, но и то, что не рассмотрел в прошлый раз – мглистый смерч, поднимающийся к этому потолку, и бледный зеленоватый отсвет на собственном поясе. Тис протянул руку и нащупал нож Фуара. Снял его с пояса и поднес к глазам. Нож светился. Лезвие едва мерцало, казалось, что оно покрыто зеленоватой слизью, которой не было наощупь, а рукоять почти пылала зеленым пламенем, скрывая его в каждой прорези затейливого узора. Тис прижал его к щеке, но не ощутил ни холода, ни жара. Одно было ясно, нож оказался непростым. Тис помахал над плечом, пытаясь ощутить вздымающийся над ним смерч, потом попробовал рассечь его ножом. Смерч оставался бесплотным. Тис вернул светящийся нож на пояс. Кажется, тот имел какое-то отношение к смерти. Если, конечно, Тис еще не умер. А если умер? Тис развел руки в стороны и его отражение на потолке сделало то же самое. Вот было бы весело, если бы умерев, он обнаружил, что боль никуда не делась. И чего же тут веселого?
«Странно, – подумал Тис, – почему эту комнату назвали Зеркальной? Кто мог догадаться, что она не просто каменная коробка, а Зеркальная комната?» Было бы интересно допытаться, случайность это или была какая-то надпись? Или может быть, кто-то из обитателей Приюта Окаянных оказался куда прозорливее и Тиса, и Гаоты, и Джора, и всех остальных?
Нет, неинтересно.
Боль стояла в воздухе. Она слегка притихла, прихваченная холодом, но начинала рвать Тису глотку, стоило ее вдохнуть. Отдохнуть ему не удастся.
«Ты никуда не денешься!» – как будто донеслось еле слышное или с верхнего яруса, или из заполненной монолитом горной породы бездны под ногами Тиса.
– И меча у меня больше нет, – прошептал Тис и не услышал собственного голоса. – Чем я буду сражаться?
На сколько он шагнул в сторону? Или что он сделал? Как он здесь очутился? И почему его меч поддался чарам Олса? Или он все еще цел, и это морок?
Тис повернул голову, еще раз взглянул на рассыпающуюся рукоять, вспомнил, как он насаживал ее на горячий вар в кузнице Фомха. Нет, не мастер. А ведь целый год ему казалось, что он стал им. Что изготовил тот меч, о котором мечтал Глик.
Что он должен сделать дальше?
Глик говорил, что лучшее оружие, что он выковал, было то, изготавливая которое, он не думал, что делает лучшее оружие.
Мать говорила, что как он не думает, куда ставить ногу, когда идет, так же он не должен думать, когда поднимает меч.
И когда начинает колдовство.
И то, и другое должно быть на кончиках пальцев, а не в голове.
«Ну как же, – не мог понять маленький Тис, – а если я не должен поднимать меч? Если я случайно убью хорошего человека? Разве я не должен подумать сначала?»
«Ты должен чувствовать, – отвечала ему мать. – Ощущать. Понимать. Угадывать. А думать… Думай сейчас. Или когда засыпаешь. Или когда просыпаешься. Или когда лежишь на берегу реки и смотришь на воду. Или когда смотришь на огонь. Или когда смотришь на того, кого ты любишь».
«Когда смотришь на того, кого любишь, думать уже поздно, – прошептал на ухо Тису Глик. – Даже если тот, на кого ты смотришь, не любит тебя. Это не уменьшает твое счастье. Но примешивает к нему боль».
«Боль», – подумал Тис.
«А если я не угадаю?» – спросил маленький Тис.
«Тогда ты не простишь себе этого до конца своих дней, – ответила мать. – Но если ты не угадаешь, не подняв меча, конец твоих дней будет ближе, чем тебе бы этого хотелось».
– Конец моих дней будет ближе, чем мне бы этого хотелось, – произнес Тис и наконец услышал собственный голос. Он доносился до него глухо, едва различимо. Так, словно он кричал сам себе из собственной комнаты, а потом врывался бегом в соседнюю и пытался уловить эхо своего крика через толстую стену.
Он поднялся, снова нащупал на поясе нож Фуара и подумал, что не умеет сражаться с ножом, а меча у него больше нет. И о том, что не имеет понятия, как он попал в Зеркальную комнату, и что он сделал, когда отшатнулся от Олса, но был уверен в одном – тот все еще ждет его наверху. И избежать встречи с ним – невозможно. И он все еще не знает, что изменил в нем самом ключ под названием «мертвые». И что ему сделать, чтобы уйти от этой боли.
И он пошел к лестнице, а когда поднялся на несколько ступеней, вдруг понял, почему он оказался в Зеркальной комнате. Если есть выходы из Приюта Окаянных, которые не похожи на тайные расщелины или пробитые через скалы тоннели, то они должны быть проложены там, где их нельзя разглядеть обычным взглядом, нельзя нащупать или продолбить. Они должны пролегать на тех тропах, к которым есть доступ лишь у избранных. Не у тех избранных, кто выше прочих, сильнее прочих, достойнее прочих, а у тех, кому на роду написано захлебнуться болью и сдохнуть от нее. У тех избранных, кто способен сворачиваться от ужаса при виде мертвых, входящих в жилище. У тех, кто, отходя на полшага в сторону, способен оказаться там, откуда невозможно возвратиться. Если это и привилегия, то весьма сомнительная. Но если есть эти выходы, то должен быть и такой же вход. И Зеркальная комната – это способ вернуться в Стебли. Сачок для заплутавших и для тех, кто стучится, чтобы впустили.
И одновременно с этими размышлениями в голову Тиса пришла ужасающая в своей очевидности мысль о сути его ухода на полшага. Он вспомнил, что говорила мать, почему нельзя заходить слишком далеко. Он может попасть во мглу, в которой живут или пребывают бесплотные грисы, что выбираются в мир в минуты потрясений и великой беды и высасывают волю и жизнь у несчастных, попавших в их сети. Сражаться с грисами сложно, это как сражаться с хищной рыбой, которая дышит там, где ты толком и плавать не можешь, но страшно и еще одно – самые страшные враги, что могут встретиться на пути маленького Тиса, приходят тоже оттуда. «Значит, я могу столкнуться с ними, когда делаю половину шага в сторону?» – испуганно прошептал маленький Тис. «Нет, – засмеялась мама, – не можешь. Огромный зверь не может уместиться на кончике иглы. Та мгла, из которой приходят грисы, это мглистая бесконечность, а мы ходим по тонким стежкам. Где бы они ни пролегали, и как бы близко ни подходили к опасной черте». Мать ошибалась. Все было не так.
– Я все еще внутри, – прошептал Тис, поднявшись на следующий ярус, который оказался таким же серым, как и Зеркальная комната, только отражений Тиса не было на его стенах. – Мглистая бесконечность или пустота – снаружи. Если бы враг мог обитать здесь, он был бы всесилен. Эти полшага, шаг, два шага, сколько бы их ни было – это бездна внутри Талэма, а враг снаружи. И грисы, ужасные грисы, которые, как говорил Фомх, иногда стонут над топью, тоже снаружи. Но и они, и враг могут проникнуть сюда так же, как и я. И будут стараться вырваться отсюда так же, как и я.
Он не знал, на чем зиждется его уверенность. Может быть, он получил это знание, открыв ключ? Или все это было мороком, накинутым на самого себя? И нет разницы, сколько шагов и куда он сделал, а дело всего лишь в толщине льда, по которому приходится идти? Там, где проходит малое, проваливается большое. Там, где проходит большое, застывает от холода или уносится ураганом – малое.
Но главным было другое. Именно он привел в Приют Окаянных тень Олса. Вряд ли Олс мог разгуливать на полшага или еще больше в сторону, иначе он бы или кто-то посланный им давно уже прошли бы в Приют Окаянных, но, может быть, для этого ему просто была нужна жертва? Поэтому он беснуется там наверху, иначе почему сквозь наваливающуюся на Тиса даже здесь боль вдруг стала пробиваться ненависть и злоба? Его жертва ускользнула? Тис ускользнул?
Как мать могла научить его тому, чем не владела сама?
Или не все эти ключи были созданы ею?
Она же говорила как-то, что мало найти хорошего учителя, нужно еще иметь ученика, который не сломается под грузом того, что сможет взвалить на него учитель.
Но если это не ее ключи, то как она смогла донести это знание до Тиса?
Или же оно переходит к нему по праву рождения?
Или оно пришло вовсе не от матери?
Или ключ открывает не только то, что вложено в человека исподволь, незаметно для него?
А если это знание подобно облакам, что пролетают над башнями приюта?
Кто его источник?
А что, если он пробудил последним ключом то, что уничтожит его самого?
Почему же он все еще жив?
И почему зудит в ушах этот исполненный ненависти крик – «Ты никуда не денешься!»
И как он все-таки выберется отсюда?
И нужно ли ему выбираться?
Может быть, именно здесь его место?

Вокруг все было серым, но три входа в лабиринт полнились мраком. Они казались чернее, чем языки пламени на светильниках, закрепленных в простенках. Такие же черные, как числа – «три» слева от трех входов, «девять» – справа. Схема лабиринта на стене здесь не висела. «Конечно, – подумал Тис, – она и не должна здесь висеть. Эта схема того  лабиринта. А этот  должен отличаться от него и, конечно, не только цветом стен. Может быть здесь и нет никакого лабиринта. Но входить в эти черные врата нельзя. Уйти сейчас, это словно бросить что-то начатое на полпути».

Глик как-то поднял брошенную Тисом поковку, сунул ее в горн, а потом долго стучал по ней молотком, пока она не превратилась в небольшой, но довольно удобный нож. Когда безделушка зашипела в банке с маслом, Тис взял щипцы, выудил ее, осторожно коснулся пальцем, потом протер тряпицей и уставился на Глика. Зачем он старался? Это же обычное железо, даже не сталь!
– Никогда не бросай начатую работу, – сказал ему Глик. – Не начинай ту, которая покажется тебе бесполезной. Но начатую – заканчивай. Даже если ты закончишь ее не так, как собирался. Посмотри, какой ножик получился. Да, ржавчина его не обойдет, но он никогда не помешает в дальней дороге. Да и поточить его можно о любой камень. Понимаешь, никто из нас не знает, что будет главным делом его жизни. Никто из нас не знает, на каком шаге оборвется его путь. Поэтому надо постараться, чтобы путь оборвался как можно ближе к намеченной цели, а твоя жизнь была наполнена законченными тобой делами. И незавершенным может быть лишь одно. То, что у тебя в руках.
– Еще не время, – пробормотал Тис, глядя на три черных проема.
– А если ты больше не сможешь попасть сюда? – пробудился где-то внутри ехидный голосок.
– Значит не судьба, – ответил он сам себе. – Или не моя судьба.

И он медленно пошел дальше, минуя и ярус с серыми гротами, в которых клубилось что-то едва различимое, но тоже не касалось его пока. И ярус среднего зала, где ему почудились тени, возле закрепленных в каменной игровой плоти столбов. И столь же серый верхний подземный ярус, где иней на дверях кладовых Тайса вдруг показался ему теплее теплого, и он стал прижимать к нему ладони, удивляясь, почему тот не тает от его рук, а согревает их. И почему лед нарастает в тех местах, где он прикасается к ним.
А потом он увидел Гантанаса и Тайса.
Здесь Гантанас был худым и бледным, похожим на тень настоящего Гантанаса. Зато Тайс был спокойным и твердым, хотя и его от тени отличить было бы непросто. Они говорили о чем-то, но Тису пришлось подойти почти вплотную, чтобы разобрать хотя бы какие-то слова. Или же он угадывал по губам?
– Ты хорошо подумал? – спрашивал у полупрозрачного Тайса полупрозрачный Гантанас. – Дай мне месяц, я найду замену Ийле. Она писала, что время терпит.
– Ты не найдешь замены, – вздыхал Тайс. – И ты сам это знаешь. Из их семейки подняться на маяк могли бы только она, ее мать и Ойга. Может быть, Глик, но его уже нет. Можешь считать это проклятьем, но как-то странно получается, не находишь? Почему этим проклятьем одариваются только те, кто противостоит злу?
– Не только отпрыски Нимхов, причем, думаю, благодаря крови Моны, способны уходить в мглистую сторону, – горячился Гантанас. – Я когда-то это мог, ты знаешь, как я лишился этой способности.
– Ты надорвался, – вздохнул Тайс. – Я говорил тебе, не пытайся все взваливать на свои плечи. Всему свое время, каждому мечу – своя рука.
– Я всего лишь пытался последовать за смотрителем, – опустил голову Гантанас. – Он поднялся на среднюю башню, и пропал. Куда он еще мог деться? Только в лабиринт. Но лабиринт меня не принял. Я очнулся в Зеркальной комнате, выполз на поверхность и полгода плевался кровью. Я слишком стар, Тайс.
– Я тоже не молод, – засмеялся Тайс. – Позволь мне избавиться от ключей и завершить свою жизнь так, как я хочу. Ни Ийле, ни Ойга, ни Мона не остановят Дейка или Файпа, или кто там еще придет к маяку, а я остановлю. Да и не стоит обращать братьев и сестер самих на себя, Мона может этого не пережить. Я там нужен и я смогу. Из тех, кто остался, только я да Тид, но Тид нужен тебе здесь, ведь так?
– Так, – опустил голову Гантанас. – Хотя, скорее, я ему нужен здесь. Да и ты тоже.
– Успокойся, – маленький Тайс обнял Гантанаса и уткнулся ему носом в грудь. – Я пока помирать не собираюсь. Ищи замену. Несколько лет я еще продержусь. Пора мне побыть хранителем. Быть хранителем Дрохайта – пожалуй, самая великая честь, которая только может быть. А ты расти детей. Думаю, что кое-кто из них способен бродить сумрачными коридорами. Джор, Олк, Мисарта. Она так уж точно, всякий раз уходит на полшага, когда преодолевает четыре предела.
– Тис, – напомнил Гантанас, и Тис задрожал, потому что звук собственного имени словно обдал его жаром.
– Тис, – кивнул Тайс. – Где он теперь?
– Наверху, – вздохнул Гантанас. – Но никто не поднимется туда вслед за ним. Ему может помочь только он сам.
– Лет пятьдесят назад ты бы бросился за ним и прикрыл его собственной грудью, – засмеялся Тайс.
– И погубил бы его, – покачал головой Гантанас.
– А если мерзость через него проникнет в Стебли? – спросил Тайс, ткнув пальцем в потолок подвала.
– Она уже проникла, – ответил Гантанас. – Но она подвешена на тонкой нити, которая полнит Тиса ядом. Надеюсь, она оборвется.
– Вместе с ним, – покачал головой Тайс. – Вместе с ним, старый друг. И ты знаешь это. Никто не может выдержать такого. И то, что твой дальний родственник Тис еще жив, это чудо никак не меньшее, чем загадка четырех пределов.
– Он справится, – твердо сказал Гантанас.
– Или умрет, – вздохнул Тайс.
– И это тоже будет его победой, – медленно произнес Гантанас. – Он справится так или иначе.
– Я буду молиться об этом, – сказал Тайс. – Все, друг. Тид дает мне свою лошаденку, Хила напекла пирогов, скарб собран, пора выходить. Ты же знаешь, если за концом дороги следует начало следующей, это еще не конец.
– Это еще не конец, – согласился Гантанас. – Пойдем, я провожу тебя.
Оба старика обнялись и медленно и беззвучно направились к лестнице, а Тис еще долго стоял в двух локтях от места их разговора и повторял, словно сломанные часы одно и то же – «Это еще не конец, это еще не конец».
А потом еще одно.
«Он справится».
И даже так.
«Он справится так или иначе».
«Так или иначе».

Дальше он все делал очень медленно. Не только потому, что боль с каждым шагом вновь захватывала его тело. Не только потому, что силы как будто покинули его. Нет. Он просто боялся. Он боялся того, что эти шаги его станут последними. Боялся, что больше не увидит озорных девчонок, не погладит кота, не обнимет спасавшего его столько недель Джора, не поклонится Гантанасу, который верит в него. Боялся, что все это в последний раз. И неожиданно этот страх показался ему больше страха боли. И даже больше страха, что он, Тис, сын Мэтт, обманет ее ожидания, и что обратится в поганую мерзость и будет прислуживать тем, кто убил ее. Тем, кто убил его мать.

Сначала он поднялся на первый ярус, постоял у входа в трапезную и посмотрел, как Хила беззвучно переставляет тарелки на полках в кухне, а вечно недовольный и какой-то бледный, словно тот же Гантанас, Уинер водит кистью по столам и скамьям, обновляя их цвет, который Тису все равно казался черным.
Затем он поднялся на второй ярус, постоял у входа в зал собраний, посмотрел сначала на проход на большую галерею, где все еще должен был быть странный рисунок, на котором все башни Стеблей одной высоты, потом на внешнюю лестницу, с которой можно было бы увидеть странную монолитную вазу с надписью – «вторая ваза», но не пошел ни туда, ни сюда, а поднялся на третий ярус.
Здесь он пожалел, что стал подниматься по лестнице южной башни, а не северной, потому как куда приятнее было бы постоять у дверей классов Брайдема, Гантанаса и Юайса, чем у дверей Бейда, Синая и Грана, потому что Гран всегда казался Тису слишком сладким, Синай слишком занятым какими-то расчетами и заботами, а Бейд был занудлив до самоупоения. Можно было бы перейти по коридору в северную башню, наступив на большой люк, который предназначался для поднятия наверх, на среднюю башню горячего вара или смолы, тем более, что как-то разбойная троица даже пыталась его открыть на втором ярусе, чтобы плеснуть на проходящего под ним Тида холодной воды, но Тис не пошел туда. Если он начал подниматься по южной башне, значит должен подняться по ней.
«Никогда не бросай начатую работу».
Затем он поднялся на четвертый ярус, который для средней башни был последним, но стоять там не стал, хотя и с удовольствием бы послушал, как в своем классе Габ рассказывает об оружии и доспехах, а Пайсина в малом зале объясняет, как надо хватать противника, когда борешься с ним без оружия. Здоровяк Бич всякий раз вызывался быть ее боевой куклой. Она прикладывала его о циновки, он морщился от боли, но был счастлив, что прекрасная Пайсина прикасается к нему.
Потом Тис поднялся на пятый ярус, но не стал задерживаться у классов Роута и Деоры, и сразу пошел еще выше, чтобы оказаться на верхней площадке южной башни.
Солнце по-прежнему пылало холодным пламенем, а ветер обжигал жаром, и на площадке северной башни по-прежнему стоял Олс, но что-то изменилось.
Или даже не так. Не изменилось. Что-то было не так. Отличалось от его ожиданий.
«Ты никуда не денешься», – наверное не в первый раз взревел Олс, прикладывая ладони ко рту, и Тис вдруг подумал, что он и в самом никуда не денется, но почему-то Олс не видит его, хотя Тис видит Олса. И хотя бы в этом Тис был сильнее Олса, пусть даже Олс мог раздавить Тиса одним пальцем.
Особенно если окажется рядом во плоти.

«Где мертвые?» – спросил себя Тис.
Где все те мертвые, которые донимали Джора. Где они?
Ведь Тис сам видел их. Здесь они должны быть если не во плоти, то уж точно в осязаемой отчетливости. Он должен слышать запах тлена, видеть провалы на месте их глаз. Ощущать прах их рассыпающейся одежды. Где они?

Он посмотрел на среднюю башню и вдруг понял, что она такой же высоты, как и ее соседки. Здесь она была точно такой же. И он мог бы ступить на ее верхнюю площадку и перейти к Олсу и попробовать проткнуть его светящимся ножом Фуара. Но вместо этого Тис подошел к лестнице и спустился на ее верхний ярус. Туда, где под настоящим солнцем стояли котлы с застывшей смолой, баллисты и смешная труба с линзами в ней.
Здесь ничего это не было.
Внутри несуществующего или невидимого яруса средней башни стояли мертвые. Хозяева и защитники крепости. Те, кому она принадлежала. Чьим она была достоянием. Они не были похожи на ожившие трупы. И смертельные раны не украшали их тела. И их одежда не осыпалась в прах и глаза не проваливались. Они стояли рядами поперек всей средней площадки, пусть даже многих в этих рядах не хватало, прорехи были видны. И их силуэты светились тем же самым пламенем, которым отсвечивал нож Фуара на поясе Тиса. И они стояли так, светясь, сотни, тысячи лет.
«Боже мой, – прошептал про себя или подумал Тис. – Святой Нэйф. Создатель небесный и творец земной. Что же это такое? Почему? Зачем? Как!?»
Он не чувствовал ни ужаса, ни страха, ни удивления. Лишь боль пронзала все его тело, и к этой боли добавилась еще и боль в сердце, потому что все воины, которых он видел, все защитники крепости, которые наяву давно уже обратились в прах, не просто продолжали стоять мглистыми тенями. Здесь, за чертой мрака они как будто обладали плотью, едва ли не большей, чем скорчившейся от боли Тис, и кроме всего прочего, почти все они были детьми лишь немногим старше его самого, одиннадцатилетнего.
Мальчишки и девчонки.
Что значит его боль по сравнению с их болью?
Что значат мучения тех, кто проходит через четыре предела, с мучениями тех, кто застыл в вечном карауле. Или этот караул не вечный?
Тис медленно двинулся вдоль ряда мертвых, не в силах избавиться от ощущения, что они видят каждый его жест, но ощущают его как полет мошки, и, наконец, увидел ее.
На каменном постаменте ближе к передним бойницам стояла ваза. Она была выполнена из стекла или хрусталя, поскольку была прозрачна, и холодное солнце, проникая через бойницы, сияло на ее контуре, но главным было то, что находилось внутри нее.
На дне вазы колыхалось что-то живое. Что-то, подобное сердцу, вырванному из груди и опущенному в стекло. Тис оглянулся на ряды воинов, стоявших позади него, и понял, что их недостаток объясняется неполнотой вазы. Она растрачивает себя. И растрачивая, отпускает. И отпустив несчастных, по зароку или по магии обрекших себя на тысячелетнюю длинно ту, лишает крепость защиты.
«Четыре предела», – подумал Тис и снова посмотрел на вазу. И увидел ее как будто впервые. Разглядел множество трещин, как будто она была собрана из осколков и кое где осколки были не найдены и их заменяли осколки клинков. Разглядел, что внутри нее не бьется живое сердце, а колышется что тягучее и алое, словно кровь тысяч воинов выпаривали на огне, пока она не превратилась в рубиновый камень, оставшись при этом жидкой. И увидел рисунок на постаменте и надпись. Рисунок был точным очертанием тени вазы от солнца. Единственное, что не совпадало, это линия, которая обозначала уровень содержимого. На рисунке она была выше на две трети. И на ней стояла отметка – одна тысяча двести шестьдесят шестой год от восхождения святого Нэйфа. Отметка, вырезанная в камне, как будто кто-то сумел обратить его в воск.
Тис оглянулся на строй мертвых. Они стояли не шевелясь.
Сейчас был одна тысяча двести семьдесят восьмой год. Он сдвинул брови. Точно так. Одна тысяча двести семьдесят восьмой год от восхождения святого Нэйфа. Мага, колдуна, святого угодника или пророка, который претерпел ужасные пытки, но низверг страшного демона Мэйласа. Смотритель был здесь двенадцать лет назад. И за двенадцать лет уровень содержимого этой вазы снизился на две трети. Значит, осталось шесть лет. Через шесть лет на этом ярусе не останется никого. И тогда четырех пределов не станет. Но почему ваза стала пустеть так быстро? И чем смотритель чертил линии на гранитном постаменте? Наверное, тем же, чем и вырезал слова на вазе во дворе крепости.
Тис еще раз оглянулся на мертвых и стал осматривать вазу, стараясь не прикасаться к ней, боясь, что она разрушится от его прикосновения. И он нашел разгадку на ее обороте.
На каменном полу в луже высохшей крови лежала черная стрела с клеймом Глика.
В стенке вазы зияло отверстие, заткнутое ножом. Ножом с белым диском на гарде.
Тис наклонился, провел рукой над стрелой, и почувствовал леденящий ужас. Если вся сила четырех пределов определялась волей защитников крепости, заклявших себя на тысячи лет, то эта стрела была наполнена злой волей тысяч и тысяч слуг зла. А что если отсечь мглистый смерч над собственным плечом этой стрелой?
Тис закрыл глаза и еще раз вспомнил слова смотрителя.
«Божье отрицается божьим, но зло не уничтожается злом, а лишь умножается им. Мне нечем помочь тебе, а до того, что тебе поможет, тебе никогда не добраться, и это и есть добро, поскольку ты бы добрался до собственной смерти, так как возможное избавление непосильно для смертного».
Непосильно для смертного.
Тис вспомнил, как он убил нюхача. Какая липкая, невыносимая сладость и отвратительная, гнилостная радость охватили его. И как его рвало потом всю ночь. И что эта сладость затопила его в миг смерти врага, и могла бы сопровождать его целый год.
Вместо боли.
Если бы он не захлебнулся этой сладостью.
И Тис снял с пояса нож Фуара.
Подошел ближе к вазе и приложил его лезвие к лезвию белого ножа.
Затем осторожно положил левую руку на рукоять белого ножа.
Точно так же, как он делал это, сжимая рукояти двух мечей на заднем дворе трактира Байрела.
Точно так же.
И ряд мертвых воинов, ряд мертвых детей, рад мертвых мальчишек и девчонок сделал шаг вперед.
Мертвые глаза уставились на Тиса, поскольку именно он мог освободить их.
И оставить Приют Окаянных без защиты.
Гаоту, Дину, Йору. Фиону и Фаолу. Мисарту и Йоку. Бича, Джора, Мала и всех остальных.
Осталось шесть лет. Половина жизни для некоторых воспитанников. И миг для тех, кто охраняет Стебли.
– Осталось немного, – прошептал Тис и выдернул белый нож из отверстия, заменив его ножом Фуара.
Красное взметнулось в вазе и замерло там, где и было.
Вздох облегчения подсказал, что два или три воина в ряду получили желанную свободу.
Оставшиеся вновь замерли на своих местах.
– Осталось чуть-чуть, – повторил Тис и поднес к глазам нож.
Он был точь-в-точь, как нож Дайреда. Это был нож близнец. И белым на нем был лишь камень в круглом пазу. Наверное, черный камень в ноже Дайреда тоже был когда белым. А потом что-то случилось.
– А потом что-то случилось, – прошептал Тис, поднял правую руку и стал ощупывать свое левое плечо. И нащупал что-то холодное и скользкое. И почувствовал, что оно дергается в такт стуку его сердца. И оно является его частью. И если он разорвет его, то разорвет и себя. Потому что – «поскольку ты бы добрался до собственной смерти, так как возможное избавление непосильно для смертного».
«И пусть», – подумал Тис.
«И это тоже будет его победой». – подумал Тис.
«Он справится так или иначе».
«Я справлюсь», – подумал Тис.
И услышал далекий зов – «Ты все равно никуда не денешься!»
И согнулся от боли, которая показалась ему сильнее, чем все пережитое до сих пор.
И как будто потерял зрение и слух.
И почти умер.
Но, уже умирая, ударил ножом по тому, что впилось в него на островке за кузницей Фомха. Или даже раньше. В миг его зачатия. И последнее, что понял, когда мрак поглотил его, что белый нож растворился в его руке. Осыпался пылью. Так же, как и его меч.

Глава тридцатая. Дикая речка

Больше всего Гаота боялась, что она вновь обольется кровью на входе в Стебли. Подруги, конечно, уверяли ее, что бояться не стоит, еще никто из тех, что однажды миновали четыре предела, не спотыкался на них при втором заходе, но Гаоту бросало то в жар, то в холод. Тем более, что Юайс остался с Синаем у Белой Тени, и их маленький отряд сопровождала только Пайсина. С другой стороны, что могло им угрожать, если вход в Медвежье урочище перегораживала пусть пока и не восстановленная крепость, но в любом случае больше полусотни бравых вояк? И тот же Юайс. И все-таки, когда впереди показались две высоких башни и та, что между ними, чуть ниже, Гаоту уже слегка трясло. Но и тут появился повод для радости, который ее слегка отвлек.
– Тид живой! – закричала Дина. – Вон он! Траву косит! Значит, Тис его не убил!
– Подожди радоваться, – проворчала рассудительная Йора. – Может, тогда Тид убил Тиса?
– Тид? – усомнился Бич. – Ну, не знаю. Для этого Тид должен сойти с ума, а Тис должен крепко спать. И вообще, гадать – зря время терять. Сейчас войдем в крепость и все узнаем. Два месяца, даже больше бродили по горам и лесам. И никакой спешки. Сначала в помывочную. Потом в трапезную. А там уже в постель и спать два дня. Или три. Или четыре. Ты чего так на Стебли уставился, Джор? Первый раз их, что ли видишь?
– Боли не чувствую, – прошептал Джор. – Должна быть боль. Когда мы уходили, она словно факел пылала над крепостью. Что-то случилось с Тисом.
– Он жив, – сказала Гаота. – Не знаю, почему я так думаю, но уверена – жив.
– Жив, конечно, – успокоила всех Пайсина. – Был бы мертв, Синай бы обмолвился об этом, да и Юайс не остался бы у Белой Тени. Сейчас все спешиваемся, прощаемся с лошадьми, которым предстоит потрудиться у Белой Тени, забрасываем мешки на спины и вперед. Мыться, отъедаться и отсыпаться. А завтра всех жду на пробежку.
– Начинается, – с тоской проворчал Бич.
Гаота обняла свою лошадь, сунула ей в губы припасенный кусок лепешки и улыбнулась Дине и Йоре, которые только возле дома Тида выяснили, что называли своих лошадей одинаково, и теперь спорили, которая из них точно отзовется на кличку Солнышко, а которая еще подумает. Гаота называла свою спасительницу просто – Лошадка. Хотя и не могла забыть о том, что ее настоящий хозяин валяется где-то мертвым у Белых башен.
Глойна окинула придирчивым взглядом всех своих спутников, начиная с Пайсины, но за руку взяла не ее, а покрасневшего Бича. То ли потому, что он за лето прибавил ростом и раздался в плечах, то ли потому, что единственный из всех выглядел строгим и сосредоточенным.
– Доброго здоровья, путнички, – прогудел Тид, втыкая в землю косу и распахивая дверь обновленной конюшни. – Видите? Расширился слегка. И то ли еще будет, новая жизнь начинается не только в Стеблях, но и вокруг. И жив ваш Тис, не сомневайтесь. Загоняйте сюда лошадок, пусть постоят в тенечке, попьют воды ну и так далее. Разберемся. Хорошо, что Капалла еще не вернулась, она бы сейчас каждую бы облизала.
Настроение у Гаоты от добродушного ворчания старика поднялось, она поправила мешок, от которого начала отвыкать за последние недели, хотя что там в нем осталось веса, и вступила в четыре предела.
Повторного испытания не получилось. Подруги впереди шли как на прогулке, Пайсина за спиной присматривала за всеми сразу, и только Глойна, повиснув на руке Бича, попискивала на каждом пределе, то и дело становясь невидимой, несмотря на затейливое ожерелье. На пределе огня она чуть похныкала, подпрыгивая через шаг, на пределе воды вымокла до нитки, на пределе земли пару раз споткнулась, а на пределе воздуха почему-то раздвоилась и едва не подралась за руку Бича сама с собой. Зато уже у ворот радостно обернулась и показала всем следовавшим за ней язык.
– Маленькая Фаола, – засмеялась Дина и тоже показала Глойне язык.
У первого моста через пропасть с деревянными мерками возились Уинер и Габ. Первый возвращенцам только хмуро кивнул, а второй потрепал по плечу каждого, Глойне подмигнул и поклонился, а Пайсине сказал, что все рассказы и разговоры позже, но мосты они будут переделывать в подъемные или разборные, поскольку четыре предела не вечны, а Приют Окаянных в Стеблях надолго.
В караулке за воротами путников встретили Домхан, Крайса и Хила с подносом горячих пирогов и кувшином свежего молока. Домхан довольно посмеивался, Хила, прослезившись, угощала выпечкой, а Крайса неожиданно расцеловала всех, включая засмущавшихся Бича и Джора, хотя Пайсину только обняла. Глойна набила полный рот пирогом, облилась молоком, частично проглотила откусанное, нашла взглядом Пайсину и довольно пробубнила:
– А мне здесь нравится! Кажется, меня не обманули! – что немедленно вызвало общий хохот.
Кажется, все было хорошо. Но на вопрос, что случилось со Спраем, Домхан только мрачно помотал головой – пока неизвестно, весть прилетела от Грана, подробности будут позже. Хила говорить про Тиса отказалась. Сказала, что он едва жив, но уже пошел на поправку. Что приключений у него было никак не меньше, чем у всех вернувшихся, но расскажет ли он о них, зависит от его состояния и разрешения Гантанаса, который ненадолго отлучился, но через неделю-другую вернется. А пока чтобы никто и проникнуть в келью к Тису, который все еще не встает, не пытался. Все двери заперты, все запоры заговорены. Ничего не выйдет. И хваленая невидимость новичков тоже никому не поможет.
Глойна шмыгнула носом, подмигнула Бичу и громко спросила, где тут помывочная? Бич тут же снова покраснел, а все прочие расхохотались еще раз.
На площади у вазы друзей встречали Брок, Мал и Олк. Все они выглядели подросшими, а Брок еще и похудевшим. Олк, скрестив руки в отдалении, позволил себе пару улыбок, Брок стал всем предлагать какие-то сладости из Айэйса, а Мал просто повис на шее Бича, потому как по-другому обнять его не было никакой возможности. Понятное дело, что все прочее внимание и восхищение достались довольной Глойне.
А потом уже была помывочная, трапезная и сон в собственных постелях, на одной из которой теперь не только урчал потяжелевший, но такой же довольный Брайдик, но и сопела счастливая девочка Глойна.
Счастливая настолько, насколько это возможно для маленькой девочки, потерявшей родителей.
На следующее утро Гаота к собственному удивлению поднялась на пробежку и почувствовала, что та после трудного похода стала чем-то вроде приятного развлечения. А потом потянулись будни, в которых они под руководством Уинера начали ремонтировать свою новую комнату на третьем ярусе дома учеников, хотя Глойна и капризничала, обещаясь видимой или невидимой, но перебраться вместе с ними на третий, пока Пайсина не объяснила девочке, что скоро приедут новые ученики, рядом с которыми ей предстоит учиться, и может быть, такой же маленькой и чудесной девочке, как она, очень будет нужна близкая подруга. И как она с ней сможет подружиться, если Глойна уйдет на третий ярус к старшим детям?
– Да? – шмыгнула носом Глойна. – Об этом я как-то не подумала. А можно я поживу с ними хотя бы немного, пока не приехали новые ученики?
– Солнце мое, – удивилась Пайсина. – Разве для этого требуется мое разрешение?

В тот день, когда три подружки выпросили у Орианта двенадцать локтей мисканской бязи и сшили занавески на окна, а потом и повесили их, растянув на стене витой шнур, они отпраздновали новоселье, на которое позвали всех детей, кто только был в Стеблях, а именно Глойну, Бича, Джора, Олка, Брока и Мала. Брок притащил от Хилы большой пирог, который по его уверениям сам выпек на противне, Мал раздобыл меда, Бич скипятил воду в большом глиняном кувшине, бросая в него раскаленные камни, в общем – вечеринка удалась. Правда Брайдик устал мурлыкать от беспрерывных ласк и забился под кровать, и Джор все время жаловался, что его не пускают к Тису, и значит, с ним что-то не то.
На следующее утро подруги встали еще до пробежки, надели на плечи походные мешки, пополнив их запасенной за неделю едой, нацепили на пояса мечи, взяли один из тэйских самострелов, который каким-то странным образом оказался в шкафчике у Дины, погладили Брайдика, поцеловали спящую Глойну и оставили на столе пергамент, в котором написали, что они отошли по срочным делам на день или два, но беспокоиться не следует, потому как они уже опытные путешественники и скоро вернутся. Если же их не будет больше, чем два дня, нужно сказать Синаю или кому-нибудь еще, например Домхану или Пайсине, что они ушли искать подземный ход.
– Дуры мы, – прошипела Дина, протискиваясь вслед за Гаотой и Ойрой через прикрытые на цепь ворота Орлиной башни. – Ну прочитает Глойна нашу записку, выждет два дня, прибежит к Синаю и скажет – «ищите девочек, они в подземном ходе». И где они нас будут искать?
– Ага, – поджала губы Йора, которая как раз эту записку и писала. – А ты хотела, чтобы я написала – ищите нас под Сторожевой башней? А если нет там никакого хода? А вдруг Тис ошибся? А Глойна-то случайно покажет эту записку Бичу? Да нам потом прохода не дадут!
– Ладно, – поморщилась Гаота. – Все будет в порядке. Через четыре предела мы не выходили, так что искать нас больше негде. Если мы найдем проход, не будем его закрывать. Как тогда, в Тайных воротах. И нас легко найдут. А что касается Тиса, то ошибиться он не мог.
– Да? – удивилась Дина. – А я что-то думала, что ошибиться никогда не может Юайс!
– Да он просто наставник! – вскинулась Гаота. – А Тис… просто приятель, которому было очень больно. И который, кстати, помог нам найти первый ход. А этот ход даже Гантанас не нашел!
– Хватит уже колоть друг друга, – улыбнулась Йора. – Лучше побыстрее найдем ход и побежим на обед.
– Или поваляемся на траве, – мечтательно потянулась Дина. – Еды у нас с собой довольно.
– Тихо! – подняла руку Гаота.
Недалеко от сторожевой башни с раннего утра на грядках маленького огородика трудился с тяпкой старик Ориант. Подружки тут же шмыгнули в кусты, причем Дина зацепилась за них самострелом и спугнула целый выводок молодых соек, но Ориант даже не обернулся.
– Он глуховат, – прошипела Йора.
– С чего ты взяла? – таким же шипением ответила Дина.
– Когда ему Хила что-то говорит, он всякий раз прикладывает руку к уху! – ответила Йора.
– Вот и хорошо, – кивнула Гаота. – А то двери в Сторожевой башне жутко скрипят.
– Я с собой масленку взяла, – пробурчала Йора. – И веревку. И масло для лампы, жезла-то у нас нет. И свечи. И огниво. И одеяла. И куртки. И еще что-то. Все нужное.
– Надо же, – скривилась Дина, прилаживая самострел на плечо, – а мешок у тебя такой же как у всех. Уложила плотно?
– Угу, – хмыкнула Гаота. – Распределила по всем трем мешкам. Или ты не чувствуешь?
– Да? – удивленно встряхнула мешок Дина. – Наверное еще не успела отвыкнуть. А куртки зачем? Лето же!
– Под землей? – усмехнулась Гаота. – Очень сильно сомневаюсь.

Они подобрались к башне незамеченными, хотя за спиной уже раздавался топот, Пайсина вывела крохотную и поредевшую на трех девчонок группу воспитанников на пробежку.
– Интересно, – пробормотала Дина, – побежала ли Глойна.
– Она бегает строго через день, – прошептала Йора, заливая петли маслом из масленки. – Сегодня у нее отсыпное утро. Все идет по плану.
– И это хорошо, – ответила Гаота и потянула на себя створки.
Сторожевая башня и в самом деле была не нужна с этой стороны крепости. Но мысль о том, почему это сразу заинтересовало Тиса, а не ее саму – очень досаждала Гаоте. Тем более то удивительное обстоятельство, что башня была пристроена к утесу, омываемому водопадом. Да еще и поток воды был сдвинут в сторону. Вот почему этого не заметила именно она?
Раздумывая об этом, Гаота вслед за подругами поднялась на самый верхний ярус, где как раз и обнаружилось заложенное камнем окно в глухой стене. Кроме него имелись еще три настоящих окна и чугунные лавки, не стоящие на полу, а закрепленные на стенах. Они опоясывали восьмигранную башню на ее самом маленьком ярусе кольцом. Или восьмигранником.
– Точно здесь, – прошептала Дина, выглядывая в окно и тут же испуганно приседая. – Машут руками возле огородика Орианта! И Глойна с ними! Не все идет по плану!
– Но нас не ищут, – заметила Йора. – Есть какие-то надписи?
– Есть, – ответила Гаота оглядываясь. – На каждой скамейке есть надпись на староарданском. Но написана какая-то чушь.
– И вовсе не чушь, – пробормотала Йора. – И не написано, а отлито. Скамейки – литые. Но одна без надписей. Как раз та, что напротив заложенного окна.
Гаота подошла к скамье, сдула с нее пыль, погладила гладкую поверхность, посмотрела на покрытую ржавчиной ладонь. Надавила на скамью ногой, затем схватила за ее нижний край и неожиданно с усилием, но подняла скамью! Та откидывалась к стене! В толще камня что-то щелкнуло, но никакого прохода не появилось.
– Не работает, – поняла Дина, постучав по оконному проему. – Столько лет прошло. Сломалось.
– Подожди! – оживилась Йора. – Вот! Надпись не снаружи, а внутри. Что здесь?
– Одно слово, – прищурилась Дина. – И я его знаю. Его Бейд часто повторяет.
– «Думай», – прочитала Гаота и опустила скамью. – И никакой магии.
– Может, остальные надписи посмотреть? – предположила Йора. – Или подергать?
– Да что их смотреть? – поморщилась Дина и тут же начала дергать все остальные скамьи. – Даже я вижу, что на них отлиты обычные заповеди из уложения. Не кради, почитай отца и мать, не убивай, кроме как защищаясь от смерти, и прочая чушь! То-то Бейд потирал руки, что мы однажды поднимемся на Сторожевую башню и нам откроется древняя мудрость. Они же эти заповеди из уложения в уложение переходят. Им несколько тысяч лет. И не дергается тут ничего. Торчат эти скамейки, как влитые!
– Заповеди «Думай» в уложении точно нет, – заметила Гаота. – Я, конечно, их наизусть не учила, этого еще не хватало, но из одного слова ни одной заповеди не помню!
– Это вовсе не заповедь, – буркнула Дина, едва не запустила самострел в окно, но вместо этого бухнулась на одну из скамеек. – Это просто слово. К тому же оно снизу отлито. Может, они для этой скамейки неудачную отливку использовали!
– Подожди, – задумалась Йора. – А ну-ка встань.
– Что еще? – поднялась расстроенная Дина.
– Вот, – Йора провела пальцем по надписи. – Эта скамья через одну от той, что без надписи. И на ней написано примерно следующее – «Чтобы подняться – надо снизойти к основам. Чтобы спуститься – надо подняться».
– Чушь! – повторила Дина.
– Ты не точно переводишь, – заметила Гаота. – Вот эта руна отличается. Последнее слово – не «Подняться», а «Поднять».
– И где, – подергала скамейку Дина. – Не шевелится!
– А так? – подняла гладкую скамейку Гаота.
– То же самое! – воскликнула Дина.
– Не спеши, – продолжала бормотать Йора. – А здесь что написано?
Она остановилась у скамьи напротив. Она тоже была через одну от гладкой, но по другой стороне.
– Что-то про дружбу, – отмахнулась Дина.
– «У кого один друг – у того одна рука, – прочитала Гаота. – У кого два друга, у того – две руки. Устать – не надорваться». И что?
– Вы не понимаете? – окинула взглядом подруг Йора. – «Думай», написано на той скамье. А я еще добавлю, не спи на занятиях Бейда. Именно этих надписей нет в уложениях. Это не заповеди. Это ключ!
– И что же нам с ним делать? – прищурилась Дина.
– Думаю, что пыхтеть, – подмигнула ей Йора.
– Именно так, – прошептала Гаота и подняла гладкую скамью. – Поднимайте.
Йора и Дина схватились за две скамьи под боковыми окнами башни и потянули их вверх. И они медленно, но сдвинулись с места, и одновременно с этим каменная кладка, которая прикрывала четвертое окно стала разворачиваться с одного края, открывая черный проем лаза и стальные скобы на его стене.
– С ума сойти! – вытаращила глаза Дина.
– Йора, – улыбнулась Гаота. – Ставлю тебе зачет за ум, память и рассудительность.
– Зачет за ум я бы разделила с Тисом, – засмеялась Йора. – Полезли! Я первая.

Лаз был длинным, темным, но довольно просторным, хотя некоторые скобы в его стенах шатались. Но виной тому были не сырость и не вода, отведенная из своего бывшего русла, а время. Хотя, как проворчала Дина, если эти стальные витые скобы не заржавели за тысячу лет, из них можно выковать отличные клинки. Казалось, что спуску в кромешной темноте не будет конца, но Йора все же достигла дна и крикнула снизу, что стоит на каменном полу и даже видит свет. Ее крик едва пробился через шум водопада, который бился о камень снаружи, но скрип, который раздался сверху, услышали все трое.
– Кажется, закрылся лаз, – заметила Гаота, которая спускалась второй. – И я там не увидела внутри никаких рычагов. Дина ты ничего не вставила в проем?
– Что я могла вставить? – воскликнула Дина. – Собственную голову?
– Надо было самострел вставить, – крикнула снизу Йора. – Все равно он нам не пригодится. Спускайтесь. Здесь хорошо! Только очень холодно!
Они спустились вниз, где их уже ждала Йора, протиснулись в узкий проем, промокнув до нитки, проскочили под струями водопада и очутились почти на самом дне Снежного ущелья, которое называлось так явно не без причины. По каменистому дну гремел не слишком упругий водяной поток, а на некоторых выступах неровного, узкого и довольно глубокого ущелья даже теперь почти в конце лета все еще лежал снег, а среди валунов по берегам этого потока поблескивал лед.
– Я начинаю замерзать, – поежилась Дина. – Давайте уже как-то выбираться отсюда. Все ясно с этим ходом. Это просто спуск к воде. Уверена, что кто-то уже спускался в эту пропасть на веревках, посмотрите, если не проходить под водопадом, вход в промоину и подъем к башне ни за что не рассмотришь! Нет здесь никакого хода, иначе его бы давно нашли.
– Красиво, – прошептала Йора.
Лучи солнца, каким-то образом все же проникающие в ущелье, преломлялись в водяных брызгах и окрашивались во все цвета радуги.
– Но холодно! – скорчила гримасу Дина.
– Длина Снежного ущелья всего пять сотен шагов, – напомнила Гаота. – Оно дважды изгибается и исчезает в скалах напротив Орлиных ворот, в трех сотнях шагов от них. Надо дойти хотя бы туда. Если мы не исследуем пропасть, то будем жалеть об этом всю жизнь. Дина, сними куртку и завернись в одеяло, если не можешь терпеть. И посмотри, по этому берегу можно идти, не замочив ног.
– Я не могу терпеть? – возмутилась Дина. – Да я могу всю эту речку заморозить! Вместе с водопадом! Потом, правда, неделю буду без сил валяться, но главное, что могу!
– Никто и не сомневается, – заметила Йора и молча пошла по пропасти вдоль убегающего в искрящийся сумрак потока.

Прохода дальше не было. Именно там, где напротив Орлиных ворот заканчивалось Снежное ущелье, скалы перегораживали и расщелину. Поток закручивался водоворотам и скрывался в щели под скалой.
– Вот и все, – вздохнула Йора. – Магии здесь нет?
– Нету, – надув губы, помотала головой Гаота.
– Обидно, – процедила сквозь зубы Дина. – Кстати, если я заморожу вот эту дыру, то пропасть наполнится водой. А мы на льдине поднимемся наверх. Вот будет смеху!
– Ага, – кивнула Йора. – Во-первых, пропасть эта только поверху узкая, кое-где она довольно широка, как ты заметила. Так что наполняться будет долго. Может, неделю. Во-вторых, замораживать ты умеешь прекрасно, а с разморозкой, кажется, есть трудности. И представь, что вся эта вода хлынет на Приют. Она смоет лес Орианта, а потом затопит крепостной двор, подвалы, средний зал и все прочее. Или ты и водопад будешь замораживать?
– «Думай», – вспомнила слово, написанное на скамье, Гаота.
– Но выбираться как-то ведь надо? – почесала затылок Дина.
– Подождите, – подняла руку Гаота. – Мы же никуда не спешим? Давайте подумаем. Зачем такая сложная головоломка наверху башни? Чтобы спрятать ход, который никуда не ведет? Спуск в мокрую яму?
– Вряд ли, – задумалась Йора.
– Да, как-то не верится, – призналась Дина.
– Но хода нет! – напомнила Йора. – Или мы его пропустили?
– Или мы его не видим, – прошептала Гаота, ступила в холодный водяной поток и стала пробираться к дыре, в которой исчезала вода, с другой стороны.
– Ты только не ныряй, – попросила Дина. – Я, конечно, смелая девочка, но не в такой степени, чтобы лезть за тобой в эту дыру.
– А если дыра будет побольше? – спросила Гаота и вдруг начала протискиваться в щель в стене, которая явно никуда не вела.
– Там тупик, – закричала Йора. – Застрянешь! Это же видно!
– Не застряну, – радостно крикнула Гаота, забравшись в щель наполовину. – А если бы поднялась на два локтя и пошла вот по этим уступам, так и вовсе проскочила бы. Здесь даже Брок легко пролезет. Идите сюда! Ход за этим валуном! И никакая магия не нужна!
– Что б мне лопнуть, – крикнула Дина и прыгнула на тот берег вслед за Гаотой.
– Как же я вас всех люблю! – вздохнула Йора и тоже ступила в холодную воду.

Оказавшись в холодном и темном проходе, где под ногами клокотал холодный ручей или даже небольшая река, подруги нашли более или менее сухой грот, в котором еще не было полной темноты, уже через пятьдесят шагов. Йора тут же настояла, чтобы все переобулись, позавтракали, и сменили одежду, тем более, что уж сухие рубахи, исподнее и порты есть в каждом мешке. Затем нужно было все обсудить, хотя обсуждение оказалось коротким. Ручей явно бежал или в направлении Звонки или в направлении Каменки, так что длина хода не могла быть больше двух или трех десятков лиг. Надо было всего лишь с полной осторожностью, опасаясь ловушек, которые, конечно же должны быть установлены для врагов, пытающихся проникнуть снаружи, дойти до конца хода, а потом удивить строителей, что восстанавливают Белую тень, а то и самого Юайса или Синая. И, кстати, узнать, куда все-таки впадает Дикая речка, тоже было бы неплохо.
– А если она никуда не впадает? – кисло спросила Йора. – Уходит в какой-то подземное озеро и все?
– Тоже результат, – ответила Гаота. – Но не забывай, что мы в подготовленном тайном ходе, в чем нет никаких сомнений! Так что, забудь про свое подземное озеро.
– А если за эти годы ход обрушился? – спросила Йора. – Никакой Тайс перед нами этот ход не проходил и не проверял его. Да и ловушки. А если мы их пропустим?
– Не пропустим, – хмыкнула Дина. – Я все хитрости запомнила. Мы же изнутри пойдем. А если где-то что-то обрушилось, там и подумаем. Да и куда бы девалась вода, если бы ход обрушился? Да тут дел на два дня, и то, если не торопиться!
– Идем? – улыбнулась Гаота.
– Идем, – со вздохом кивнула Йора. – Но что-то мне не дает покоя.
– Мне тоже не по себе, – призналась Дина.
– Я иду первой до конца хода, – твердо сказала Гаота. – Прикрывайте меня.

Он и в самом деле протянулся примерно на три десятка лиг, хотя до самого конца хода подруги так и не прошли. В темноте, полагаясь на чутье Гаоты, им пришлось идти всего лиг пять после тупика в Снежном ущелье, и лиги три в самом конце пути. Все остальное время они шли по дну одного из самых величественных ущелий, которое только можно было представить. Солнце пылало где-то наверху, ширина ущелья у его дна нигде не была больше двух десятков шагов, порой девчонкам приходилось перебираться через каменные осыпи или груды льда, под которыми находил себе дорогу водяной поток, но огромные, упирающиеся в самое небо скалы или даже скальные пики, образующие это ущелье, не оставляли никаких сомнений, для того, чтобы его увидеть сверху, нужно было стать птицей. Понятно дело, что ни Гаота, ни Дина, ни Йора не забывали о возможных ловушках и то и дело крутили головами и косились на всякую непонятность на их пути, но или ловушек не было, или ход считался слишком защищенным, или время стерло все опасности в пыль. Ночевка случила, когда за спиной осталось уже больше двух десятков лиг. Над головой сияло звездами темное небо, судя по легким теням, планировали летучие мыши, а у ног девчонок горел маленький костерок, который они устроили из собранного по дороге мусора, что принес в эту огромную каменную прореху ветер.
– Такое же небо было, когда я чуть не утонула, – прошептала Дина. – Я тогда еще не знала, что могу это. Оказалась в воде, поняла, что тону, а потом почувствовала, что лежу на льдине. И ведь дура такая, собственные ноги в лед вморозила. Еле вытащила их. Хорошо, что ножик был у меня с собой. Маленький. Папкин. Я его потом в воду уронила. Жалко, до слез. А дальше не помню. Кажется, увидела берег вдали, а потом вроде как уже лежу на песке. Я целый год по тому берегу бродила. Думала, что хоть что-то выбросит на песок. Ракушки ела. Зимой едва не замерзла. В старые сети заворачивалась в заброшенной коптильне, а потом заболела все-таки и как в пропасть провалилась. А потом сразу еду в повозке, а какой-то старик в зеленом балахоне успокаивает меня. Говорит, что все будет хорошо. А я его имени даже не помню. Или помню? Подождите… Чад, Чид, Чуд… Чуид! Точно, Чуид! Сказал, что он какой-то хранитель или книжник. Не помню. Седой такой. Мы долго с ним путешествовали. Он передал меня Синаю в городишке под названием Гар.
– Что-то я слышала про этот город, – ответила Йора. – Что-то страшное, но уже не помню. Черные егеря об этом говорили. Они меня спасли. Так же, как и тебя, Гаота. Я, правда, знала, что умею, но боялась. Боялась, что обернусь чем-нибудь, и не смогу вернуться. Ну, что навсегда. Но выхода не было. Когда зима, холод, или дикий зверь, или оборачиваешься, или умираешь. Знаешь, как меня черные егеря нашли? Хотели сухое деревце срубить для костра. Представляешь, я стою, как в полусне, а ко мне идет воин с топором. Как я орала!
– А он? – засмеялась Дина.
– А он заорал еще громче, – хмыкнула Йора. – А потом как у всех. И в итоге – Приют Окаянных.
– Так странно, – прошептала Гаота, уже засыпая. – Как же нам всем повезло.
– И как же нам всем при этом не повезло, – добавила Йора.
– Спите первыми, – пробурчала Дина. – Если что, я зарядила самострел. Враг не пройдет.

Подруги подошли к последнему подгорному отрезку хода еще ранним утром. Проснулись с рассветом, замерзли и решили заменить завтрак пробежкой, чтобы согреться. Вода убегала в расщелину, напоминающую стрельчатую арку древнего собора, хотя они и не была сложена из камня, а вырезана в монолитной стене. У входа в стене торчало несколько полуистлевших, почти окаменевших факелов, и это было первым свидетельством посещения человеком этих мест. Гаота с большим трудом зажгла один из факелов и осторожно двинулась по выточенному водой проходу. Каменная поверхность водяного ложа внутри хода оказалось гладкой, все камни как будто были вынесены из прохода в ущелье. Зато и воды прибавилось. Высота потока захлестывала ноги почти до края голенищ, и ноги у девчонок скоро промокли, но даже Дина то и дело повторяла, что конец хода и слава самых отчаянных девчонок Приюта Окаянных близко, и ради этого можно и потерпеть. Вдруг Приют Окаянных переименуют в Приют Отчаянных? Ловушек в проходе не оказалось, а примерно через три лиги девчонки услышали шум воды и встали перед развилкой. Из левого прохода пробивался свет и доносился шум водопада, а справа древними мастерами была вырезана еще одна арка и зиял черный зев продолжения хода.
– Сквозняк, – подняла над головой факел Гаота. – Из этого хода дует.
– Хорошо, что не туда, – заметила Йора. – Если там враг, он не почувствует наш запах.
– Тебе тоже не по себе? – поежилась Дина. – Я как будто жду чего-то.
– Возможно, там ловушки, – кивнула Гаота и погасила факел, опустив его в воду. – Давайте сначала посмотрим на водопад.
Через пять минут все трое визжали от восторга. Они не только узнали место, но и нашли устье Дикой речки! Прямо над их головами стеной падала вода Каменки уже смешанная со Звонкой, и Дикая речка вплетала свои воды в знаменитые «Две ступени» на середине их высоты тайком! Девчонки стояли внутри этого водопада, и даже могли рассмотреть берег, кусочек тракта, зеленую траву и даль Рэмхайнской пустоши, но только выйти не могли здесь наружу. Воды Дикой реки сплетались со струями Каменки, но внизу – в трех десятках локтей торчали острые камни.
– Белая тень рядом! – радостно охала Йора. – До нее всего пол-лиги! Даже меньше!
– Вообще-то можно забить в стену что-нибудь, закрепить веревку и осторожно спуститься, – предложила Дина. – Что-то мне не хочется опять идти в ту темноту. Да вот! Тут, кажется, уже забит какой-то штырь! Если за него держаться, то можно даже выглянуть наружу!
– А если тебя собьет потоком воды? – нахмурилась Гаота. – Руки у нас, конечно, сильные, но в водопаде мы еще не спускались. Вот если бы кто-то поймал снизу веревку и натянул ее, отвел в сторону, тогда да, а так опасно. Пойдем через ход. Не думаю, что он слишком длинный. Но не будем снова зажигать факел. Я попробую прочувствовать его своим способом.
– Делай, как Джор, – попросила Йора. – Помнишь, что говорил Юайс? Не выдавай себя.
– Я постараюсь, – ответила Гаота.

Она постаралась, и хотя не сразу почувствовала опасность, которая была прикрыта тягучим, непроницаемым мраком, но уже через две сотни шагов предупредила девчонок, что впереди каменный маятник, что может расшибить голову, а еще чуть дальше – яма, в которой умирает недавняя жертва. Знакомая жертва. Кто-то из тех, кто преследовал их всего неделю назад…
А потом мрак рассеялся, и она увидела воинов, которые проталкивали оголенные еловые стволы над ямой-ловушкой, и колдунов, стоявших за их спинами. И один из них метнул в Гаоту сгусток пламени, а один из воинов поднял самострел.
Йора оказалась быстрее. Пламя облизало ее каменный бок, но стрела прошла выше и пронзила плечо Гаоты, и уже стрела, выпущенная Диной сразила этого воина, а потом и Дина и вновь оказавшаяся голышом Йора с громким визгом летели обратно к водопаду, таща за собой Гаоту и лопнувший пояс Йоры с ее мечом.
Наверное, их спас каменный маятник. Хруст и крик, раздавшиеся за спиной, дали им минуту или две. А потом Йора легла камнем уже у развилки, а Дина обратила в лед сначала буруны у ее спины, а затем и воду, захлестывающую поверх бурунов. Йора, накинувшая на себя чью-то куртку и сетующая, что лучше бы она уже накидывала на себе пелену, так никакой одежды не напасешься, уже давно перевязывала Гаоте руку у самого водопада, а Дина все направляла в тайный ход и замораживала в нем воду , пока лед не заполнил его почти под потолок и злые крики в нем – не затихли.
А потом у водопада появился Юайс с полотенцем и раздетый по пояс и очень удивился, когда услышал сквозь шум воды радостные девичьи вопли.

Через день Гаота уже лежала с перевязанной рукой в одной из келий Хилы и немного завидовала, что Дина и Йора, а заодно Глойна и Брайдик купаются в лучах славы без нее. Зато в тот же день к ней в палату зашел Тис. Он был худ, бледен и еле передвигал ноги, опираясь сразу на две палки.
– Что с тобой? – обмерла Гаота и сразу поняла, что с ним.
– Ага, – улыбнулся Тис. – Я избавился от той погани, что связывала меня с Черным Кругом. Или с чем-то таким же плохим. Но и лишился всей своей силы. Хила сказала, что буду вот таким задохликом еще полгода, если не больше. И еще она сказала, что я не должен был выжить. И она не понимает, как я выдержал… все это.
– Как ты… – прошептала Гаота и потрогала себя за плечо, которое пронзила стрела. – Как ты сделал это?
– Нашел одну штучку, – прошептал Тис и присел, почти упал на край постели, – и отрезал… А штучка растворилась у меня в руке. Больше я ничего не помню. Меня нашли на среднем ярусе. Айран нашел. И мял мне грудь, пока не пришла подмога. Похоже, он меня и спас.
– Это все? – спросила Гаота.
– Нет, – поморщился Тис, – но всего я не могу рассказать. Гантанас не разрешил. Он и отбыл куда-то из-за этого. Но кое-что я скажу. Но только тебе и твоим подругам.
– Никому! – зажмурилась Гаота. – Никому не выдадим тайну. Могила!
– Я нашел первую вазу, – прошептал Тис. – Где она – не скажу. Она… не совсем здесь. Она как будто во мгле. И она полнится заклятьем защитников крепости. Таких же детей, как и мы. Но их все меньше. Примерно через лет шесть заклятье иссякнет, и четырех пределов не станет. Конечно, если мы не придумаем что-нибудь другое. Но мы обязательно придумаем.
– А мы нашли второй ход, – прошептала Гаота.
– И спасли Приют Окаянных от нападения Черного Круга, – кивнул Тис. – Это знают все. Только часть врагов вместе с Алаин спаслась. Но половину их отряда вы уничтожили.
– Дина, – прошептала Гаота. – Представляешь, она взвела самострел еще здесь и тащила его за собой взведенным. Сумасшедшая. Это все она. Она нас спасла.
– Нет, – покачал головой Тис. – Вы все трое. Сейчас Юайс с Синаем замуровывают тот ход. Правда, сначала им приходится вырубать там лед. И знаешь, как-то странно, все знают, что вы сделали, но никто не знает, где это было, и как вы туда попали. Как вам удается хранить тайну?
– Так же, как и тебе, – улыбнулась Гаота. – Ты дашь мне новую подсказку? Ведь мы нашли ход благодаря тебе.
– Дам, – кивнул Тис. – У входов в лабиринт на стенах написаны две цифры. Слева – три, справа – девять. Можно подумать об их смысле. И у меня даже есть кое-какие предположения. Но об этом после. Но, самое главное, искать проход в лабиринте, а он, похоже, главный, не нужно. К тому же очень опасно. Туда могут пройти немногие, а вернуться – не все, кто туда прошел. Он не в стенах, и не в тайных полостях. Он… в стороне.
– Он в стороне… – прошептала Гаота. – Кажется, я тебя поняла. Тогда это нам рано, и мы будем искать два других входа. И еще мне не дает покоя та мысль, что нужно очень внимательно посмотреть, кто и как проходит четыре предела.
– Да, – кивнул Тис. – Но это уже чуть позже. Хотя, уже сегодня в крепость прибыла новая партия новеньких. И ваша прекрасная Глойна уже не в одиночестве.
– Она и не была в одиночестве, – пожала плечами Гаота. – Это все?
– Нет, – тяжело вздохнул Тис. – Очень хочу услышать от тебя рассказ о вашем путешествии. Все говорят, что вы проявили себя героями. Кажется, это входит у вас в привычку. Да, и не пытайтесь простукивать Зеркальную комнату. Там нет выхода. Она – вход.
– Вход? – вытаращила глаза Гаота.
– Да, – кивнул Тис. – И я сказал об этом Гантанасу, и это тоже его очень обеспокоило. Хотя, мне кажется, что он это знал и раньше.
– А тебя? – спросила Гаота. – Что беспокоит тебя?
– Знаешь, – задумался Тис, – я последнее время думаю об одном пророчестве. Мне рассказал о нем один странный человек. Оно звучит так – «Когда четвертая тень ляжет поверх трех, когда четвертый слуга поднимется из золы, на нашу погибель в гневе и ярости придет бог, если его не остановит мастер из мглы».
– Чушь какая-то, – скривилась Гаота. – Что это значит?
– Скорее всего чушь и значит, – засмеялся Тис. – Хотя я думал поначалу, что это про меня.
– От кого это пророчество? – нахмурилась Гаота.
– Ты будешь смеяться, – понизил голос Тис. – От Бейда.
– От Бейда? – вытаращила глаза Гаота.
– От него, – кивнул Тис. – Правда, он сам не помнит о нем. Гантанас рассказал об этом. Бейд произнес его в главном храме Тимпала сразу после явления демона Олса, убийства старого Аты и избрания нового. И Брайдем, который при этом присутствовал, записал его изречение слово в слово и даже занес в храмовую хронику. Ну а оттуда оно разошлось по всем храмам и, наверное, дошло до того странного человека. А он прочитал его мне.
– Так это точно не о тебе? – спросила Гаота.
– Сначала я думаю, что могу стать четвертой тенью или четвертым слугой, – ответил Тис. – Потом я думал, что могу стать мастером. Я же выковал прекрасный меч и вроде бы из мглы. А потом оказалось, что и мастер я так себе, и мглы во мне никакой нет. И вообще ничего лишнего.
Он пощупал свои ладони и хлопнул ими.
– Совсем ничего. А ты хочешь меня спросить о чем-то?
– Да, – прошептала Гаота. – Я кое-что знаю о тебе… Ну, о том, как ты прятался в Дрохайте. Скажи мне, каково это – быть девочкой?
– Я не был ею, – прошептал Тис. – Но я думаю, что если ты спросишь у Йоры, каково это – быть камнем, ты получишь ответ, каково это – быть девочкой.
– Ну, – Гаота улыбнулась, – тогда это я и сама знаю. Если что, я не про камень.
– Ясное дело, – засмеялся Тис.

Эпилог. Ним

Западные склоны Черной Гряды, которая отделяла Ардану от великой равнины, пользовались дурной славой даже среди разбойных диргов. И не потому, что среди ее скал порой встречались странные следопыты или охотники, которые называли себя черными егерями, хотя не имели ничего общего с настоящими черными егерями, что несли дозор с другой стороны хребта. Настоящие черные егеря служили или тэрскому королю или каким-то собственным заповедям, а эти, которых дирги именовали кровавыми, убивали ради собственного необъяснимого удовольствия. Подсекали стрелой матерого оленя и не отрезали от него даже куска мяса. Давили ногами волчат, а их мать, попавшую в капкан, ослепляли и отпускали слепую выть над раздавленными детенышами. А уж что они творили со случайными путниками, не поддавалось описанию, человеческие внутренности, развешанные на деревьях, наводили на самые страшные предположения. Хотя и ходили слухи, что за молодыми невольницами и отлично выделанными чучелами людей к логовам этих промысловиков с далекого запада приходили хорошо охраняемые караваны с золотом и серебром. Одно считалось доподлинным – эти кровавые егеря были способные в одиночку противостоять десятку диргов, а собравшись полудюжиной, рассеять небольшую орду. Только чуть севернее, там, где горы вовсе обращались в каменную сумятицу и взмывали отвесными вершинами в небо, жили люди, которые не боялись кровавых егерей. Их ущелья были перегорожены высокими стенами, и каждый дом напоминал неприступную башню. За теми стенами пасли своих коз и в тех башнях жили лучшие строители Арданы – западные слайбы, по преданиям некогда бывшие погонщиками драконов. Стоило подойти к этим стенам да не отозваться правильно на гортанный оклик на незнакомом языке, град стрел навсегда излечивал от любопытства. Кровавые егеря получали свою порцию стрел и без оклика. Поэтому они туда не ходили.
Нет, все эти обстоятельства были привычными. Они служили причиной опаски, осторожности, но никак не причиной дурной славы. Дурная слава, а также ужас и смертная стынь исходили от старой крепости, что высилась на Корявом плоскогорье. Самые древние диргские старики еще вспоминали рассказы, что передавались их дедами от их дедов, будто бывали времена, когда та самая старая крепость стояла открытой всем ветрам, и только ленивый не бродил по ее казематам и не забирался на четыре огромные башни, что высились среди изрезанного провалами и кручинами каменного месива, окружая центральную мрачную башню, в которой так никто никогда и не отыскал ни входа и ни единой бойницы. Но уже много лет назад над прямой как стрела дорогой к главным воротам крепости начал стелиться сизый дымок. А потом по ней прошел один караван, ведомый странными людьми, одетыми в черное, затем еще один, а вскоре над крепостью, над плоскогорьем, над дорогой, да и над всеми окрестностями сгустился туман. А затем в стойбищах диргов начали пропадать дети, женщины и молодые воины.
Дирги сначала думали на западных слайбов, но они никогда не выбирались из-за своих стен. Кровавые егеря не отказались бы от такой добычи, но в чистое поле не спускались со склонов. Ардам из-под Нечи было за что предъявить счет степным разбойникам, но рабство у них было не в ходу и они не воровали детей, не убивали тайно, а если и шли мстить врагам, то надували щеки и дули во все трубы, что могли найти. После очередной пропажи сразу двух десятков соплеменников дирги собрали большую орду в полтысячи всадников и отправили ее в крепость. Не вернулся ни один. Из десяти посланных лазутчиков обратно приполз единственный, обгоревший ниже пояса чуть ли не до кости. Перед тем как сдохнуть, он прошептал, что дорога к крепости стала липкой от крови, но ни воинов, ни диких имни не было в окрестностях крепости или он их не видел. Магия защищает ее. И его убила магия, потому что не бывает так, чтобы туман сжигал плоть, обугливал ее, не вредя лесу и траве, в которой он, лазутчик, прятался.
Старейшины против обыкновения не стали судить да рядить долго. Диргам собираться, что штаны надевать. Через час шатры были собраны, кони запряжены в повозки, кочевой скарб завязан в узлы. В одну ночь на три сотни лиг во все стороны от старой крепости, которую арды, кстати, по какой-то причине именовали Корнями, не осталось ни одного дирга. С тех пор прошло больше ста лет. Говорят, что в тех краях завелось видимо-невидимо степных оленей, диких лошадей, равнинных горбоносых коз и даже мохнатых быков. К ним в довесок образовались и быстрые степные волки и даже редкий зверь – страшный степной медведь, но точной веры этим россказням быть не могло. Мало кто мог решиться прогуляться в ту сторону. Хотя какие-то караваны все еще шли то в крепость, то из крепости. В то же время ходили слухи, что были восстановлены старые тропы из Корней на восток через горы, а не в обход через Нечи, но кто ж их знает? На той стороне хребта тоже было жилья не густо. Если только городок Аран, но и он севернее. Поэтому, когда в Нечи появился молодой парень и стал расспрашивать про дорогу к старой крепости, народ только подмигивал друг другу – мол, лишился ума бедолага, что же с ним делать?
А парень переговорил с одним, вторым, третьим, прикорнул на лавке на той же рыночной площади, утром перекусил горячей лепешкой с жареной бараньей требухой, запил это угощение дешевым ашарским вином и, забравшись на такую же бестолковую лошадь, каким показался собеседникам и сам, направил ее в сторону приграничных ардских дозоров.
– Выход не вход, за придурь денег не берут, – пробормотал через половину дня себе под нос старший мытарь степного дозора, отчаявшись убедить безумца, что никакое любопытство не стоит жизни, но еще долго глядел вслед не в меру любопытному путнику.
До крепости молодой парень добрался за две недели. Всего-то и полета для птицы две сотни лиг, но если идти по краю гор, да обходить пропасти и провалы, остерегаться ядовитых колючек и гиблых ущелий, так под пять сотен лиг и выходило. К тому же и не торопился парень. Иногда застывал на взгорке, рассматривая несущееся по степи стадо степных козлов. Порой задирал голову к синему небу и прислушивался к заливающемуся песней степному свиристелю. А то и делал крюк в сторону, чтобы отыскать по цвету травы степной источник и вдосталь напиться холодной воды.
К концу второй недели он добрался до двух каменных столбов, что отмечали начало дороги к крепости, расседлал лошадь, повесил сбрую на один из столбов и еще половину дня ждал, когда на горизонте покажется степной табун диких лошадей. Только тогда обнял свою кобылу, прошептал ей что-то на ухо и шлепнул ладонью по крупу. Она послушно понеслась к горизонту, но все косилась на хозяина, словно была пристяжной в тройке. Косилась до тех пор, пока он сам не скрылся среди скал.
Парень шел по ровной, очищенной от щебня и горного валежника дороге до следующего утра, пока не выбрался на то самое корявое плоскогорье. Всякий путник проклял бы его, потому как более всего оно напоминало царство бездонных ям и корявых утесов с острыми краями, но точно начиная от второй пары столбов к главному входу в крепость тянулась идеально прямая и широкая, так, чтобы разъехаться двум подводам, не сталкивая с дороги пеших, дорога длиной примерно в две лиги. Парень скинул с плеч мешок, высыпал из него все барахло, долго перебирал его, пока не нацепил на руки и на ноги какие-то амулеты, а все лишнее сбросил с дороги в яму. Затем он стянул с плеч куртку и отправил ее туда же, оставшись в нагруднике и наручах поверх грубой льняной рубахи, но не стальных или медных, а кожаных, пусть и самой толстой сыромятной выделки, какая только могла быть. Отстегнул с пояса ножны и стряхнул их с плохонького меча, отправив туда же. Похлопал себя по карманам, поправил шнуровку на сапогах и рубахе и зашагал дальше уже с мечом в руке.
Ровная дорога словно была не рада его поступи. Из-под его ног то взлетали искры, то разбегались инеем полосы льда. Амулеты дымились у него на руках, волосы вставали дыбом, но он шел вперед, лишь посмеиваясь вполголоса, мол, баловство все это, баловство. Когда до распахнутых ворот крепости осталась сотня шагов, несколько стрел были выпущены по нему с надвратного бастиона. Он их отбил, хотя пара из них черкнули по его наплечникам. Затем несколько столбов пламени встали перед ним. Опалив волосы и лишившись рукава рубахи, он прошел и через них. После этого в шаге от него с треском ударила молния, но и это не остановило его, хотя походка стала дерганной и неровной. И тогда из ворот крепости вышли три десятка рослых стражников и где-то за их спинами раздраженный голос выговорил кому-то:
– И чего стоит эта ваша магия? Меч и только меч! Вперед, ребятки! Десять золотых тому, кто нанесет решающий удар!

Через час этого парня – порубленного, едва живого притащили в покои смотрителя крепости и, прихватив веревочными петлями к пыточному щиту, окатили холодной водой. Дабх – широкоплечий, грузный, но все еще крепкий седой воин и не только воин подошел к несчастному, мгновение вглядывался в почерневшее, заплывшее лицо, затем скрипнул зубами, сдавил ладонями виски бедолаги и большими пальцами выцарапал из его глазниц глаза. Тот захрипел, заскрипел остатками зубов, но не позволил себе застонать.
– Забавляешься, отец? – прошелестела, выходя из-за тяжелой занавеси Алаин.
– Скольких воинов Файп выставил против него? – переводя дух после каждого слова, чтобы не захлебнуться ненавистью, вымолвил Дабх.
– Сорок, – ответила Алаин.
– И кто из них сразил его? – спросил Дабх.
– Никто, – ответила Алаин. – Смотритель сразил их всех сам. Файпу пришлось взять в руки лук. Да и то, потребовалось еще два лучника, чтобы этот удалец пропустил пару стрел в собственный живот.
– А кто его покалечил? – спросил Дабх.
– Не ты ли? – засмеялась Алаин, но тут же оборвала смешок. – Файп и покалечил. Попинал ногами, когда тот упал. Думаю, переломал ему ребра. И спину. Да и не только. Он же вроде тебя.
– А ты разве не вроде меня? – процедил сквозь зубы Дабх. – Ты разве не моя дочь?
– Твоя, – ответила Алаин, твердо встретив взгляд отца. – И ненависти во мне не меньше. Но я пытаюсь ей управлять.
– Я заметил, – кивнул Дабх. – Даже Олс не мог остановить тебя. К счастью, тебе не удалось добраться до мальчишки. Сколько раз тебе повторял, не лезь в замыслы тех, кто выше тебя!
– Ты думаешь, что они не могут ошибаться? – поджала губы Алаин. – И какие замыслы двигали тобой, когда ты калечил этого парня?
– Простые, – процедил сквозь зубы Дабх. – Причинить ему боль.
– Он знал, на что шел, – заметила Алаин. – И не пикнул. Ни от стрел, ни от избиения.
– Выходит, пытать его бесполезно? – спросил Дабх.
– Это смотритель, отец, – ответила Алаин. – Если бы не стрелы, он мог перебить и весь гарнизон. Хотя, Файп рвался в бой. Но ты запретил ему вступать в схватку!
– Думаешь только ты наслышана о смотрителе? – оскалил зубы Дабх. – Хватит уже! Где моя старшая дочь? Где моя младшая дочь? Где мой младший сын?
– Ты же сам приказал его убить? – удивилась Алаин.
– Только после того, как он уже умер для меня, – напряг скулы Дабх. – Где моя внучка, Алаин? Где твоя дочь? Где Фана?
– Служит Дайреду, отец, – отчеканила Алаин.
– Так и не скажешь, кто был ее отцом? – прищурился Дабх. – Дейк сказал, что он забрал ее у тебя.
– Вот и спроси у Дейка, – процедила сквозь зубы Алаин.
– Спрошу, – сплюнул Дабх. – И все же – кто он?
– А тебе зачем? – сделала шаг назад Алаин, положив руку на рукоять меча. – Думаешь, устроить свадебку? Не будет свадебки. Фана была вылеплена не для утехи размякшего старого воина. Она обладает бесценным даром, которому нет цены. И она названная дочь самого Олса, в замыслы которого ты запретил лезть.
– Олса… – пробормотал Дабх. – Вот, кто мог бы справиться со смотрителем с мечом в руке. Олс. Но его здесь нет. Говорят, что когда-то хороший воин мог остановить смотрителя, а теперь разве что Олс. Или Файп. Но я не хочу рисковать. Файп еще не подарил мне внуков. Но я дождусь их, чтобы там ни говорили об его немощи…
– А если уже подарил? – усмехнулась Алаин.
– Тот выброс не внук мне, – процедил сквозь зубы Дабх и вновь посмотрел на смотрителя. – Нет. Тут нужен был Олс. Но его нет в крепости. Вечно он где-то бродит. Вечно его нет, когда он нужен. Ни его, ни кого-нибудь из круга. Магия… Если не можешь победить с мечом, побеждай тем, в чем силен. Однако именно силен, а не натаскан. Хорошо еще, что сопляков не пустили под меч этого удальца. Олс мне бы этого точно не простил. Ты привела мальчишку?
– Да, – кивнула Алаин и позвала. – Ран! Подойди!
Он появился из-за той же занавеси такой же упрямый на вид, каким был и в Дрохайте, разве только слегка вытянулся за прошедшие месяцы, раздался в плечах и похудел на лицо, но теперь в его темных глазах жила не только ненависть, но и мерцал ужас перед тем, что он пережил, и что ему еще предстояло.
– Ваша властность, дозвольте… – начал монотонно частить Ран, но Дабх заставил его замолчать взмахом руки и, подойдя к распятому, спросил:
– Зачем ты приходил в крепость?
Тот повернул голову, посмотрел кровавыми ямами на смотрителя и прохрипел:
– Чтобы узнать…
– Что ты хотел узнать? – процедил сквозь зубы Дабх.
– Где этот ваш поганый нож с кругом и ваш поганый круг… – срываясь на сип, ответил распятый.
– И что же ты узнал? – скривил губы Дабх.
– Не здесь, – выдохнул распятый.
– Да, – опустил голову Дабх. – Не здесь. Но где он, ты не знаешь. И даже рассказать тому, кто тебя послал, что он не здесь – не сможешь.
И тогда распятый засмеялся. Он смеялся тихо, потому что кровь булькала у него на губах, и сломанные ребра вонзались в порванные легкие, но он безудержно смеялся, хотя уже давно должен был умереть. Еще тогда, когда две стрелы пронзили его живот насквозь. И второй раз, когда здоровяк Файт дробил сапогами его кости. Но он не умер, и теперь смеялся. Это было и в самом деле смешно – рассказать тому, кто тебя послал. Если бы он знал, кто его послал. Или если бы его и в самом деле кто-то послал. Смешно.
– Это смотритель, пап, – прошептала Алаин, потому что Дабх уже поднял руку, чтобы вырвать горло у распятого. – Мы же говорили об этом. Надо пробовать что-то другое. Его нельзя убить.
– Нет! – погрозил пальцем дочери Дабх. – Не смейся надо мной! Я даже Дейку и Файпу этого не позволяю! Его можно убить! Другой вопрос, что он появляется снова… Вот же пакость… Олс не пробовал перетащить его на свою сторону?
– Отец, – в отчаянии закатила глаза Алаин. – Его нельзя перетащить. Он смотритель!
– Я тоже смотритель! – прошипел Дабх. – Вот этой крепости, а не неизвестно чего!
– Отец! – повторила Алаин.
– Ладно, – махнул рукой Дабх. – На этот раз попробуем кое-что иное. Ран.
– Я здесь, – выдохнул испуганный мальчишка.
– Скольких диргов ты уже сжег? – спросил Дабх.
– Десять, – пробормотал тот. – Нет, одиннадцать. Но Нэмхэйд велел считать только тех, кого я смог сжечь, не опалив пыточную доску. На тот год он будет меня учить сжигать людей, не попортив их одежду и украшения, но это на будущий год, а в этом году…
– Хватит, – поморщился Дабх. – Нэмхэйда нет в крепости, этот колдун тоже в вечных хлопотах. Если ты сбережешь мою доску, я буду тебе признателен. Но это чучело надо отправить к праотцам немедленно! И постарайся сжечь его так, чтобы ни крупинки неповрежденной плоти не взметнулось над ним. Чтобы все обратилось в пепел! Все! Навсегда! Понял?
– Слушаюсь, – пробормотал Ран.
– У этого смотрителя нет праотцов, – раздраженно прошептала отцу Алаин, но Дабх отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.
– Не зли меня, дочь!
Стараясь не смотреть на обезображенное лицо перед ним, Ран вытянул перед собой руки и, вымолвив что-то едва слышное, вдруг подался вперед, затрясся, стремительно обливаясь потом, негромко завыл, и распятый зашевелился, задергался, забился в путах, захрипел, завизжал и одновременно с этим вдруг задымился, пошел черными пятнами и вспыхнул таким жарким пламенем, что Дабх отшатнулся, а Алаин прикрыла лицо рукой. Но все уже кончилось.
Дым еще стоял под сводами покоев, но даже запах паленой плоти почти не ощущался. Сожженный в секунды распятый осыпался пеплом, и только продолжали тлеть обрывки веревок, удерживающих еще несколько секунд назад смельчака на пыточной доске. На потемневшей поверхности отчетливо выделялся белыми линиями странный рисунок, как будто на огненную тень казненного легла скомканная белая сетка.
– Что это? – спросил, указывая на линии, Дабх. – Что в нем было?
– Это нельзя извлечь, – помотала головой Алаин. – Олс уже пытался. Изрезал этому смотрителю все лицо. Это какая-то видимость, не более того.
– Не дождались? – прозвучал над пеплом незнакомый голос, и у доски соткалась мглистая фигура. – Впрочем, я сам виноват, надо было предупредить.
– О чем предупредить? – попятился Дабх.
– О том, что убивать смотрителя не следует! – отчеканил призрак и добавил. – Правда, я так и не выяснил, как ему сохранять жизнь, он умирает когда захочет, поскольку и приходит от мертвых, но можно было бы попытаться… Впрочем, он еще придет. И не раз… А ты молодец… – призрак заклубился возле побелевшего от ужаса мальчишки. – С каждом разом становишься все сильнее и точнее.
Ран что-то попытался сказать, но словно подавился собственным языком и повалился на каменный пол без чувств.
– Удачное приобретение, – засмеялся призрак. – Ты порадовала меня, Алаин.
– Я служу Дайреду, великий Олс, – поклонилась Алаин.
– Зачем он нам здесь живым? – прошептал Дабх. – Для чего нам нужен этот смотритель живым?
– Ты опять торопишься, Дабх, – покачал головой Олс. – Я ведь как-то уже говорил тебе, что если его убить, он вернется.
– Нечему возвращаться! – замотал головой Дабх и махнул полой котто, отчего часть пепла развеялась. – Нечему! А если вернется, он вновь обратится в пепел!
– Святые угодники, – засмеялся Олс. – Алаин, ну сколько можно? Открой секрет отцу, кто такой этот неуспокаиваемый смотритель, которого следует бросить в темницу, чтобы он там гнил, а не ходил следом за нами по пятам.
– Это Хранитель, – объяснила Алаин. – Скорее всего это хранитель мира, которого уже нет. Хранитель Мэлата. Весь его мир за гранью смерти, он канул в пропасть, небо обрушилось над ним после того, как великое дерево Мэлата было срублено братом Дайреда Аской как раз ножом Дайреда, но хранитель никак не успокоится. Будучи убитым, он подбирает мертвую плоть, вдыхает в нее жизнь и снова приходит в том же обличье или же в обличье противоположного пола. И будет так приходить, пока разоренный остров, пепелище Мэлата мерцает в вечном холоде и вечной смерти. Но, главное в том, что он все помнит. Вспоминает не сразу, но все помнит. И ничего не прощает.
– Он все помнит? – обескуражено прошептал Дабх.
– Ну, ты не огорчайся, – рассмеялся Олс. – Мы же не стоим на месте? Толку-то от той памяти… О чем ты хочешь еще спросить, Дабх?
– Откуда он берет силы? – спросил Дабх. – Служит ли он кому-нибудь? Что означает его появление?
– Попробую ответить, – заколыхался, расплываясь, Олс. – Насколько мне известно, он никому не служит, но может служить. Или, скажем так, помогать. Как ты догадываешься, нам он служить никогда не будет. Так что, оставь свои мечты. А вот его силы и появление…
Призрак заколыхался и как будто задумался.
– Что это значит? – повторил вопрос Дабх.
– Почти ничего, – ответил Олс. – Великий считает, что где-то в Талэме хранится живая частица вечного древа.

В тот же день в чумном бараке на окраине Рича зашевелилась одна из умерших с утра девушек. Мор в городе пошел на спад, цепь стражников, окружающая зараженные кварталы, сделала свое дело. Мертвые умирали, не забирая с собой новую подать, но и уже пораженных мором хватало на много костров. Когда распорядитель, один из немногих, кто не заинтересовал своей персоной страшную болезнь, зашел в мертвецкую, чтобы зацепить багром новую порцию плоти для погребально костра, эта девушка уже сидела на куче тел и рассматривала что-то в собственных руках, черные пятна с которых сходили на глазах. Кажется, это был небольшой нож с каким-то белым украшением на гарде.
– Отошла или… отошла? – пробормотал, приглаживая вздыбленные волосы, распорядитель, но ожившая не удостоила его ответом. Она с трудом сползла с кучи, ощупала кровавую отметину на плече, которую оставил багор распорядителя, покачнулась и пошла к баку с горячей водой, где принялась черпать эту воду и лить из ковша ее себе на руки, на лицо, на голову, на одежду, тут же сдирая ее с себя и поглядывая на кучу только что прокипяченного тряпья.
– Это же не ты? – пораженно прошептал распорядитель, вздрагивая от девичьей наготы и удивляясь тому, что ожившая как будто сменила лицо, ведь и из соседних нарядов приходили полюбоваться на умирающую девицу, а теперь та милашка, которую он счел мертвой, да она и была мертвой, казалась бледным мотыльком перед вылупившейся из куколки роскошной бабочкой. – Кто ты?
– Никто, – ответила девушка, натягивая длинное платье-хитон.
– Не помнишь или как? – не понял распорядитель.
– Не помню, – кивнула девушка, прихватывая платье каким-то платком и пряча в ткань странный нож. – Помню только имя. Нимни меня зовут. Но я вспомню. Где я?
– В Риче, – покачал головой распорядитель. – На Оайлине.
– Вот ведь меня занесло, – прикусила губу девушка.
– Только у меня вроде другое имя записано, – развел руками старик.
– Брось, – отмахнулась девушка, присаживаясь на табурет и натягивая на ноги разношенные башмаки. – Нимни. Это точно. Имя я всегда в первую очередь вспоминаю. Где Эдхарский мост?
– Где и всегда, – пожал плечами распорядитель. – Вон в той стороне.
– Тогда мне пора, – впервые улыбнулась девушка.
– Там стражники, – выронил багор и замахал руками старик. – Они не пропустят!
– А я с ними поторгуюсь, – подхватила с поля багор девушка. – Мечи-то у них хоть есть? Приличные?
– Зачем тебе меч? – спросил старик.
– Пригодится, – ответила она.
«Красавица», – с непонятной тоской подумал он.

Глоссарий

Абисс – столица Тэйи
Абхаин – река на севере Тэйи
Айлы – выходцы из мира Мэлат
Айнхейл – судья Священного Двора
Айны – магические звери (не люди), обладающие разумом
Айран – стражник Приюта Окаянных
Айслинг – горы
Айэйс – город и королевство на севере Арданы
Акойл – сосед Клокса
Алаин – вторая дочь Моны
Амхайн – город в королевстве Тэра
Аран – город в королевстве Нечи
Ардана – земли, расположенные между горами Черной Гряды, Айслингом и Рэмхайном и морями.
Арды – один из народов Арданы
Аршли – город в королевстве Ашар
Аска – брат Дайреда
Ата – предстоятель Храма Нэйфа
Ашар – город и одноименно королевство на юго-востоке Арданы
Байрел – трактирщик и бургомистр Дрохайта
Бейд – попечитель и наставник Приюта Окаянных в поучениях, по истории и хронологии
Бейн – древний город
Бейнская долина – долина, в которой расположены руины Бейна
Бейнская заветрь – большой холм на правом берегу Курсы
Бейнский лес – зачарованный лес в верхнем течении Курсы
Белые башни – магические башни семи орденов на севере Арданы
Белый Храм – собор, возведенный на месте пленения святого Нэйфа.
Бич – воспитанник Приюта Окаянных
Блатана – свободный город в Ардане
Брайдем – смотритель и наставник Приюта Окаянных по естествоведению, ясновидению и тайным знаниям
Брок – воспитанник Приюта Окаянных
Брускар – магическое существо
Водяная башня – одна из башен Приюта Окаянных
Габ – кузнец Приюта Окаянных
Гайнимх – песок
Гайр – воспитанник Приюта Окаянных
Гантанас – наставник Приюта Окаянных по истории, языкам и каллиграфии
Гаота, Гао – воспитанница Приюта Окаянных
Гар – город в королевстве Тэра
Гирек – слуга Алаин со шрамом на правой скуле
Глайн – егерь из-под Дрохайта
Глик – младший сын Дабха Нимха
Глиняные увалы – возвышенность на севере Ашара
Глойна – девочка из Абисса
Глума – черный егерь
Граброк – город на юге королевства Сиуин
Гран – наставник Приюта Окаянных по знахарству и травоведению, веществологии, устному и начертательному колдовству
Гребень Демона – скалы на южной оконечности Козлиной пропасти
Грисы – опасные духи в виде сгустков паутины и мглы
Дабх – сын Кроя Нимха, нынешний глава рода
Дайред – бог иного мира
Тасуил – (см. Дайред)
Даланы – исконные обитатели Талэма
Дара – второй левый приток Курсы
Дейк – воин Черного Круга, сын Дабха Нимха
Деора – наставница Приюта Окаянных по обращению
Джай – воспитанник Приюта Окаянных
Джейкоста – королевство на севере Арданы
Дикая речка – ручей на дне Снежного ущелья
Дилб – младший брат Байрела
Дилис – слуга и воин дома Мэтт
Дина – воспитанница Приюта Окаянных
Дирги – народы, проживающие к западу от Черной Гряды
Дойтен – усмиритель Священного Двора
Долина Мертвых – зачарованная долина близ Белых башен
Домхан – мастер стражи Приюта Окаянных
Дор – город на берегу Курсы
Дора – служка в трактире Байрела
Дорчи – один из народов севера и Оайлина
Драхт – трактирный служка в Дрохайте
Дрохайт – город на Чидском озере
Дуруп – слуга Алаин с клыком из-под губы
Дэт – усмиритель Священного Двора
Запяст – мужской браслет
Игла – королевство Арданы
Игли – магические существа, звери
Ийле – хозяйка маяка в Дрохайте
Имни – тайный, магический народ
Йора – воспитанница Приюта Окаянных
Йока – воспитанница Приюта Окаянных
Казур – трактирный служка в Дрохайте
Камень воды – часть реликвии маола
Капалла – конюшенная Приюта Окаянных
Кин Клойч – деревня, в которой была похищена Мэтт
Киуин – стражник Приюта Окаянных
Класти – имни со способностью обращаться в зверя, не теряя разум
Клокс – судья Священного Двора
Козлиная пропасть – пропасть, отделяющая Приют Окаянных от Медвежьего урочища
Колан – черный егерь
Коллар – брат Кройта
Колесник – человек, исповедующий веру в божественную одаренность святого Нэйфа
Коркра – снокский город при впадении Дары в Курсу
Корни – крепость в предгорьях Горной Гряды
Корявое плоскогорье – плато в западных предгорьях Черной Гряды
Краба – егерь – оборотень
Крайса – стражница Приюта Окаянных
Крой Нимх – прежний глава рода Нимхов
Кройт – песьеглавец проводник
Крона – крепость в предгорьях Черной Гряды
Крэйн – стражник Приюта Окаянных
Кузнечная башня – одна из башен Приюта Окаянных
Купан – стражник Приюта Окаянных
Курса – главная река Арданы
Кэч – столица королевства Кэча
Кэча – арданское королевство.
Лига – расстояние в тысячу шагов
Лиственная топь – болота на востоке Арданы
Лиственница (Листвянка) – деревенька в сорока лигах от Слаута
Лит – мера веса
Лобхад – демон, один из слуг Дайреда
Лэн – сэгат храма ожидания воли всевышнего в Дрохайте
Мадр – защитник Священного Двора
Майстра – женщина, обладающая магической властью над мужчинами
Маола – одна из ветвей высших имни. Люди с особыми способностями
Маолский водопад – водопад на Курсе у границы Сиочаны
Медвежье урочище – горная долина перед Приютом Окаянных
Мил – воспитанник Приюта Окаянных
Мисарта – воспитанница Приюта Окаянных
Мисканы – один из народов Арданы
Мичан – трактирный служка в Дрохайте
Мона – жена Дабха Нимха
Мэйлас – губитель Нэйфа, смотри Олс
Мэлат – название мира айлов
Мэтт – мать Тиса
Нечи – королевство на юго-западе Арданы
Ним (Нимни) – смотритель
Нюхач – песьеглавец
Нэйф – мученик, возведенный в ранг святого
Нэмхэйд, Нэм – колдун
Оайлин – большой остров северо-восточнее Арданы
Одис – остров юго-восточнее Арданы
Олк – воспитанник Приюта Окаянных
Олс – демон, один из слуг Дайреда
Олти – имни, которые способны обращаться по своей воле в разное
Олфи – обычные имни-оборотни.
Орден Молчания – орден хранителей
Ориант – портной и огородник Приюта Окаянных
Орлиные ворота – проездная башня на юго-западном пределе Приюта Окаянных
Очаг – орден убийц
Паена – демон, одна из слуг Дайреда
Пайсина – наставник Приюта Окаянных по фехтованию, стрельбе и борьбе
Плэйг – смотри Олс
Приют Окаянных – обитель в стенах крепости Стебли
Проклятый – смотри Дайред
Райди – сэгат Дрохайта
Ран – трактирный служка в Дрохайте
Ринна – королевство в горах Черной Гряды
Рич – город и королевство
Роут – наставник Приюта Окаянных по зверологии
Рэмхайн – горы на севере Арданы
Рэмхайнская пустошь – заброшенные земли за рекой Чид
Священный Двор Вседержателя – резиденция Аты – главы Храма Нэйфа
Сейст – защитник Священного Двора
Синай – купец и казначей Приюта Окаянных
Сиона – воспитанница Приюта Окаянных
Сиочана – обособленное королевство между Черной грядой и Айслингом
Сиуин – город и одноименное королевство
Скин – стражник Приюта Окаянных
Скотный Двор – союз имни
Скриб – книгочей Приюта Окаянных
Слайбы – горный народ Черной Гряды
Слаут – городок в Фионе
Снежная пропасть – узкая пропасть, отделяющая Приют Окаянных от горного склона с запада
Сничта – жена Байрела
Сноки – один из народов Арданы
Снокис – город и одноименное королевство
Солады – северные народы
Спайред – город в королевстве Тэра
Спрай – стражник Приюта Окаянных
Сроун – брат Кройта
Стебли – крепость в горах Рэмхайн
Сырая Яма – овраг недалеко от Сиочаны, где скрыт алтарь Черной Троицы
Сэгат – священник, управляющий храмом или службой
Тайные ворота – проездная башня на северо-западном пределе Приюта Окаянных
Тайс – ключник Приюта Окаянных
Т́алэм – земля обетованная
Танай – прабабка Тиса, бабка Мэтт
Тарб – ашарский город в Глиняных увалах и самое большое торжище Арданы
Тарта – Тень Дайреда
Тасуил – (см. Дайред)
Тид – пожилой охранник в домике у Приюта Окаянных
Тимпал – город в королевстве Сиуин с особым статусом, резиденция Святого Двора Вседержателя
Тис – сын Мэтт зной teas
Типур – младший сын Байрела
Тогхай – посланник, избранный
Триус – приток Курсы
Туар – город на стрелке Курсы и Триуса
Тусус – старший сын Байрела
Тэйская арка – ущелье в Тэйи
Тэйя – королевство
Тэр – столица королевства Тэра
Уинер – мастер Приюта Окаянных
Умар – скотник в Дрохайте
Файп – старший сын Дабха Нимха
Фана – дочь Алаин
Фион – столица королевства Фиона
Фиона – королевство
Фир – имни высшего ранга
Флич – воспитанник Приюта Окаянных
Фомх – кузнец из-под Слаута
Фоскад – город-крепость маола
Фуар – старшина рыбаков Дрохайта
Фюата – Тень Дайреда
Хила – лекарь и повар Приюта Окаянных
Храм Нэйфа – Священный Двор Вседержателя
Храм Ожидания – Храм Ожидания Воли Всевышнего
Храм Очищения – Храм «невест Нэйфа»
Храм Присутствия – Храм поклонения Солнцу, как лику творца-вседержателя.
Храм Тасуила – древний храм айлов
Храм Черной Троицы – Храм Экраса, Фюаты и Тарты
Цветочный залив – часть моря Горм
Чанза – музыкальный инструмент
Черная Башня – древнее строение в Тэре, разрушившееся в мгновение смерти святого Нэйфа
Черная Гряда – горы на западе Арданы
Черные егеря – охотничий орден
Черный Круг – колдовской орден
Черный Храм – Собор на крови Святого Нэйфа, построенный на месте Черной Башни из ее камней.
Чид – левый приток Курсы
Чидское озеро – проточное озеро на реке Чид
Чуид – книгочей и переписчик
Эгрич – судья Священного Двора
Эдхар – королевство и город на северо-востоке Арданы
Эдхарский мост – древний мост, соединяющий Ардану и Оайлин
Эйад – свободный город
Экрас – Тень Дайреда
Эсала – люди, достигшие мудрости и силы
Юайс – наставник Приюта Окаянных по следоведению и противостоянию